Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 220 (всего у книги 343 страниц)

Макаров подошел к Ерасову. Мягко, но настойчиво взял его за плечи. И без видимых усилий отвел в сторону, как ребенка.

– Извините, господин лекарь. Ничего личного.

– Это незаконно! – Ерасов пытался вырваться, но куда ему против бывшего спецназовца. – Я вызову полицию! Охрану больницы!

– Вызывайте, – Ушаков кивнул своим людям. – Ломайте.

Двое охранников отошли на несколько шагов. Переглянулись. Кивнули друг другу.

Разбежались.

Удар!

ТРАХ!

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась внутрь. Верхняя петля вырвалась из косяка с треском рвущегося металла.

Охрана ввалилась в кабинет, занимая позиции. За ними вошел Ушаков и, расталкивая их, сделал шаг вперед.

Кабинет ультразвуковой диагностики был погружен в полумрак.

Единственным источником света был большой медицинский монитор, его зеленоватое сияние выхватывало из темноты сосредоточенное лицо Ильи и бледное, испуганное – Виолетты Пестряковой.

В тишине слышалось лишь тихое гудение аппарата и мерное попискивание кардиомонитора, подключенного к Максиму.

Илья стоял у кушетки, методично и плавно водя датчиком по смазанной гелем груди Максима.

Пестрякова стояла рядом, вцепившись в край стола. Она смотрела не столько на экран, сколько на дверь, ожидая неминуемого.

– А НУ ОТОШЕЛ ОТ МОЕГО СЫНА! – заорал Ушаков, хрустя кулаками.

Глава 14

Выбитая дверь висела на одной петле, в проеме толпились четверо амбалов-охранников, загораживая свет. Перед ними стояла разъяренная фигура Ушакова, а за ними маячил запыхавшийся Ерасов.

Я стоял у монитора, не отрывая взгляда от изображения.

На экране – сердце Максима Ушакова.

Четырехкамерный срез, парастернальная позиция по длинной оси. И то, что я видел, заставляло удивляться, тому, что мы все-таки вовремя взялись за этого парня.

– Постойте, ваше сиятельство, – сказал я, не поворачивая головы. Голос специально сделал спокойным, даже скучающим – как будто мы обсуждаем погоду, а не жизнь и смерть. – Прежде чем вы начнете тут все крушить, вызывать полицию и писать заявления в прокуратуру, я хочу, чтобы вы посмотрели на это.

Сейчас главное – удержать их внимание. Заинтриговать. Заставить их забыть про гнев и включить любопытство.

Я медленно, театрально развернул монитор так, чтобы изображение было видно всем. Яркость и контраст я уже отрегулировал заранее – картинка была идеальной, учебной. Я указал на экран.

– И если вы не верите мне – некомпетентному идиоту, как вы изволили выразиться полчаса назад, – то пусть посмотрит Мастер-целитель Ерасов. Александр Николаевич, если я не ошибаюсь? Шестой ранг, тридцать лет стажа в реаниматологии… Уж он-то должен это увидеть.

Я сделал ставку на психологию

Удар по самолюбию. Ерасов не сможет отказаться от такого прямого профессионального вызова. Его репутация, его авторитет перед подчиненными и влиятельным графом – все сейчас на кону. Он обязан посмотреть и вынести свой вердикт.

Ерасов, как я и ожидал, протиснулся мимо охранников. Подошел к монитору, недоверчиво прищурился.

Я специально для него переключил режим визуализации – сначала B-режим, для оценки анатомии, потом M-mode, чтобы оценить движение структур во времени.

– Что это за ерунда? – начал Ушаков, теряя терпение. – У моего сына травма головы! Вы сами час назад…

– Я ошибся, – перебил я его громко и четко. Хотя это трудно было назвать ошибкой. В момент моего осмотра Максима симптомов было недостаточно.

Это заявление заставило всех замолкнуть. Даже охранники перестали переминаться с ноги на ногу. Признать свою ошибку в такой момент, под таким давлением – это было равносильно самоубийству. Или… демонстрации абсолютной уверенности в новом диагнозе.

