Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 343 страниц)

Глава 19

Эшелоны подходили один за другим с интервалом в сорок минут. Железнодорожный узел, еще утром подвергшийся бомбежке, работал с перебоями. Путь у станции был поврежден, и составы разгружались на подъездных путях, растянувшись на три километра вдоль линии.

Генерал-майор Николай Владимирович Фекленко стоял у штабного вагона, всматриваясь в темноту, откуда доносился лязг спускаемой с платформ техники. Командир 19-го механизированного корпуса прибыл с первым эшелоном и уже успел оценить обстановку.

Обстановка не радовала. Станция работала с перебоями, связь со штабом фронта осуществлялась только через делегата связи. Да и немцы могли накрыть бомбардировкой весь транспортный узел в любой момент.

– Товарищ генерал-майор, второй эшелон подходит, – доложил пожилой майор, военный комендант станции.

– Вижу, – кивнул Фекленко. – Ускорьте разгрузку.

Майор откозырял и принялся подгонять железнодорожников. Командир корпуса отдал приказ командиром подразделений:

– Танки сразу в лес, под деревья. Маскировку не нарушать. Если хоть один самолет заметит, пеняй на себя.

Разгрузка шла круглосуточно, без перерывов. С платформ съезжали «Т-34» и «КВ», более легкие «БТ» и «Т-26», артиллерийские тягачи и грузовики с боеприпасами. Цистерны с топливом были отогнаны в тупик и там заправлялись бензовозы, также прибывшие с эшелонами.

Механики-водители, получив машины, тут же уводили их в ближайший лесной массив. Сгруженные раньше, лесными проселками выдвигались в направлении мест временной дислокации. Рокот этих моторов и зафиксировали пункты ВНОС штаба Западного фронта.

Командиры батальонов собирались у штабного вагона, получали карты и устные распоряжения. Фекленко не любил писанины в полевых условиях. И не в полевых – тоже, но когда сидишь в штабе на ППД, выбирать не приходится.

В боевой обстановке для Николая Владимировича главным было определить направление движения, рубеж развертывания войск и время готовности. С остальным он предпочитал разбираться в порядке поступления.

– 40-я танковая дивизия, полковник Широбоков, – доложил подошедший командир. – Первый эшелон разгружен, техника в лесу. Люди накормлены, но у нас сухпайка на двое суток.

– Подвезут на ПВД, – коротко ответил Фекленко. – Ваша задача, к утру вывести бригаду в район южнее Минска. Маршрут получите у начальника штаба. Головной дозор выслать немедленно.

– Вас понял.

Генерал-майор двинулся навстречу нового эшелона, который втягивался на запасные пути станции.

Западный фронт, район восточнее Минска. 16 июля 1941 года.

В блиндаж ворвался Маландин. Лицо у него было такое, что я мгновенно мысленно перебрал все возможные варианты. Немцы прорвали оборону? Минск пал? Связь с Москвой оборвалась?.. А может, Гитлер застрелился?..

– Георгий Константинович! – голос моего начштаба сорвался от возбуждения. – Только что шифровка пришла с Юго-Западного. Подписана Ватутиным.

Я уже понял, о чем речь. Поэтому спокойно взял протянутый бланк, пробежал глазами. Так и есть. Потом посмотрел на генерала-лейтенанта, который наблюдал за мною, видимо, ожидая, что заору от радости.

– Все правильно, – сказал я. – Приказ Ставки выполнен.

В шифровке сообщалось, что по личному распоряжению товарища Сталина и по согласованию с командованием Юго-Западного фронта, в распоряжение Западного фронта передаются два механизированных корпуса.

19-й мехкорпус генерал-майора Фекленко и 22-й мехкорпус генерал-майора Кондрусева. Эшелоны прибыли на станцию Осиповичи, разгрузились и теперь танки следуют в минском направлении. Ориентировочное время прибытия головных частей – 17–18 июля.

– С ВНОС только что доложили, что слышат множественный звук танковых моторов, Герман Капитонович, – сказал я. – Потому не удивлен. Готовьтесь встречать дорогих гостей.

