Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 127 (всего у книги 343 страниц)

Вечером семнадцатого марта Шелленберг вернулся в свою комнату в гостинице. На столе лежал конверт. Без обратного адреса и марки. Вскрыл его. Внутри записка: «Информация подтвердилась. Завтра, 12:00, кафе на Фридрихштрассе. Жду». Подписи не было.

В указанное время «Гринберг» был в кафе. Вольф уже сидел за столиком, перед ним стояла дежурная чашка кофе. Когда его «швейцарский» визави опустился напротив, британский агент немедленно перешел к делу:

– Ваша информация оказалась подлинной. Указанные грузы действительно прошли через указанные пограничные пункты. Это укрепляет ваше реноме в наших глазах.

– Значит, вы готовы работать со мной?

– Я готов дать вам шанс, – ответил Вольф, – но теперь мне нужно нечто более серьезное. – Он подвинул к Шелленбергу конверт. – Здесь – адрес. Завтра в это же время вы должны быть в указанном доме. Там вы встретите человека, который расскажет вам, что нужно делать.

– Что за человек?

– Вы узнаете, когда придете. Пока запомните, если вы провалите задание, то потеряете все. Если выполните – сможете начать новую жизнь.

Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет. 17 марта 1942 года.

Президент Рузвельт сидел в инвалидном кресле, слушая доклад начальника штаба Джорджа Маршалла. Карта Восточной Европы висела на стене, и на ней были отмечены все страны, участвующие в учениях.

– Они проводят масштабные маневры, сэр, – заговорил генерал. – Жуков лично координирует действия восточноевропейских армий. Мы получили данные о том, что они отрабатывают наступление на глубину до ста километров.

– И какова наша реакция, Корделл? – спросил Рузвельт у присутствующего государственного секретаря.

– Мы готовим ноту протеста, господин президент, – ответил тот, – но, боюсь, это не остановит русских. Они создают новый военный блок, и мы не можем этому помешать.

– А что говорят наши европейские союзники?

– Они тоже обеспокоены. Особенно французы и англичане, которые боятся, что Жуков может использовать эти учения как прикрытие для реального наступления на демократию.

– Это было бы безумием, – сказал Рузвельт.

– Возможно, – откликнулся Маршалл, – но Жуков не безумец. Он прагматик. И он показал нам, на что способен.

Президент подкатил кресло к карте.

– Мы должны усилить наше присутствие в Европе, – сказал он. – Перебросить дополнительные силы в Англию. Показать, что мы не собираемся уступать.

– Это может спровоцировать Советы, – предупредил генерал.

– Это также может их остановить, – ответил Рузвельт.

– Не забудьте, сэр, что у них есть атомные бомбы и ракеты, способные их доставить как минимум – к Лондону.

Полигон под Франкфуртом-на-Одере. 17 марта 1942 года.

По полигону пронесся гул. Танки завели моторы, высыпавшая из палаток пехота строилась в колонны. Прожекторы по условиям учений не зажигали. Части, которым предстоит отбить контратаку условного противника, должны были выдвинуться скрытно.

Почти в кромешной темноте рокотали моторы и лязгали гусеницы. Прикрытые колпаками с щелевидными визорами фары были единственными источниками освещения на полигоне. Не считая того, что должны будут сбросить бомбардировщики Сталина-сына.

Я вышел из бункера, поднялся на невысокий холм, откуда был виден центр полигона. Внизу, в темноте, угадывались силуэты движущихся машин. Для ориентации экипажей использовались комплекс «Дудка» и комплект светосигнальных подсветочных приборов.

Пехота двигалась цепями, растянувшись на сотни метров. Где-то слева, у лесной опушки, застрекотали пулеметы – это чехи отрабатывали отражение ночной атаки условного противника. Стреляли, понятно, по мишеням на стрельбище.

– Что со связью, Герман Капитонович? – спросил я у подошедшего Маландина.

– Работает штатно, товарищ маршал. Начальник связи Шабалин устранил имеющиеся недостатки.

– Хорошо. Что пехота?

– Польские батальоны вышли на исходные позиции. Чехи на флангах, венгры в резерве. Народная полиция ГДР закрепилась на плацдарме.