– То есть как – ошиблись? – судя по всему, его главный телохранитель, сделал шаг вперед, но Ушаков, удержал его жестом.

– В первоначальном диагнозе. Но УЗИ показывает совершенно другую картину. Гораздо более серьезную.

Я переключил на режим цветного допплера. Потоки крови на экране окрасились в яркие сине-красные тона, показывая их скорость и направление.

– У вашего сына, граф Ушаков, гипертрофическая кардиомиопатия. Обструктивная форма. ГКМП, если использовать медицинскую аббревиатуру.

Ерасов буквально прилип к экрану. Его глаза, до этого полные гнева, расширялись с каждой секундой.

– Ох ты ж ё… – выдохнул он. – Межжелудочковая перегородка… Она же… Господи…

– Что? Что там? – Ушаков попытался разглядеть изображение, но для неподготовленного человека это была просто черно-белая абстракция.

– Посмотрите сюда, – я указал курсором на экране. – Вот это – межжелудочковая перегородка. Стенка между правым и левым желудочками сердца. В норме ее толщина должна быть восемь-одиннадцать миллиметров. У вашего сына…

Я активировал измерительную функцию, провел линию от одного края стенки до другого.

– Двадцать семь миллиметров в базальном отделе. Двадцать пять в среднем сегменте. Это почти в три раза больше нормы!

– Асимметричная гипертрофия! – Ерасов водил пальцем по экрану, бормоча как в трансе. – Смотрите! Задняя стенка левого желудочка – всего двенадцать миллиметров! А перегородка – гигантская! Соотношение больше двух к одному! Классическая картина!

Он повернулся ко мне, и в его глазах больше не было враждебности – только смесь восхищения и профессионального восторга.

– Коллега Разумовский, вы абсолютно правы! Но это еще не все! Смотрите – систолическое движение передней створки митрального клапана!

Я переключил в M-режим через митральный клапан.

– SAM-синдром, – кивнул я. – Систолическое движение кпереди. Передняя створка в систолу присасывается к гипертрофированной перегородке.

– Что создает динамическую обструкцию выносящего тракта левого желудочка! – Ерасов был как ребенок, получивший новую игрушку. – Покажите градиент! Нужен постоянно-волновой допплер!

Я переключил режим, установил контрольный объем в выносящем тракте левого желудочка.

– Седая моя голова… – Ерасов схватился за голову. – Пиковый градиент восемьдесят шесть миллиметров ртутного столба! В покое! Это же тяжелая обструкция.

– Я ничего не понимаю! – взорвался Ушаков. – Говорите по-человечески! Что с моим сыном⁈ Какие градиенты⁈ Какие синдромы⁈

Фырк, который снова осмелел и выбрался из-под стола, хихикнул у меня на плече.

– Лекари и их птичий язык! Специально придумали, чтобы пациенты чувствовали себя идиотами и платили больше!

– Не совсем так, но доля правды в этом есть, – мысленно ответил я.

Я отложил УЗИ-датчик, вытер гель с груди Максима и повернулся к Ушакову. Теперь мне нужно было стать не диагностом, а переводчиком.

– Граф, давайте я объясню простыми языком. Представьте сердце как насос. Четыре камеры, которые последовательно сокращаются и перекачивают кровь.

Я показал на своей груди, рисуя в воздухе контуры.

– Правое предсердие принимает венозную, «отработанную» кровь от всего тела. Правый желудочек качает ее в легкие, чтобы насытить кислородом. Левое предсердие принимает эту свежую, обогащенную кислородом кровь из легких. И, наконец, левый желудочек – самая мощная мышца – качает ее под большим давлением по всему телу, к каждому органу, к каждой клетке.

– Это я понимаю. Дальше?

– Между правым и левым желудочками есть мышечная стенка – перегородка. В норме она должна быть тонкой и эластичной. У вашего сына эта стенка аномально, чудовищно толстая. Почти в три раза толще нормы. Это врожденное генетическое заболевание, которое передается по наследству.