Начштаба вышел, а я еще раз перечил шифровку. 19-й мехкорпус Фекленко, один из самых боеспособных на Юго-Западном фронте, был укомплектован по штату, имеет новую технику, обстрелян в боях под Дубно. 22-й мехкорпус Кондрусева был чуть слабее, но тоже крепкий орешек. Вместе – это колоссальная сила.

– Сироткин, – окликнул я адъютанта. – Дай-ка мне сведения по немецким группировкам. И извести товарищей Еременко, Маландина, Мехлиса, Климовских, всех начальников отделов, что через полчаса будет совещание.

Пока названные товарищи собирались, я размышлял о том, куда направить эти корпуса, чтобы использовать их на полную катушку. Вариантов было несколько, но правильный только один. Немецкие танковые клинья Гота и Гудериана уже сжимали кольцо вокруг Минска.

Их пехота отстала, тылы растянулись, фланги оголены. Если ударить сейчас, свежими силами, не в лоб, а во фланг одному из клиньев, можно будет, если не разорвать кольцо, то хотя бы заставить немцев замедлить наступление.

Пытаясь перегруппироваться, они неизбежно потеряют темп. А потеря темпа для блицкрига – это начало конца. Фрицы и так уже порядком увязли в нашей обороне, особенно, по сравнению с предыдущей версии истории, а уж если нам удастся отбросить их от Минска!

Когда командиры собрались, я коротко ввел их в курс дела. По глазам было видно, что все уже в курсе. Лица посветлели. В движениях и жестах появилась уверенность. Как бы не впали в другую крайность. Не появились бы у них шапкозакидательские настроения.

– Вопрос один, – сказал я, обводя взглядом присутствующих. – Куда направить прибывающие механизированные корпуса, чтобы использовать их с максимальной пользой?

Маландин первым склонился над картой. Ткнул карандашом в район северо-западнее Минска.

– Если ударить здесь, – произнес он, – во фланг 3-й танковой группе Гота, мы можем отсечь ее передовые части от основных сил. Гот сейчас рвется к Минску с севера, его коммуникации растянуты, пехота отстала на полсотни километров. Если мы ударим свежими силами, он вынужден будет либо останавливаться, либо отводить танки для прикрытия флангов.

Заметно повеселевший Климовских возразил своему коллеге:

– А если ударить по Гудериану? Он наступает с юга, его фланги тоже не прикрыты. И если мы собьем ему темп, то 4-я армия Коробкова получит передышку и сможет укрепиться на Березине.

Мехлис молчал, но я видел, как он качает головой, похоже, прикидывая политические последствия каждого варианта. Понятно, ему, как члену Военного совета, важно было не только военное, но и моральное значение удара по прущим на Минск немецким войскам.

– Полагаю, что имея в запасе два мехкорпуса, – заговорил Ерёменко, – мы можем ударить одновременно и по Готу и по Гудериану.

Я дал возможность высказаться и командирам меньшего ранга. Каких-либо, отличных от уже прозвучавших, предложений не последовало, в основном говорили о деталях. Когда участники совещания выдохлись, слово взял я.

– Удар будем наносить здесь, – сказал я. – По Гудериану, но не во фланг, а в стык между его танковой группой и пехотными дивизиями, которые плетутся, вернее, пробиваются позади. Вот этот коридор, – я обвел район между Минском и Бобруйском, – сейчас практически пуст. Немецкие танки ушли далеко вперед, их пехота еще не подошла. Если мы бросим сюда мехкорпуса, мы ударим по коммуникациям Гудериана, перережем его снабжение, создадим угрозу окружения его передовых частей. Он вынужден будет разворачиваться, оттягивать танки с минского направления для защиты тылов. А это даст нам время.

Генерал-лейтенант Маландин возразил:

– Опасно, Георгий Константинович. Если немцы успеют подтянуть пехоту, наши корпуса сами могут попасть в окружение.

– Могут, – согласился я. – И все-таки если мы не рискнем сейчас, Минск падет через три дня, и тогда немцы получат базу для выхода на оперативный простор. А если мы ударим и заставим Гудериана оглядываться назад – мы выиграем неделю, а то и две. За это время подойдут резервы из глубины, 3-я и 10-я армии выйдут из окружения, и мы сможем организовать оборону по Днепру. – Я обвел взглядом присутствующих: – Кто против?