Внизу, на поле, начало разворачиваться основное действо. По сигналу с командного пункта венгерская артиллерия открыла огонь по установленным заранее мишеням. Снаряды рвались где-то в глубине полигона, освещая на мгновение темноту оранжевыми вспышками.

– Венгры бьют по площадям, – заметил начальника штаба. – Ночью точность падает, но они держат коридор.

– Это нормально, – ответил я. – Для первого раза неплохо.

В двадцать три сорок поступил доклад от чехословацких мотострелков. Они обнаружили условного противника на правом фланге и вступили в боевое соприкосновение. Я подошел к карте, разложенной на длинном столе, и посмотрел, где находятся их позиции.

– Передайте чтобы держали оборону, не давая противнику прорваться к центру.

Через десять минут польские танки пошли в обход – они должны были ударить во фланг условному противнику и отрезать ему пути отхода. Я слышал в наушниках голоса командиров, которые на нескольких языках координировали свои действия. Связь и впрямь работала.

К часу ночи учения достигли пика. Венгерская артиллерия палила холостыми, чехи отбивали атаки советских частей, поляки маневрировали на флангах. Немецкая народная полиция, закрепившись на плацдарме, держала центр. Все двигалось, все работало.

В два тридцать я отдал приказ на завершение активной фазы. Танки и пехота начали отходить на исходные позиции. Артиллерия прекратила огонь. На полигоне устанавливалась тишина, только ветер гулял по полигону и где-то вдалеке угасали последние отблески пожаров.

– Первая фаза ночных учений завершена, товарищ командующий, – доложил Маландин, когда я вернулся на КП. – Все части на позициях. Потерь нет.

– Хорошо, Герман Капитонович, – ответил я. – Завтра утром подведем итоги и перейдем к следующему этапу.

Связь работала, артиллерия била уверенно, пехота маневрировала без сбоев. Ночные учения показали, что мы можем действовать в темноте, но никто, кроме меня, Василия Иосифовича Сталина не знал о готовящемся сюрпризе.

Все правильно. Настоящая война не знает расписания. И мы должны были быть готовы к этому. Я сидел за своими записями, когда вошел Грибник. В руках у него была папка с донесениями из Лондона, Вашингтона и Парижа.

– Товарищ маршал, предварительная реакция Запада на учения, – доложил он.

Я взял папку, открыл. Пробежал глазами. Учения «Братство по оружию» еще не закончились, а наши вчерашние союзники уже заготовили формальные ноты протеста, заявления о «обеспокоенности», требования «разъяснений». Так и должно было быть.

– Наши западные «друзья» всеми силами пытаются нам доказать, что растеряны и не знают, что делать, – сказал я, откладывая папку. – Видят, что мы создаем новый военный союз, они понимают, что силой нас не остановить, значит, будут действовать иначе.

– Они могут попытаться усилить свое присутствие в Европе, – заметил начальник особого оперативного отдела ОКС.

– Обязательно попытаются, – сказал я. – Правда, для этого тем же американцам придется нарастить свой военный потенциал, а это не просто сделать в условиях мира. А британцы скоро огребут проблемы в колониях. Ведь на успехи СССР смотрит весь мир…

И в это время вспышка озарила полнеба, а почва под ногами вздрогнула, словно началось землетрясение. Одновременно с этим оглушительный грохот раскатился по окрестностям не только полигона, но и ближайших населенных пунктов.

Глава 22

Я поднялся из-за стола и вышел из бункера. В лицо ударил горячий ветер, полный запаха гари и озона. Над полигоном, там, где еще минуту назад было темное небо, медленно поднимался огненный шар.

Он был ослепительно ярким, но быстро угасал, превращаясь в клубящееся облако, подсвеченное снизу отблесками пламени. Вокруг – ни звука. Только ветер, который вдруг стал горячим и сухим, и далекий гул, затихающий за горизонтом.

Грибник, вышедший следом, замер, глядя на небо.

– Товарищ маршал, что это? – спросил он, и в голосе его, обычно спокойном, послышалось напряжение.

– Это завершающая стадия учений, – ответил я. – Имитация атомного взрыва. Мы должны были показать нашим союзникам, что у нас есть оружие, способное остановить любого противника. И мы показали.

– Имитация? – переспросил он.

