Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 190 (всего у книги 343 страниц)

Глава 17

Кабинет номер восемь, моя временная резиденция в отделении первички, встретил меня знакомым, почти родным запахом дезинфицирующих средств, бумажной пыли и чего-то неуловимо-тревожного, что всегда витает в воздухе во время эпидемий.

У двери уже выстроилась очередь из покашливающих и чихающих пациентов.

Яна, шустрая медсестра, с которой я работал еще в свои первые дни в первичке радостно улыбнулась, увидев меня.

– Илья Григорьевич! С возвращением! Как же я рада, что вы снова с нами! Без вас тут такое творилось!

– Что именно? – спросил я

– Да всё! Все наши терапевты на больничном со «стекляшкой», половина сестринского персонала тоже. А пациенты идут и идут, нескончаемым потоком!

Первым в кабинет, тяжело дыша, вошел пожилой мужчина с типичным набором жалоб – кашель, температура под тридцать восемь, ломота в теле и слабость. Классическое ОРВИ, ничего интересного.

Вот и вернулся к прошлому. От удаления редчайших опухолей у аристократов к банальным простудам у пенсионеров. Что ж, работа есть работа. Я выписал ему стандартный набор – противовирусное, жаропонижающее, обильное питье.

Следующая – женщина средних лет с жалобами на головную боль и скачущее давление. Потом молодой парень с острой болью в спине, сорванной на даче. Рутина. Механическая работа рук и мозга – послушать стетоскопом, посмотреть горло, пропальпировать живот, выписать рецепт.

– Кстати, Фырк, – мысленно обратился я к фамильяру, который уже успел материализоваться и устроиться на верхней полке шкафа с медикаментами, пока очередная пациентка монотонно рассказывала о своих многочисленных недомоганиях. – Я во Владимире встретил еще одного духа-фамильяра. Кошку по имени Шипа.

Бурундук, до этого момента лениво болтавший лапками, резко встрепенулся.

– Шипа? Ты сказал Шипа? – в его обычно ехидном голосе прозвучали совершенно не свойственные ему нотки. Тревога?

– Да. Полупрозрачная, голубая кошка с крыльями. Говорит, дух местной больницы. Знаешь ее?

– Я… нет, не знаю. Наверное, перепутал с кем-то, – Фырк явно пытался сменить тему, нервно перебирая лапками. – Смотри, у твоей пациентки явный гипертонический криз! Давление под сто восемьдесят!

Интересная реакция. Он не просто уклонился от ответа – он попытался активно переключить мое внимание на пациента, используя профессиональный триггер.

Слишком топорно, чтобы быть случайностью.

Он явно что-то скрывает, и это «что-то» связано с Шипой. Прямой вопрос не сработал, значит, нужно зайти с другой стороны. Сыграть на том, что я уже все знаю.

– Ладно, не важно. Она мне всё рассказала про вас, духов-хранителей. Про вашу природу, предназначение.

Я намеренно сделал эту фразу максимально расплывчатой. Пусть сам додумывает, что именно она могла мне рассказать. Если у них есть какая-то общая тайна, он сейчас обязательно себя выдаст.

Фырк съежился, опустив свои пушистые ушки.

– Всё рассказала? И про… про привязку тоже? —спросил он.

Бинго.

– Ну вот, – грустно вздохнул бурундук, и в его голосе прозвучало столько горечи, что мне стало его искренне жаль. – Теперь ты все знаешь. Теперь будешь мной помыкать. Заставлять делать всякую ерунду. Пользоваться… как он…

Так вот в чем дело. Фамильяр, создав связь с целителем, не может отказать ему в просьбах. Это не просто дружба или партнерство. Это почти магическая клятва верности. А прежний владелец Фырка, похоже, этим беззастенчиво злоупотреблял.

– Не переживай, – мысленно успокоил я его, пока выписывал рецепт женщине. – Я не собираюсь злоупотреблять твоей привязкой. Ты мой друг и партнер, а не раб'.

– Правда? – в его голосе прозвучала робкая, почти детская надежда.

– Правда. А теперь помоги с диагнозом, партнер. У этого дедушки что?

В кабинет, кряхтя, вошел следующий пациент – мужчина лет шестидесяти с хриплым, надсадным кашлем.

Фырк, ободренный новым статусом, тут же спрыгнул с полки, нырнул в пациента и через секунду вынырнул.

– У него не камни в почках, как он думает и на что жалуется, а обычный острый бронхит. Нижняя доля правого легкого вся воспалена, прямо горит.

Я приложил ладонь к спине пациента, якобы для того, чтобы лучше прослушать дыхание, и активировал Сонар.

Мир вокруг исчез, сменившись привычной, объемной картиной внутреннего устройства человека. Я видел медленные, тяжелые удары сердца, вялую перистальтику кишечника.

Я пропустил свой мысленный взор сквозь ребра, погружаясь в легочную ткань. Левое легкое было чистым, ровно-розовым, его альвеолы спокойно расширялись и сжимались. А вот правое…

Фырк был прав.