Никто не ответил. Армейский комиссар 1-го ранга только одобрительно кивнул.

– Значит, принято, – подвел я черту. – Товарищ Маландин, готовьте приказ о встрече и распределении корпусов. Свяжитесь с Фекленко и Кондрусевым, объясните обстановку, передайте мои указания. Время прибытия, ориентировочно, завтра-послезавтра. К этому моменту у нас должен быть готов план удара. Все. Работаем.

Штаб загудел, как потревоженный улей. Офицеры разбежались по местам, связисты начали передавать по рации и полевым телефонам новые приказы, посыльные мотались между отделами. Я отошел в угол, где стоял на столе были горячий чайник и блюдце с карамельками.

Сироткин подошел неслышно, спросил тихо:

– Товарищ командующий, может, хоть час поспите?

Я покачал головой, прикладываясь к кружке:

– Некогда спать, сержант. Теперь самое главное начинается. Есть шанс сломать хребет фашисту на нашем направлении… – Я не договорил, допил чай одним глотком. – Пусть свяжутся с Фекленко и Кондрусевым, поторопят их.

Сироткин козырнул и исчез. А я снова подошел к карте, глядя на тот самый коридор между Минском и Бобруйском, куда должны были ворваться свежие танки с моего родного Юго-Западного фронта.

Гудериан, умный, хитрый, опытный панцер-генерал, наверняка, уже потирает руки в предвкушении скорого взятия Минска. Он не ждет удара с тыла. Он уверен, что все наши резервы либо разгромлены, либо задействованы на других участках.

Он не знает, что русские умеют перебрасывать силы с одного направления на другое быстрее, чем немецкие штабисты успевают менять карты.

– Посмотрим, герр Гудериан, – хмыкнул я. – как вы запоете, когда ваши тылы начнут подгорать.

Штаб 2-й танковой группы Гудериана, район южнее Минска. 16 июля 1941 года.

Командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Хайнц Гудериан сидел у открытого окна штабного автобуса, вдыхая теплый вечерний воздух, пропитанный запахом пыли, бензина и дыма, поднимающегося над горящей деревней.

В руках он держал бокал с французским коньяком. Это был его личный трофей, захваченный в одном из городков под Парижем еще в сороковом году. Обычно Гудериан позволял себе такое лишь после особенно удачных операций. Таких, как ныняшняя.

На столе за его спиной лежала карта, испещренная победными синими стрелами. 2-я танковая группа, его любимое детище, его панцерваффе, выполнила задачу с блеском, достойным лучших традиций германского военного искусства.

Прорыв, охват, стремительный марш – и вот уже Минск, столица Белоруссии, лежит перед ним как спелое яблоко, готовое упасть в руки. Осталось только как следует тряхнуть этот городишко.

– Господин генерал-полковник! – окликнул его адъютант, молодой обер-лейтенант с аккуратным пробором, поднявшийся в автобус с папкой донесений. – Последние сводки с передовой. 18-я танковая дивизия вышла на ближние подступы к Минску с юга. Сопротивление русских очаговое, неорганизованное. Город фактически открыт.

Командующий кивнул, не оборачиваясь. Он знал это и без сводок. Чувствовал каждым нервом, каждой клеточкой своего сухопарого тела. Война была его стихией, а запах близкой победы – лучшим наркотиком, который только мог изобрести Господь.

– А что Гот? – спросил он, не повышая голоса.

– 3-я танковая группа вышла к Минску с северо-запада. Соединение с нашими частями ожидается завтра к полудню. Кольцо окружения замыкается.

Гудериан позволил себе легкую улыбку. Гот, этот педантичный пруссак, вечно читающий нотации о соблюдении уставов, даже он не смог испортить триумфа. Две танковые группы сходились у Минска, как лезвия гигантских ножниц, отрезая огромную массу русских войск.

По самым скромным подсчетам, в котле должно было оказаться не меньше трехсот тысяч советских солдат. Триста тысяч! Это был успех, который превосходил даже самые смелые прогнозы Генштаба.