– Да. Сброшенные на парашютах с определенным интервалом термитные заряды. Василий Иосифович прекрасно провел операцию. Свет, звук, ударная волна – все как настоящее. Только радиации нет.

Из бункера начали выходить офицеры. Поляки, чехи, венгры, немцы – они стояли, задрав головы, и молча смотрели на затухающий огненный шар. Некоторые пожилые военные в открытую осеняли себя крестом.

Я видел их лица в отблесках догорающего пламени – они были бледны, но в глазах у них не было страха. Только уважение. И понимание того, что они теперь часть силы, с которой придется считаться.

– Товарищ маршал, – обратился ко мне польский генерал Сверчевский, – это было… впечатляюще. Неужели это настоящее оружие?

– Настоящее, – не покривив душой, ответил я. – У нас есть такие заряды. И мы готовы их применить, если потребуется защитить наши страны.

– Я понимаю, – с улыбкой кивнул он.

– Товарищ маршал, это было несколько неожиданно, – признался румынский генерал Георгиу-Деж, – теперь я точно знаю, что мы не ошиблись, выбрав этот путь.

Венгерский генерал Фаркаш, стоявший чуть поодаль, подошел ближе. Он выглядел мрачным, уж не знаю, какие мысли вертелись в его голове.

– Мы должны быть готовы к тому, что Запад не оставит все это без внимания, – сказал он.

– Пусть знают, – ответил я. – Мы не боимся их реакции. Мы готовы к диалогу, но мы готовы и к другому.

Я повернулся к Маландину:

– Передайте Василию Иосифовичу, что я им доволен и прошу представить к наградам экипажи участвующих в операции бомбардировщиков.

– Есть, товарищ командующий.

Я снова поднял глаза к небу. Огненный шар уже расплылся, оставив лишь светящееся облако, медленно таявшее в ночи. Понятно, что имитация атомного взрыва это не сам атомный взрыв, но и она напомнит Западу, у кого на руках главные козыри в холодной войне.

Берлин. 17 марта 1942 года.

В гостинице Шелленберг заперся в номере, задернул шторы, включил настольную лампу и открыл конверт. Внутри был обычный лист бумаги с адресом: «Лейпцигер-штрассе, 17, третий этаж, квартира 11». Никаких пояснений. Только время встречи в 20:00.

Он сжег записку в пепельнице, подождал, пока бумага превратится в пепел, и смыл его водой. Затем сел на кровать и задумался. Адрес не говорил ему ничего. Квартира могла быть явкой, местом встречи или ловушкой.

В половине восьмого вечера «Гринберг» вышел из гостиницы. Он шел пешком, нигде не задерживаясь, стараясь не привлекать внимания. На Лейпцигер-штрассе остановился у старого дома с облупившимся фасадом.

Сверился с адресом. Поднялся на третий этаж, постучал в квартиру с номером «11». Дверь открыл мужчина лет пятидесяти, в поношенном костюме. Оглядел пришедшего с ног до головы, потом сказал:

– Вы от доктора Вольфа?

– Да.

– Проходите.

Незнакомец пропустил Шелленберга в квартиру. Внутри пахло пылью и старыми книгами. Сотрудник советской разведки опустился на стул, на который ему указал хозяин. Тот закрыл дверь и сел напротив.

– Моя фамилия Рихтер, – сказал он. – Вольф говорил, что вы были завербованы советской разведкой и хотите перейти на нашу сторону. Надеюсь, вы не ведете двойную игру.

– Не веду, – ответил «Гринберг».

– Не уверен, хотя Вольф за вас и ручается, – ответил Рихтер. – Посмотрим, как вы себя поведете в Соединенных Штатах.

– В США? – переспросил Шелленберг, не веря своим ушам. – Вы собираетесь меня переправить за океан?

– Да, вы не ослышались, – кивнул его собеседник. – И это единственный вариант нашего дальнейшего сотрудничества. Вольф считает, что вы слишком ценны, чтобы рисковать вами здесь, в Европе. В Германии вас могут рано или поздно вычислить. В Швейцарии вы были бы слишком заметны. В США сможете работать под новой легендой.

– И что я буду делать в этой стране?