Его нижняя доля выглядела иначе. Ткань здесь была уплотнена, отечна и пропитана жидкостью, словно губка, которую окунули в воду. Очаг воспаления пульсировал тусклым, багровым светом на фоне здоровой ткани. Картина была кристально ясной.

Я отключил Сонар и убрал руку.

– У вас бронхит, – сообщил я пациенту, откладывая бланк с направлением на УЗИ почек. – Никаких камней там и близко нет. Сейчас выпишу антибиотики, и через неделю будете как новенький.

Пока я выписывал рецепт, Фырк спрыгнул с полки и бесшумно устроился на краю моего стола, болтая лапками.

– Слушай, двуногий, а твоя медсестра, эта Яна… она на тебя как-то странно смотрит.

– Как это – странно? – мысленно ответил я, не отрываясь от заполнения бланка.

– Ну, знаешь… Влюбленными глазами. С обожанием, как на икону. Неужели не замечал?

Я искоса покосился на Яну. Она как раз сортировала карточки пациентов, но ее взгляд был украдкой направлен в мою сторону. Когда наши глаза встретились, она тут же густо покраснела и, смутившись, отвернулась, уронив стопку бумаг.

Вот только поклонниц на работе мне не хватало. Лишние проблемы, лишние сплетни.

– Да пусть смотрит, бедняжка. Мне-то что с того?

'Ну как же! – хихикнул Фырк. – А что, неплохо бы гарем завести! Одна у тебя уже есть – эта твоя Вероника. Вторая вот, Яна, уже на подходе. Может, еще кто подтянется, если постараешься…

– Не собираюсь я никакой гарем заводить, – мысленно отрезал я. – Мне и одних отношений вполне достаточно.

Чем спокойнее, тем лучше. Вероника… она все, что мне сейчас нужно. Красивая, умная, страстная, а главное – понимающая. С ней не нужно играть в игры. Чего еще желать?

В столовой, пахнущей кислой капустой и компотом, я встретил Славика. Уставший терапевт, увидев меня, тут же вскочил из-за своего столика и, схватив поднос, подсел ко мне. Вид у него был крайне взволнованный.

– Илья! Хорошо, что я тебя встретил! – выпалил он, едва опустившись на стул. – Ну что там? С моим испытанием? Шаповалов что-нибудь решил? Ты говорил с ним?

– Пока не знаю, Слава, – честно ответил я, отодвигая несъедобного вида котлету. – Я же только сегодня вернулся, сам видишь, какой аврал. Еще не успел с ним толком поговорить.

– Понимаю, – Славик заметно поник. – Просто… жду не дождусь. Жена уже всю плешь проела – когда, мол, тебя переведут, когда зарплата вырастет…

– Я поговорю с ним сегодня же. Обещаю узнать и сразу тебе сообщить, – заверил я его. – Терпение, Славик. В нашем деле без него никуда. Все будет хорошо.

– Надеюсь, – он тяжело вздохнул, без всякого аппетита ковыряя вилкой в тарелке. – Я очень на это надеюсь.

* * *

Зал заседаний Владимирского отделения Гильдии Целителей наконец опустел. Остались только двое – Магистр Аркадий Платонович Журавлев и его коллега, Алексей Петрович Воронцов.

– Ну что, коллега, – Журавлев с удовлетворением откинулся в своем массивном кресле. – Довольны результатом нашего небольшого спектакля?

– В целом да, – Воронцов налил себе стакан воды из графина. – Хотя должен признать, этот Разумовский – крепкий орешек. Не испугался, не прогнулся.

Они вели себя как равные, что со стороны могло бы показаться странным – формально Журавлев, как глава отделения, стоял на несколько ступеней выше.

Но оба знали, что это не так.

Оба они были винтиками в куда более сложной машине, подчиняясь одному и тому же человеку в столице и выполняя разные, но одинаково важные функции. Здесь они были партнерами.

– Я уже спустил официальную директиву в Муром, – сообщил Журавлев, барабаня пальцами по полированной поверхности стола. – Подмастерью Разумовскому категорически запрещено проведение самостоятельных оперативных вмешательств. Только в качестве ассистента и только под непосредственным контролем лекаря рангом не ниже Целителя третьего класса.

Воронцов задумчиво покачал головой.

– Боюсь, это не поможет. Он найдет способ обойти этот запрет. Придумает какую-нибудь «уникальную диагностическую процедуру» или «малоинвазивное вмешательство», которое не подпадает под определение операции. Он слишком умен и изворотлив.

– Посмотрим, – усмехнулся Журавлев. – Это не столько запрет, сколько проверка. У меня в Муроме есть свои люди. Они следят и за главврачом, и за всей администрацией больницы.

– И?

– И если Разумовский нарушит директиву, у нас будет официальный, железобетонный повод для более жестких мер. Вплоть до полного аннулирования лицензии. А если подчинится… что ж, значит, он не так уж и неуправляем. Значит, его можно контролировать.

– Хитро, – с неохотой признал Воронцов.