Генерал-полковник повернулся, прошелся по автобусу, остановился у карты, разложенной на привинченном к полу столе. Он чувствовал себя охотником, загнавшим зверя в густые дебри, и наслаждающимся предвкушением добычи.

– Русские, – произнес он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к адъютанту, – не умеют воевать. Они умеют только умирать. Но умирать они умеют хорошо, это надо признать. Однако смерти недостаточно, чтобы остановить мои танки.

Адъютант подобострастно закивал, запоминая каждое слово, чтобы потом записать для будущих мемуаров, которые он обязательно напишет о себе и великом полководце, с которым прошел путь от Парижа и до Москвы. Обер-лейтенанта не смущало, что до Москвы еще далеко.

– Их командование бездарно, – продолжал Гудериан. – Павлов, Кузнецов, Ерёменко – это же посредственности, выдвинутые за политическую благонадежность. Единственный, кто хоть что-то понимает, это Жуков, но его мы нейтрализовали еще до войны. Болезнь, изоляция, потеря влияния… Русские сами выбили своего лучшего генерала. Теперь они пожинают плоды.

Он взял со стола тонкую сигару, прикурил от спички, выпустил струйку дыма к потолку.

– Завтра мы возьмем Минск. Через неделю – Смоленск. Через месяц – Москву. И вся эта большевистская империя рухнет, как карточный домик. Фюрер оказался прав. Нам достаточно было пнуть эту гнилую постройку, и она развалилась сама.

Адъютант осторожно заметил:

– Господин генерал-полковник, поступают сообщения о переброске русских резервов с юга. Говорят, Жуков…

Гудериан резко обернулся.

– Жуков? – прошипел он. – Этот больной неудачник, которого свои же упрятали в госпиталь? Не смешите меня, обер-лейтенант. Если бы Жуков был в состоянии командовать, русские не бежали бы так панически. Нет, ваши источники лгут. Скорее всего, это неуклюжая попытка дезинформации. Русские всегда пытаются создать видимость активности, чтобы скрыть свою слабость.

– Так точно, господин генерал-лейтенант, – поспешил поддкануть его порученец.

Командующий 2-й танковой группы подошел к карте и ткнул пальцем в район южнее Минска.

– Вот здесь наши танки, – назидательно произнес он. – Здесь – пехота. Здесь – авиация. Мы контролируем небо, землю и дороги. Русским нечем крыть, нечем останавливать наше наступление, нечем наносить контрудары. Их резервы – это миф. Их командование пустое место. Их армия лишь толпа, которую мы разгоним за несколько недель.

Адъютант молчал, но в его глазах мелькнуло сомнение. Он слышал другие разговоры. В штабе поговаривали, что русские под Дубно устроили настоящий котел. Что 11-я танковая дивизия перестала существовать.

Что тот самый генерал Жуков, о котором все забыли, вдруг появился и ударил так, что до сих пор аукается по всему Южному фронту. Вот только говорить об этом командующему обер-лейтенант не решился. Не время. Не место. Да и не по чину ему.

Гудериан, заметив тень на лице адъютанта, усмехнулся:

– Вы сомневаетесь, обер-лейтенант? Это хорошо. Сомнения заставляют думать. Однако запомните, что в этой войне победит тот, кто быстрее, решительнее, смелее. Мы быстрее. Мы решительнее. Мы смелее. А русские будут грызть землю в своих окопах и умирать под гусеницами наших танков. Такова судьба всех недочеловеков.

Он щелчком отправил окурок сигары в открытое окно и повернулся к столу:

– Готовьте приказ на завтра. В восемь ноль ноль артподготовка. В девять ноль ноль вход в Минск. Первыми идут части 18-й танковой. Пусть снимут кинохронику для Берлина. Фюрер должен видеть триумф своего оружия.

– Слушаюсь, господин генерал-полковник.

Адъютант вышел. Гудериан снова подошел к окну. На западе догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, за лесом, уже виднелись окрестности Минска – большого города русских, который завтра падет к его ногам.

Район станции Осиповичи, Могилевская область. В ночь на 17 июля 1941 года.

К полуночи разгрузилось еще несколько эшелонов. Еще с утра Фекленко приказал не ждать полного сосредоточения – выдвигать передовые части немедленно, малыми группами, проселочными дорогами, обходя крупные населенные пункты.