– То, что вы умеете лучше всего. Консультировать. У вас есть знания, которые нужны нам. Вы знаете структуру не только немецкой, но и советской разведки, методы работы, слабые места. Вы будете работать в аналитическом отделе, под контролем, но в комфортных условиях.

«Гринберг» слушал его внимательно, пытаясь понять, в чем подвох. Что это? Новая более хитрая проверка или переход операции на следующий уровень? Стать сотрудником одной из разведывательных структур США слишком соблазнительный вариант, чтобы быть правдой.

– Когда я должен буду отправиться? – спросил он.

– Через неделю. Документы уже готовы. По ним, вы сотрудник швейцарской фирмы, направленный в командировку. В Нью-Йорке вас встретят.

– У меня есть возможность отказаться?

– Нет, – ответил Рихтер. – Вы не в том положении, чтобы выбирать.

Шелленберг помолчал, затем сказал:

– В таком случае, я согласен.

Собеседник протянул ему конверт.

– Здесь билет на американский пароход, который через семь дней отчалит в Гамбурге, документы и адрес явки в Нью-Йорке. Там и получите дальнейшие инструкции.

Берлин, вокзал. 20 марта 1942 года.

Литерный поезд подошел к перрону точно по расписанию, о котором было известно только Грибнику и мне. Паровоз, тяжело дыша, выпустил облако пара и замер. Я стоял на перроне, за мной – Маландин, Грибник и несколько генералов ОКС.

Охрана оцепила вокзал за час до прибытия. Над зданием развевались красные флаги, но от оркестра пришлось отказаться. Инструкция, пришедшая из наркомата государственной безопасности, требовала привлекать к визиту как можно меньше внимания.

Бронированный вагон остановился напротив меня. Дверь открылась, и первым на перроне появился Поскребышев, личный секретарь вождя. Следом вышел народный комиссар иностранных дел Молотов, и только затем в двери вагона показался товарищ Сталин.

Он был в простой шинели без маршальских погон. На голове обыкновенная фуражка. Начальник его личной охраны Власик, протянул вождь руку, чтобы помочь ступить на перрон, но тот проигнорировал ее и сам спустился по ступеням. Я шагнул вперед.

– Здравствуйте, товарищ Сталин! – обратился к вождю, приложив руку козырьку. – Добро пожаловать в Берлин!

Он пожал мою руку. Выглядел усталым. Не удивительно. Лет Верховному главнокомандующему было уже немало, да и дальние переезды утомляют. Тем более, что маршрут был выстроен таким образом, чтобы сбить со следа любых возможных диверсантов.

– Здравствуйте, товарищ Жуков, – сказал вождь. – Как дела в Берлине?

– Порядок, товарищ Сталин. Город восстанавливается. Промышленность налаживается. Только что завершили совместные с союзниками учения.

Он кивнул и двинулся вдоль роты почетного караула, приветствуя бойцов и офицеров благожелательными кивками. В сопровождении охраны, мы прошли в здание вокзала, разумеется, пустого в этот час, потом пройдя через служебный выход, сели в мой автомобиль.

– Ну, показывайте, какие апартаменты вы мне выделили, – шутливо произнес вождь.

Берлин. 20 марта 1942 года.

Шелленберг не сразу сообщил своему новому руководству о том, что резидентура противника переправляет его в США, только на третий день, находясь на службе, он снял трубку телефона и набрал номер конспиративной квартиры.

– Говорит Гринберг, – сказал он, когда с той стороны откликнулись. – Должен сообщить, что скоро уезжаю в командировку.

– Хорошо, – ответил голос на том конце провода. – Желаю удачи!

Шелленберг повесил трубку. Кодовые слова были сказаны. Теперь оставалось только ждать. Через час он уже сидел в машине, которая везла его в пригород. Водитель долго петлял по улицам, проверяя, нет ли хвоста.

Наконец, устремился к городской окраине. Еще через двадцать минут машина остановилась у старого особняка в Шарлоттенбурге. «Гринберг» вышел, и сразу направился в дом, где его уже ждал Грибник.

– Докладывайте, – сказал начальник особого оперативного отдела, едва собеседник опустился перед ним в кресло.