– Но он же всегда был абсолютно здоров! Проходил все медкомиссии для спортивной секции! Никогда ни на что не жаловался!

– Потому что его молодой, сильный организм до поры до времени компенсировал этот дефект. Но сегодня…

Я сделал паузу для драматического эффекта, давая ему осознать весь ужас ситуации.

– Удар по голове вызвал сильнейший стресс. В кровь произошел мощнейший выброс адреналина и других стрессовых гормонов. Сердце начало биться чаще и гораздо сильнее. Но из-за утолщенной перегородки выход из левого желудочка, через который кровь должна поступать в аорту, резко сузился. Сердце пытается качать сильнее, а выход почти перекрыт.

Ерасов подхватил, видимо, не в силах молчать от профессионального азарта:

– И это спровоцировало острую левожелудочковую недостаточность! Отек легких! А потом, из-за кислородного голодания самого миокарда, – фибрилляцию желудочков! Блестящая, просто блестящая диагностика, коллега!

Он повернулся к Ушакову.

– Ваше сиятельство, лекарь Разумовский только что спас жизнь вашему сыну. Если бы мы продолжали лечить травму головы, упустив истинную причину…

– Он бы умер, – закончил я за него ровным, безэмоциональным тоном. – При следующем стрессе. Может, завтра, на экзамене. Может, через неделю, на тренировке. Но это случилось бы обязательно. Драка просто стала спусковым крючком для бомбы, которую он носил в своей груди с самого рождения.

Ушаков побледнел.

Его лицо из багрового стало пепельно-серым. Он медленно опустился на стул, который кто-то из охранников предусмотрительно подставил ему под колени.

– Вы хотите сказать… мой сын мог умереть в любой момент?

– Более того, – я посмотрел на Ушакова. – Вам повезло, что это случилось именно сегодня. Именно здесь. Именно сейчас.

– ПОВЕЗЛО⁈ – граф вскочил со стула, его глаза снова вспыхнули яростью. – Мой сын чуть не умер, а вы говорите – повезло⁈

– Да, повезло, – я ответил жестко, не отводя взгляда. – Потому что если бы не драка с Альбертом фон Штальбергом, если бы приступ не случился на приеме в доме барона, где я по чистой случайности оказался рядом, если бы я не удержал вашего сына на «Искре» до приезда скорой – он был бы мертв. Просто упал бы переживая расставание с девушкой или еще что-то и умер. И никто бы не понял, отчего.

Тишина.

– До приезда скорой? – Ерасов повернулся ко мне, его лицо выражало абсолютное неверие. – Вы держали пациента в состоянии фибрилляции желудочков на чистой «Искре» До приезда скорой?

– Больше десяти минут, – кивнул я.

– Это невозможно! – Ерасов схватился за голову. – Максимальное документированное время поддержания жизни «Искрой» при остановке сердца – три минуты! И то, Магистр-целитель после этого месяц в коме провел! Выгорание магических каналов четвертой степени!

– Ну, я не в коме, – я пожал плечами. – Правда, «Искра» выжжена подчистую. Даже легкое тепло не сгенерирую.

Фырк, невидимый для остальных, встал на задние лапки на моем плече, гордо выпятив свою пушистую грудь.

– Вот он какой, мой двуногий! Герой! Спаситель! Десять минут держал! Рекорд мира! Нужно в Книгу рекордов Гильдии записать!

Шипа, наблюдавшая со стороны с невозмутимым видом, фыркнула.

– И чуть не умер при этом. Я чувствую – твои магические каналы на волоске от полного, необратимого выгорания. Еще немного, и стал бы магическим инвалидом навсегда.

– Знаю, – мрачно согласился я. – Но выбора не было.

– Как вы это сделали? – Ерасов смотрел на меня с благоговением. – Это же за гранью человеческих возможностей!