Связисты корпуса развернули узел связи в лесу, протянули провода к штабам дивизий. Радисты поймали волну штаба фронта, передали первое донесение: «19-й мк приступил к разгрузке. Сосредоточение к исходу 17.07. Фекленко».

Ответ пришел немедленно: «Действуйте по следующему плану. – Далее следовали подробности. Подпись. – Жуков».

Командир корпуса свернул карту, спрятал в планшет. Работа предстояла тяжелая. Немцы где-то рядом, авиация шарит по ночам, дороги разбиты, с проводниками плохо. Но задача есть задача. Корпус выйдет в назначенный район. Ударит, когда прикажут.

Разгрузка шла всю ночь. К трем часам утра на путях оставалось всего четыре эшелона – самые тяжелые, с «КВ» и боеприпасами. Платформы с тридцатьчетверками уже стояли под разгрузкой, когда Фекленко, только присевший на ящик из-под снарядов, услышал нарастающий гул.

– Воздух!

Крик дозорного потонул в реве моторов. Немецкие бомбардировщики вынырнули из темноты на бреющем полете – не меньше двух десятков «юнкерсов». Первые бомбы легли в сотне метров от состава, взметнув в небо комья земли и щепки от развороченных путей.

– Рассредоточиться! Танки – в лес! Зенитчики – огонь!

Генерал-майор уже бежал к штабному вагону, на ходу выдергивая пистолет из кобуры. Вокруг рвались бомбы, свистели осколки. Одна из бомб угодила в платформу с боеприпасами. Взрыв был такой силы, что Фекленко отбросило на землю, оглушило, засыпало землей.

Он поднялся, тряся головой, отплевываясь. В ушах звенело. Горели два вагона, кто-то кричал в темноте, метались фигуры. И вдруг один из «юнкерсов», зацепившись крылом за верхушки сосен, рухнул в лес, взорвавшись уже на земле. Достали гада зенитчики.

– Товарищ генерал-майор! – окликнул его комендант. Щека у него была рассечена, фуражку майор потерял. – Личный состав в основном уцелел. Ждем вашего приказа.

Фекленко огляделся. Три платформы, где еще час назад стояли «КВ», горели. Пути были разворочены взрывами, но немчура опоздала. Основные силы корпуса уже ушли в леса и рассредоточились. Потери можно было подсчитать потом.

– Соберите всех, кто на ногах. Разгрузку продолжать с запасных путей. Передайте в штаб фронта, что станция подверглась бомбежке, потери уточняем, но корпус к выполнению задачи готов.

Комендант убежал. Генерал-майор сел на перевернутый ящик, вытер с лица грязь и кровь. Черт бы побрал этих немцев, пронюхали все-таки. Значит, разведка у них работает. Выходит, надо торопиться вдвойне.

Фекленко развернул карту, подсвечивая фонариком. Район сосредоточения мехкорпуса лесной массив юго-восточнее Осиповичей. Оттуда корпус должен был выдвигаться на исходные позиции для удара по тылам 2-й танковой группы Гудериана.

Задача, поставленная Жуковым, была простой по формулировке и сложной по исполнению. 19-й мехкорпус должен был выйти в район Бобруйска, перерезать коммуникации противника, создать угрозу окружения его передовых частей.

– Товарищ генерал-майор! – из темноты снова появился запыхавшийся комендант станции. – Мои ребята парашютиста взяли!..

Глава 20

– Парашютиста? – переспросил командир корпуса.

– Да, – ответил комендант, – немецкий летчик, успел выпрыгнуть.

– Давайте его на мой передвижной КП, – приказал Фекленко.

Пилот «Юнкерса-87», сбитого зенитчиками при налете на станцию Осиповичи, сидел на перевернутом ящике из-под снарядов. Руки его были связаны за спиной, лицо – в копоти и крови. Видно было, что в целом он отделался легко. Особенно, по сравнению с другими.

Вокруг красноармейцы перетаскивали ящики с боеприпасами, загружали их в грузовики. Где-то в лесу продолжали реветь моторы – танки перестраивались для нового марша. Хотя, понятно, пленный об этом не знал.