– Меня отправляют в США, – ответил Шелленберг. – Некто Рихтер, видимо, американский резидент, сказал, что я слишком ценен, чтобы оставлять меня в Европе. Мне предложили работу в аналитическом отделе одной из американских разведок. В какой именно, пока не знаю. По легенде я сотрудник швейцарской фирмы. На мое конспиративное имя куплен билет на пароход отплывающий из Гамбурга двадцать четвертого марта.

– Документы они вам, разумеется, уже сделали, – произнес старший майор государственной безопасности.

– Да, вот они.

– Любопытно, – проговорил Грибник, полистав паспорт и удостоверение сотрудника швейцарской часовой фирмы, выданные на имя Вальтера Гринберга. – Если вы сможете внедриться в американские разведывательные структуры, мы сможем получить доступ к информации, которую вряд ли сможем добыть иначе.

– Я готов сделать все, что от меня зависит.

– Больше никаких контактов с нами до отъезда. Спокойно внедряйтесь на новом месте. Как только убедитесь, что прошли все проверки, которые вам обязательно устроят, дадите нам об этом знать.

– Каким образом?

Начальник особого оперативного отдела ОКС протянул ему конверт.

– Здесь деньги и инструкция по выходу на связь. Инструкцию заучите наизусть и уничтожьте. Сумма оформлена как выплата жалования в берлинском отделении Красного Креста. Удачи вам, товарищ Шелленберг.

Тот выпрямился.

– Служу Советскому Союзу!

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 21 марта 1942 года.

На следующий день, отдохнув от поездки, товарищ Сталин прибыл в штаб ОКС. Там он выслушал доклад Маландина о недавних учениях союзных войск. Я в свою очередь доложил о том, что мы успели сделать для создания Комитета Освобождения Европы.

– Завтра мы начнем переговоры с правительством товарища Пика, – сказал вождь. – Будем налаживать полноправное сотрудничество с Германской Демократической Республикой… А пока что, товарищ командующий Оккупационными силами, будьте любезны пригласить полковника Сталина и подполковника Джугашвили. Я хотел бы с ними поговорить.

– С глазу на глаз, товарищ Сталин? – уточнил я.

– Нет, о семейных делах мы с ними потолкуем после, – сказал он. – Сейчас я бы хотел побеседовать с ними, как с офицерами. Так что ваше присутствие, Георгий Константинович, желательно… Кстати, как вы оцениваете этих офицеров?

– Исключительно с положительной стороны, товарищ Сталин.

– Тогда вызовите.

Я отправил Трофимова за сыновьями вождя, которые продолжали нести службу в штабе, но в других его отделениях. А пока Зиночка накрыла нам стол в комнате отдыха. Мы с Иосифом Виссарионовичем пили чай, когда прибыли Сталин-младший и Джугашвили.

– Ну что, рассказывайте, чего достигли под крылом нашего легендарного полководца, – сказал вождь, едва приглашенные офицеры доложились.

Яков Джугашвили заговорил первым. Он был старше брата на четырнадцать лет и выглядел куда солиднее в форме подполковника артиллерии, да еще и с орденом Красного Знамени на груди.

– По приказу командующего ОКС РККА в Германии, товарища Жукова, назначен начальником артиллерии, товарищ Сталин! – четко доложил он.

– Жуков тебя хвалит, – сказал вождь. – Это хорошо. Служи дальше. Артиллерию, не смотря на успехи наших ракетчиков, ничто не заменит. Верно, Яков Иосифович?

– Верно, товарищ Сталин.

– То-то… А у тебя, Василий, как дела?

– Служу, товарищ Сталин, но лучше пусть об этом скажет мой непосредственный начальник.

– Это правильно, Василий, – одобрил отец. – Советского офицера отличает скромность. Это царские золотопогонники хвастались своими успехами, особенно, перед бабами…

– Я поручил Василию Иосифовичу командовать противовоздушной обороной ВВС на время подготовки учений союзных армий, – сказал я. – Он также успешно выполнил специальное задание командования.

– Хотите сказать, Георгий Константинович, что полковнику Сталину можно присвоить очередное звание? – без тени иронии осведомился Верховный главнокомандующий.

– Это было бы справедливо, – ответил я. – Неудобно, когда полковник командует генералами.

– Хорошо, товарищ Сталин об этом подумает… – сказал вождь. – Жду вас всех сегодня вечером у себя, а пока ступайте товарищи офицеры, мне еще нужно поговорить с вашим командиром с глазу на глаз.