– Адреналин. Упрямство. И четкое понимание, что если я отпущу – парень умрет.

– Так а что теперь? – голос Ушакова был надломленным, полным страха. Он смотрел то на меня, то на Ерасова. – Это лечится? Нужна операция? Пересадка сердца?

Я переглянулся с Ерасовым. Тот едва заметно кивнул – мол, давай, объясняй, у тебя лучше получается.

– Граф Ушаков, – я присел на край кушетки, потому что сил становилось все меньше. – Я буду с вами предельно честен. Гипертрофическая кардиомиопатия неизлечима. Это генетическое заболевание, мутация в генах, которые кодируют белки сердечной мышцы. Мы не можем изменить генетику. Пока не можем.

Лицо Ушакова стало серым. Руки, лежавшие на коленях, задрожали.

– То есть мой сын… обречен?

– НЕТ! – я поднял руку, мой голос стал тверже. – Не обречен. Совсем нет. При правильном, постоянном лечении люди с ГКМП живут долгую, практически полноценную жизнь. Да, с определенными ограничениями. Да, под постоянным наблюдением. Но живут.

– Что… что нужно делать?

Ерасов подошел ближе, включился в разговор, его голос был уже не голосом разгневанного администратора, а голосом опытного реаниматолога.

– Первое – медикаментозная терапия. Пожизненная. Бета-блокаторы – это препараты, которые снижают частоту сердечных сокращений и их силу. Сердце начинает работать спокойнее, экономнее. Это уменьшает обструкцию выносящего тракта и снижает риск аритмий.

– Конкретно – бисопролол или метопролол, – добавил я. – Начнем с малых доз, будем медленно титровать под контролем ЧСС и артериального давления.

– Второе – антиаритмические препараты при необходимости, – продолжил Ерасов. – Амиодарон или соталол. Для профилактики жизнеугрожающих нарушений ритма.

– Третье, и самое важное, – я поднял палец. – Имплантация кардиовертера-дефибриллятора. ИКД.

– Это что, как кардиостимулятор? – хмуро спросил Ушаков.

– Похоже, но намного умнее, – объяснил я. – Кардиостимулятор нужен, когда сердце бьется слишком медленно. А ИКД – это ваша страховка от внезапной смерти. Устройство размером со спичечный коробок имплантируется под кожу, обычно под левую ключицу. От него идут тонкие электроды прямо в камеры сердца.

Пока я объяснял, Ерасов нашел на планшете изображение ИКД и показывал графу схему.

– ИКД постоянно мониторит сердечный ритм, – говорил он. – Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И если, не дай бог, снова начнется опасная аритмия – желудочковая тахикардия или фибрилляция – устройство автоматически нанесет спасительный электрический разряд. Как дефибриллятор, только внутренний. Мгновенно и без посторонней помощи.

– Это… это больно? – дрогнул граф.

– Пациент может почувствовать удар, если будет в сознании, —кивнул я. – Как сильный толчок в грудь. Неприятно, но это спасает жизнь.

– Это персональный реаниматолог, который всегда с тобой, – добавил Ерасов с ноткой восхищения в голосе. – Гениальное изобретение. Оно уже спасло тысячи жизней.

– И… он сможет жить нормальной жизнью? – в голосе Ушакова появилась слабая, дрожащая нотка надежды.

– С ограничениями, – я решил быть честным до конца. Нельзя давать ложных обещаний. – Никакого профессионального спорта. Никаких соревнований, пиковых нагрузок, где пульс зашкаливает. Физическая активность – только умеренная, под постоянным контролем частоты сердечных сокращений. Теннис, фехтование – придется забыть. Навсегда.

Лицо Ушакова снова помрачнело.

– Но учиться, работать, путешествовать – все это абсолютно возможно, – поспешил добавить Ерасов, подхватывая мою мысль. – Создать семью, иметь детей – тоже. Правда, детей нужно будет обязательно обследовать, болезнь, как сказал коллега Разумовский, наследственная.