Немецкий летчик озирался по сторонам с любопытством, которое было вполне объяснимо. Он ожидал увидеть панику, хаос, беспорядок. Вместо этого вокруг кипела четкая, размеренная работа. Похоже, на его родной аэродром перед вылетом.

Комендант, пожилой майор с нашивками за ранения, подошел к пленному, окинул его взглядом и скрылся в штабном автобусе, произведенном явно в Соединенных Штатах. Через минуту вышел и бросил конвоирам.

– Ведите этого за мною.

Пилота подхватили под локти и повели через лес к небольшой поляне, где стоял передвижной командный пункт, представлявший собой грузовик с коробчатым кузовом, над которым возвышались антенны.

Внутри грузовика было тесно, накурено, пахло табачным дымом и потом. За столом, склонившись над планшетом, сидел коренастый русский генерал в простой полевой форме, без лишних регалий. Он поднял голову, когда пленного втолкнули внутрь.

– По вашему приказанию, товарищ генерал-майор, пленный доставлен, – доложил конвоир.

Генерал-майор кивнул, жестом приказал развязать немца. Летчик потер затекшие запястья, с любопытством разглядывая командира корпуса. По всему было видно, что хотя русский военачальник явно не спал несколько суток, он не позволит себе ни секунды слабости.

– Переводчик нужен? – спросил генерал-майор.

– Я говорю по-русски, – ответил пилот с легким акцентом. – Учил в школе, потом в Берлинском университете.

Командир корпуса усмехнулся одними губами:

– Образованный, значит. Хорошо. Садись, – он указал на табурет у стола. – Курить хочешь?

Летчик кивнул. Генерал-майор протянул ему пачку папирос «Беломорканал». Немец с сомнением взял папиросу, прикурил от спички, закашлялся. Крепкий оказался у русских табак.

– Как звать? – спросил командир корпуса.

– Обер-лейтенант люфтваффе Вольфганг фон Риттен.

– Фон? – переспросил генерал с легкой усмешкой. – Аристократ?

– Дальние предки, – пожал плечами пленный. – Сейчас это не имеет значения.

– Здесь, может, и не имеет. А у вас, в Германии, наверное, имеет. – Генерал-майор помолчал, разглядывая пленного. – Слушай, фон Риттен. Я из тебя правду клещами тянуть не стану. К пленным врагам у нас принято относиться гуманно. Однако мне нужно знать, где сейчас находится твоя часть и куда вы собираетесь перебазироваться? Скажешь, отправлю в тыл, в лагерь, там кормить будут. Не скажешь… – он махнул рукой. – Имею полное право тебя расстрелять, как врага взятого на поле боя.

Фон Риттен молчал, глядя на дымящуюся папиросу. Генерал-майор вздохнул, достал из планшета карту, развернул.

– Смотри сюда, – сказал он. – Вот Минск. Вот Бобруйск. Вот здесь, – он ткнул пальцем в точку южнее, – твои сейчас бомбят наши позиции. Я знаю, что аэродром у них где-то здесь, под Барановичами, но мне нужно точно знать. Скажешь – спасешь свою шкуру. Промолчишь, дело твое. Выбирай.

Фон Риттен перевел взгляд с карты на лицо командира русского корпуса. Что-то было в этом лице такое, отчего врать не хотелось. Не из страха, это чувство летчик давно научился преодолевать. Скорее, из нежелания умирать прежде времени.

– Я скажу, – вдруг выдохнул обер-лейтенант. – Только не потому, что боюсь. А потому что…

Он замолчал, не договорив. Генерал-майор его не торопил. Ждал, глядя прямо в глаза.

– Потому что я видел вчера, как вы разгружались под бомбами. Ваши люди не разбегались. Они тушили пожары, вытаскивали раненых, продолжали работать. Я думал, вы побежите. Вы не побежали. Я… я не знаю, что это значит, но не хочу воевать с людьми, которые так поступают.

Командир корпуса кивнул.

– Это называется – характер, фон Риттен, – сказал он. – Русский характер. Ты это запомни, если домой вернешься. Расскажешь своим. Может, поймут чего. – Он подвинул карту ближе к пленному, буркнул: – Давай, показывай, где твой аэродром.