Джугашвили и Сталин-младший щелкнули каблуками и вышли, оставив нас с Верховным наедине. Тот некоторое время молчал, набивая и раскуривая свою знаменитую трубку, и лишь выпустив первые клубы дыма, сказал:

– В Москву вернемся вместе, Георгий Константинович. Политбюро считает, что вам пора повысить уровень ответственности.

– Я готов служить Отечеству на любом участке, куда бы ни направила меня партия, товарищ Сталин, – сказал я.

– Да, товарищ Жуков, – кивнул Верховный, – есть мнение, назначить вас министром обороны СССР.

– Вы хотели сказать – народным комиссаром, товарищ Сталин?

– Я не оговорился. Будем переименовывать наркоматы в министерства. Советский Союза становится сверхдержавой. И в этом есть и ваша заслуга, товарищ Жуков.

Париж, 21–25 марта 1942 года.

Столица Франции встретила Ровецкого ярким солнцем. Он сошел с поезда на вокзале Лион, где его уже ждал человек с табличкой «Пан Ковальский». Он ни о чем не спросил приехавшего польского генерал-майора, лишь пожал ему руку и провел к машине.

Ковальский доставил Ровецкого на левый берег Сены и поселил в старинном доме, в маленькой, но уютной квартире. Ее хозяин, пожилой поляк, эмигрировавший еще в двадцатые годы, молча вручил прибывшему ключи и принял плату за месяц вперед.

Деньги внес встречающий. Он же сказал, что пана генерал-майора хотят видеть соотечественники сегодняшним вечером. Ровецкий догадывался, что его появление в Париже не останется незамеченным, но не думал, что за него примутся тут же.

Готовясь к своему отъезду из Польши, генерал-майор навел справки. По данным довоенной дефензивы, польская эмиграция здесь была многочисленной, но политически расколотой. Таковой она являлась и теперь.

Одни члены диаспоры поддерживали лондонское правительство, другие – сочувствовали новой социалистической Польской народной республике. Третьи просто выжидали, кто кого поборет.

Отправляясь на встречу, пан Ровецкий гадал, что будет больше. Оказалось, что в небольшом кафе на Монпарнасе собралось около двадцати человек – бывшие офицеры, журналисты, интеллигенция. Они ждали, что скажет человек, приехавший из Варшавы.

– Мы потеряли родину дважды, панове, – начал генерал-майор. – Сначала в тридцать девятом, когда нас предали союзники. Потом в сорок первом, когда мы не получили от англичан ни оружия, ни денег. Теперь у нас есть шанс вернуть свое, создав независимое государство, которое само решает свою судьбу.

Кто-то из слушателей выкрикнул насмешливо:

– Независимое? Под пятой Сталина?

– Я не настолько наивен, панове, чтобы думать, что можно обрести полную независимость, – сказал на это Ровецкий, – Разве довоенная Польша была полностью независимой? Гитлер лил крокодиловы слезы на похоронах Пилсудского, а потом напал на нас в сентябре тридцать девятого. Немцы отняли у нас право называться поляками. Русские же предложили нам союз. Теперь лишь от нас зависит, сумеем ли мы сохранить самостоятельность внутри этого союза.

В зале повисла тишина. Потом кто-то спросил:

– Что вы предлагаете?

– Оставаться поляками, которые думают не только о собственном благополучии, но и о миллионах соотечественников, которые сейчас восстанавливают разрушенные войной города, заново запускают заводы, транспорт, трудятся на полях, в больницах, преподают в школах и университетах…

– Позвольте вопрос, пан генерал-майор! – снова выкрикнули из зала.

– Пожалуйста.

– Если в красной Польше так хорошо, почему же вы из нее бежали, пан командир третьей пехотной бригады?

– Да он просто русский шпион, – подал голос кто-то из заднего ряда.

– Я не бежал, – угрюмо произнес Ровецкий. – Я приехал сюда, чтобы говорить с вами, польскими патриотами, которые хотят не возвращения привилегий для шляхты, а счастья и процветания своему народу, свободу от нацистского ига, которому, я хочу напомнить вам, панове, принесла победоносная Красная Армия и части Войска Польского под командованием советского маршала Жукова.