– Вероятность передачи каждому ребенку – пятьдесят процентов, – уточнил я. – Аутосомно-доминантный тип наследования.

– Многие известные и очень успешные люди живут с ГКМП, – сказал Ерасов. – Просто не афишируют. Политики, крупные бизнесмены, даже артисты. При правильной, пожизненной терапии и соблюдении рекомендаций продолжительность жизни практически не отличается от здоровых людей. Главное – знать своего врага в лицо. А вы теперь его знаете. Благодаря этому молодому человеку.

Ушаков долго молчал.

Он смотрел на сына, лежащего без сознания на кушетке. На его бледное, почти детское лицо. Потом медленно повернулся к своей охране, которая все это время неподвижно стояла у выломанной двери.

– Выйдите.

– Но, граф… – начал было начальник охраны.

– ВСЕ ВОН! – рявкнул Ушаков. – НЕМЕДЛЕННО!

Охранники, привыкшие к такому тону, переглянулись и молча вышли в коридор, плотно прикрыв за собой остатки двери. В кабинете остались только мы вчетвером – я, Ерасов, Ушаков и Пестрякова, которая все это время тихо стояла у стола, наблюдая за происходящим.

Ушаков подошел к сыну. Взял его за руку. Максим был все еще без сознания – последствия седации после реанимационных мероприятий.

– Это мой единственный сын, – сказал граф тихо, почти шепотом, ни к кому конкретно не обращаясь. – Единственное, что у меня осталось после смерти жены.

Он погладил Максима по волосам. Жест был неожиданно нежным, почти трепетным для такого жесткого, властного человека.

– Мария умерла три года назад. Рак яичников. Четвертая стадия. Метастазы везде – печень, легкие, кости. Я возил ее по лучшим клиникам мира. Германия, Швейцария, Израиль, США. Потратил миллионы. Буквально миллионы. Не в переносном смысле. Экспериментальные методы, таргетная терапия, иммунотерапия… Все без толку.

Его голос дрогнул.

– Она умерла у меня на руках. В хосписе. Под морфином, потому что боль была невыносимой. Последнее, что она сказала мне, было: «Береги Максима».

Ушаков медленно повернулся к нам. В его глазах больше не было гнева. Только бездонная усталость и боль.

– Если бы Максим умер… Если бы я потерял и его… Мне незачем было бы жить. Понимаете? Совсем незачем. Деньги, власть, положение – все это ничто, просто пыль, если у тебя нет семьи.

– Понимаю, – тихо кивнул я.

Еще как понимаю.

Фырк неслышно перебрался с аппарата мне на плечо и прижался теснее к шее. Ему тоже было грустно.

– Лекарь Разумовский, – Ушаков шагнул ко мне и протянул руку. – Илья, если позволите. Простите меня. Я вел себя как последний мудак. Оскорблял вас, унижал, называл недоучкой, угрожал судом, тюрьмой…

Я пожал его руку. Крепкое, искреннее рукопожатие.

– Забыли, граф. Вы защищали сына. Любой отец на вашем месте поступил бы так же. Или даже жестче.

– Нет, не любой. Нормальный человек слушал бы лекарей. Доверял бы профессионалам. А я… я чуть не помешал вам поставить правильный диагноз. Если бы не ваша настойчивость, если бы вы сдались…

– Я никогда не сдаюсь, когда речь идет о жизни пациента, – сказал я твердо. – Это принцип.

– И еще, – Ушаков криво улыбнулся. – Получается, драка с молодым фон Штальбергом… спасла Максиму жизнь? Если бы не она, мы бы никогда не узнали о болезни?

– Именно так. Альберт фон Штальберг, сам того не зная, спас вашего сына. Спровоцировал кризис в контролируемых условиях, где была возможность оказать ему помощь.

– Парадокс, – покачал головой Ушаков. – Чуть не убил и одновременно спас.

Он помолчал, потом добавил:

– Я прослежу, чтобы с Альбертом ничего не случилось. Никакого уголовного дела не будет. Более того – я извинюсь перед ним и бароном. Это я спровоцировал ту ссору.