Фон Риттен ткнул пальцем в точку западнее Барановичей. Генерал-майор сделал пометку карандашом, потом отодвинул карту и посмотрел на пленного с неожиданной теплотой:

– Молодец. Не врал. Вижу по глазам. – Он повернулся к конвоирам: – Передайте пленного в распоряжение особого отдела. Он нам еще пригодится.

Когда военнопленного вывели, командир корпуса обратился к своему начальнику штаба:

– Связь со штабом фронта. Срочно. Передайте, установил точное расположение вражеского аэродрома. Прошу разрешения нанести удар силами корпуса.

– Товарищ генерал, у нас приказ идти на Могилев, – попытался возразить начштаба.

– Знаю, – отмахнулся Фекленко, – но пока мы дойдем до Могилева, их эскадрилья еще десять раз отбомбится по нашим головам. Если ударить по аэродрому сейчас, с ходу, пока они нас не ждут, мы снимем угрозу с целого направления. Разумеется, я не собираюсь бросать против аэродрома весь корпус, достаточно 79-го танкового полка Живлюка. Жуков меня поймет.

Начальник штаба с сомнением покачал головой, но пошел к связистам. Через десять минут радист протянул командиру корпуса бланк с ответом. Тот пробежал по нему глазами, и с облегчением улыбнулся.

– Что там? – спросил начштаба.

– Жуков разрешил. – Фекленко сложил бланк и сунул в карман. – Пишет: «Действуйте, но Могилев остается главной задачей. Жуков». – Он хлопнул ладонью по столу и обратился к командирам. – Ну что, товарищи командиры, поработаем на славу? Живлюк нанесет удар по аэродрому, потом выдвинется на Могилев. Двое суток без сна. Выдюжите, товарищ Живлюк?

– Выдюжим, товарищ командир корпуса! – откликнулся подполковник.

Остальные присутствующие только молча кивнули. Выдюжим. Куда деваться. Генерал-майор вышел из машины, вглядываясь в сторону запада, где, судя по показанию пленного, расположен вражеский аэродром.

Там сейчас, наверное, летчики завтракают, готовятся к новым вылетам. Они не знают, что через час по их стоянке ударят русские танки. Те самые, которые должны были идти совсем в другую сторону.

– Выступаем! – скомандовал Фекленко.

Через полчаса лес наполнился гулом моторов. Танки 79 полка 40-й танковой дивизии 19-го мехкорпуса, развернувшись в походную колонну, уходили на запад, туда, где их никто не ждал. Что ж, немцам пора привыкать, что русские действуют не по шаблонам.

Западный фронт, район восточнее Минска. 17 июля 1941 года.

– Георгий Константинович, новое донесение от Фекленко, – доложил Маландин. Выдвинулся в направлении Могилева, за исключением 79-го полка, под командованием подполковника Живлюка, который брошен против немецкого аэродрома.

– Надо поддержать Живлюка. Передайте Таюрскому, пусть поднимет в воздух хотя бы звено «Ил-2».

– Есть, товарищ командующий!

Начальник штаба вышел. Я снова склонился над картой. Синие стрелы, обозначающие движение 2-й танковой группы Гудериана уже упирались в Минск. Красные значки, которыми были обозначены 19-й и 22-й корпуса, концентрировались у Бобруйска. Еще сутки – и все решится. Телефон заквакал резко, надрывно. Я снял трубку.

– Жуков слушает.

– Георгий Константинович, – заговорил Мехлис. – Только что из Москвы получено экстренное сообщение. Немцы прорвали фронт под Могилевом. Танковая группа Гота форсировала Днепр севернее города. Связь с 13-й армией потеряна. Товарищ Сталин требует немедленно отбросить Гота.

Черт, если Гот прорвался к Днепру, если он форсировал его севернее Могилева, то удар Гудериана с юга становится не фланговым, а вспомогательным. И наши мехкорпуса, присланные для удара по тылам противника, сработают почти впустую.

– Маландин! – рявкнул я так, что связисты подпрыгнули. – Немедленно связь с Фекленко и Кондрусевым! Отменить выдвижение! Ждать приказа!