– Это будет правильно, – кивнул я.

– Коллега Разумовский, – Ерасов подошел ко мне и протянул руку. – Позвольте выразить вам свое профессиональное и человеческое восхищение. Это была блестящая, просто гениальная диагностика. Я бы никогда не додумался проверить сердце при такой явной черепно-мозговой травме.

– Туннельное зрение, – я пожал его руку. – Профессиональная деформация. Бывает со всеми, даже с лучшими. Мы видим очевидное и перестаем искать скрытое.

– Нет, не со всеми. У вас особый дар. Ваши баллы на квалификационном экзамене – это не случайность. Это признак гения.

Если бы он знал, что мой «гений» – это просто опыт из прошлой жизни, помноженный на знания медицины XXI века… Для них это магия, для меня – рутина.

– И еще, – Ерасов понизил голос. – Десять минут поддержания жизни «Искрой»… Это за гранью возможного. Как вы это сделали?

– Не знаю. Пока не знаю, – ответил я. – Адреналин, упрямство. И четкое понимание, что если я отпущу – парень умрет. А это недопустимо.

– Вы герой, коллега. Настоящий герой. И я сочту за честь пропустить с вами стаканчик чая.

– Александр Николаевич, – я посмотрел на него сверху вниз, – я надеюсь, у Виолетты Архиповны не будет проблем из-за всего этого? Погоня по больнице, сломанная дверь…

Ерасов махнул рукой.

– Не беспокойтесь. С дверью я разберусь сам. Спишу на аварийную ситуацию. Экстренная транспортировка пациента в критическом состоянии. А Пестрякова… – он посмотрел на нее с уважением. – Она показала себя настоящим лекарем. Не побоялась нарушить протокол ради спасения жизни. Это дорогого стоит.

Пестрякова покраснела от похвалы.

– Я просто… просто чувствовала, что мы делаем правильное дело.

– И чувство вас не обмануло, – кивнул Ерасов. – Я попрошу главврача, что поблагодарили. И может быть дали повышение. Такие лекари нам нужны.

Я встал, потянулся. Тело ныло от магического истощения, в глазах плыли черные точки.

– Если позволите, я пойду. Вы теперь знаете диагноз, знаете план лечения. Максим в надежных руках.

– Лекарь Разумовский! – окликнул меня Ушаков.

Я обернулся у двери.

– Спасибо. За сына. За урок смирения. За все.

– Не за что, граф. Я просто делал свою работу.

– Нет, – он покачал головой. – Вы делали гораздо больше. Вы боролись за чужую жизнь так, будто это была ваша собственная. Это большая редкость в наше время.

Я кивнул и вышел в коридор.

За спиной остался мир, который я только что перевернул с ног на голову. Враги стали союзниками, ненависть сменилась благодарностью.

Я чувствовал себя выжатым, как лимон, но на душе было странное, тихое умиротворение. Я сделал все, что мог. И даже больше.

За мной вышла Пестрякова. Мы молча пошли к лифту. Охрана Ушакова, до этого стоявшая стеной, расступилась, провожая нас взглядами.

Только когда двери лифта закрылись, отрезая нас от внешнего мира, Пестрякова заговорила:

– Я все еще не могу поверить, что мы это сделали. Погоня по больнице, выломанная дверь, похищение сына министра…

– Спасение пациента, – мягко поправил я.

– Да, конечно. Спасение.

– Можно личный вопрос?

– Валяйте.

– Почему вы не бросили все? В лифте, когда за нами гнались Ерасов и Ушаков. Вы могли просто сказать – я лекарь, выполняю свой долг, а дальше что хотите со мной делайте. А я бы подтвердила. Свалили бы всю юридическую ответственность на меня. Я – штатный сотрудник этой больницы. Мне бы грозило увольнением, но не тюрьмой. А вас могли обвинить во всем.

Она не понимает, что если идешь, то нужно идти до конца. В любой ситуации. Особенно когда знаешь, что ты прав и правда на твоей стороне. Если бы Ушаков нас тогда поймал, он бы и слова не дал сказать. Таким людям нужно все доказывать делом.

– Знаете, Виолетта Архиповна, есть моменты, когда ты четко понимаешь – это твой шанс. Шанс спасти жизнь. Не чей-то другой, а именно твой. И если ты упустишь его из-за трусости, формальностей или желания подстраховаться – ты себе этого никогда не простишь. Будешь просыпаться по ночам и думать: «А что, если бы я тогда рискнул?».

Она кивнула.

– Я тоже это почувствовала. Всю эту безумную гонку у меня было стойкое ощущение правильности происходящего. Как будто мы делаем именно то, что должны.

Лифт приехал на третий этаж. Мы вышли.

– А ведь это и есть суть нашей работы – спасать жизни, – продолжила Пестрякова, пока мы шли по тихому коридору. – Мы иногда забываем об этом. Погрязаем в бумагах, отчетах, протоколах. Целительство превращается в конвейер – принял, назначил, выписал. А сегодня…

Она улыбнулась.

– Сегодня вы вдохнули жизнь в эту рутину. Напомнили, зачем мы все здесь. У меня всегда все было по порядку, под контролем, строго по инструкции. Двенадцать лет одно и то же. Скучно, но спокойно, стабильно. А тут – адреналин, погоня, настоящее спасение! Как в кино про лекарей!

– Только в кино не показывают последствия, – усмехнулся я. – Магическое истощение, почти выгоревшие каналы, трясущиеся руки…

– Зато показывают героев. А вы сегодня – герой. Без всяких преувеличений.

Герой с невидимым бурундуком на плече и призрачной кошкой в свите. Специфический набор.

Фырк важно выпятил свою пушистую грудь.

– Слышал, двуногий? Ты герой! А я – верный спутник героя! Санчо Панса при Дон Кихоте! Ватсон при Холмсе!

Шипа, бесшумно шедшая рядом, фыркнула.

– Скорее Моська при слоне. Которая обделалась от страха, увидев меня.

– Я не обделался! Я произвел стратегическое отступление для перегруппировки сил!'

– Ага, со скоростью звука и мысленными воплями «Мамочка!»

– Тихо вы оба, – осадил их я.

Мы вошли в палату триста двенадцать.

Барон фон Штальберг сидел на кровати, полностью одетый – идеально завязанный костюм, галстук, даже блестящие запонки на манжетах.

Вероника находилась в кресле у окна, нервно теребя край своего вечернего платья. Атмосфера в комнате была наэлектризована ожиданием.

Как только я переступил порог, она вскочила.

– Илья! Наконец-то! – она бросилась ко мне, ее глаза были полны тревоги. – Ну что⁈ Что там⁈ Все в порядке⁈ Мы тут уже извелись! Барон уже хотел звонить главврачу!

– Все хорошо, – я поднял руки в успокаивающем жесте и, несмотря на дикую усталость, улыбнулся. – Диагноз поставлен, лечение назначено, парень будет жить. Можем ехать домой.

– Как же хорошо! – Вероника обняла меня, крепко прижавшись.

Я обнял ее в ответ, вдыхая запах ее волос.

Только сейчас, в тепле ее объятий, я почувствовал, насколько был напряжен. Словно стальная пружина, сжатая до предела, наконец-то начала медленно разжиматься.

Весь адреналин, вся концентрация, вся воля, которые держали меня на ногах последние часы, ушли, оставив после себя лишь всепоглощающую усталость. Я чуть не пошатнулся, но Вероника, почувствовав это, обняла меня еще крепче, поддерживая.

– Эй, двуногий, ты сейчас прямо на нее рухнешь! – обеспокоенно пискнул Фырк у меня в ухе. – Может, присядешь? Или лучше приляжешь?

– Держусь, – мысленно ответил я, опираясь на Веронику. – Но ты прав. Батарейка на нуле.