– Что случилось, Георгий Константинович? – спросил начальник штаба.

Я не ответил. Гот прорвался к Днепру. Если это правда, то вся наша оборона на Западном фронте летит в тартарары. И два мехкорпуса, которые должны были стать нашим козырем против Гудериана, могут оказаться единственной силой, способной заткнуть дыру под Могилевом. Если мы уже не опоздали.

Телефон зазвонил снова. Я схватил трубку.

– Первый! – рявкнул я.

– Товарищ первый, – раздался в наушнике голос Фекленко, пробивающийся сквозь треск помех. – Передовые части вышли в район южнее Бобруйска. Наблюдаем колонны противника, идущие на восток. Тылы, обозы, зенитки… Можно начинать?

Я замер. Начать удар сейчас – значит обезглавить Гудериана, перерезать ему снабжение, заставить повернуть назад, но если Гот уже форсировал Днепр под Могилевом, то Гудериан не главное. Главное – остановить того, кто рвется к Минску с юга, создавая угрозу окружения нашим армиям.

– Ждите, – сказал я в трубку. – Я перезвоню.

Положил трубку и уставился в карту невидящими глазами. Два направления. Два удара. Одна возможность. Если ошибусь – все рухнет. В блиндаже стояла тишина. Все смотрели на меня. Даже рации, казалось, притихли.

– Маландин, – наконец произнес я. – Давай сюда последние данные по Могилеву. Все, что есть. И связь с Москвой. Лично Сталину буду докладывать.

– Есть.

Он вышел. Я остался один у карты, глядя на две красные стрелы, которые могли стать либо спасением, либо гибелью. И в этот момент снова заквакал телефон внутренней связи. Я снял трубку.

– Жуков.

– Георгий Константинович, – голос Мехлиса был странно спокоен. – Только что перехватили немецкую радиограмму. Расшифровали. Гот остановлен под Могилевом. 13-я армия держится. Днепр не форсирован. Ждем подтверждения от 13-й.

Так, ясно. Немцы, конечно, могли подбросить дезу, но какой смысл, если они так уверены в себе. Хорошо, что не поторопился перебрасывать мехкорпуса Фекленко и Кондрусева, интуиция выручила, а она в эти дни порой важнее опыта.

– Спасибо, Лев Захарович. – Я положил трубку и повернулся к связисту. – Соедините меня с Фекленко. Быстро.

Через минуту в наушниках затрещало:

– Третий слушает.

– Первый у аппарата!

– Выдвинулись на позиции, товарищ первый. Только что получена радиограмма. Аэродром уничтожен.

– Отлично! Начинайте, товарищ третий. Бейте так, чтоб у супостата искры из глаз посыпались, но задача ваша усложняется. Нужно будет, не теряя темпа, выйти на помощь 13-й. Как поняли?

– Вас понял, товарищ первый. Пришлите данные для уточнения задачи.

– Вы их получите!

Я положил трубку и посмотрел на карту. Красные стрелы дрогнули и поползли вперед. По крайней мере, мне так почудилось от перенапряжения. Я выдохнул. Медленно, с хрипом, как будто сбрасывал с плеч тяжесть всей этой войны.

Район южнее Бобруйска. 19 июля 1941 года.

Фекленко опустил бинокль. В предрассветных сумерках хорошо были видны транспортные колонны – грузовики с горючим, тягачи с орудиями, штабные автобусы. На брезенте фургонов черные кресты.

Это катили тыловые обозы 2-й танковой группы, растянутые на десятки километров, охраняемые только зенитками да тыловыми ротами. Командир корпуса опустил бинокль, обернулся к начальнику штаба, приказал:

– Сигнал к атаке. Передайте всем. Работать по колоннам, в бой с боевым охранением не ввязываться. Время на операцию – четыре часа. Потом перегруппировка и сосредоточение в указанных районах.

Начальник штаба кивнул и скрылся в глубине командного пункта. Генерал-майор снова поднес бинокль к глазам. Первые «тридцатьчетверки» уже выползали из леса, разворачиваясь в боевую линию. Их было немного – это был передовой отряд, проводивший разведку боем.