– Я не зря занимаю свой пост, Алексей Петрович, – Журавлев медленно поднялся. – Так что следите за развитием событий. И держите меня в курсе. Барон рано или поздно остынет, а вот Гильдия ничего не забывает.

* * *

После обеда, когда основной поток пациентов немного схлынул, и в кабинете воцарилась относительная тишина, раздался звонок. На экране высветился номер Мышкина.

– Илья? Рад слышать! Извини, что так и не смог встретиться, – голос следователя на том конце провода звучал уставшим, но полным довольного, хищного азарта. – Тут столько работы навалилось после вчерашних арестов, просто зашиваюсь!

– Понимаю. Как все прошло с Волковым и Сычевым?

– Отлично! Раскололись как орехи на второй час допроса! Мы раскрутили всю их схему. Волков и Сычев через сеть подставных лиц и доверчивых соседей сбывали просроченные и списанные лекарства. В деле, как мы и предполагали, оказались замешаны и ваш заведующий аптекой Лопухов, и заведующий скорой помощью Панкратов. Первый помогал со списанием, второй – с логистикой.

– Масштабно.

– Еще бы! Думаю, там еще несколько ниточек наверх потянется, в областную фармацевтическую гильдию. Детали расскажу при личной встрече, когда немного разгребусь. И, Илья, передай от меня огромное спасибо Кристине. Без нее, без ее смелости и тех фотографий, мы бы их еще полгода пасли. Умничка девочка!

– Обязательно передам.

– Ну всё, побежал работать. Удачи там, на передовой!

К концу дня мне наконец-то удалось выкроить время для разговора с Шаповаловым. Я нашел его в ординаторской. Он сидел один, склонившись над какими-то графиками дежурств, и вид у него был измотанный.

– А, Илья! – он поднял голову, и его уставшее лицо немного посветлело. – Как прошло во Владимире? Барон доволен?

– Более чем. Операция прошла успешно, сегодня утром его уже перевели из реанимации. Осложнений нет.

– Отлично! Я так и знал, что ты справишься! – он с удовольствием хлопнул ладонью по столу. – Ты прославил нашу скромную больницу на всю губернию!

И нажил себе могущественных врагов в Гильдии. Но об этом ему знать пока не обязательно.

– Игорь Степанович, – я решил ковать железо, пока горячо. – Помните, мы говорили о Славе Пархоменко? Он очень спрашивает про свой перевод. Вы что-нибудь решили?

Шаповалов хлопнул себя по лбу с такой силой, что я напрягся, как бы он не заработал сотрясение.

– Черт! Совсем забыл про него! С этой суматохой, арестами, эпидемией… все из головы вылетело!

– Он очень переживает.

– Понимаю, понимаю, – Шаповалов задумчиво потер подбородок. – Парень он вроде толковый. Но как его проверить? Не могу же я просто так, по твоему слову, взять и перевести фельдшера в хирургическое отделение! Меня же Кобрук съест!

– У меня есть идея, – сказал я.

– Какая?

– Дайте ему испытательный срок. Неофициально, разумеется. Пусть месяц поработает у нас вторым ассистентом на самых простых плановых операциях – грыжи, аппендициты. Будет держать крючки, подавать инструменты, учиться шить. Посмотрим, как он себя покажет, как у него руки стоят. Если справится – оформим перевод. Если нет – вернется в свою терапию, без обид.

– Хм, испытательный срок… – Шаповалов задумчиво посмотрел в потолок. – Неплохо. Очень неплохо. Разумно. И Кобрук не подкопается – производственная необходимость, усиление бригады на время аврала. Ладно, Разумовский, убедил. Так и сделаем! Завтра же вызову этого твоего Славика и обрадую.

* * *

Анна Витальевна Кобрук устало массировала виски. День выдался кошмарным – хаос в приемном покое, дыры в штатном расписании после арестов, и все это на фоне нарастающей эпидемии.

– Анна Витальевна, – секретарь Ниночка робко заглянула в кабинет. – К вам приехали. Из Владимира. Говорят, по вашему запросу через следователя Мышкина.

Кобрук встрепенулась. Наконец-то! Подкрепление!

– Запускай!

В кабинет вошли трое – два мужчины и женщина, все в дорогой, но слегка помятой дорожной одежде.

– Добрый день, – представился старший, крепкий мужчина лет сорока. – Мы из Владимирской центральной больницы. Прибыли на усиление по распоряжению Гильдии.

– Отлично! – Кобрук почти просияла. – Слава богу! Нам как раз не хватает рук в первичке, на приеме пациентов со «стекляшкой».

Радость ее длилась недолго.

– Боюсь, тут небольшое недоразумение, – вежливо, но твердо поправил ее приезжий. – Мы специалисты узкого профиля. Невролог, хирург и педиатр. Согласно распоряжению, мы должны работать исключительно в профильных отделениях для обмена опытом.

Идиоты! Мне нужны солдаты в окопы первички, а они присылают мне генералов, которые будут рассматривать плановые случаи, пока мы тут тонем в «стекляшке»!

– Но мне нужны люди на прием! – возмутилась Кобрук. – У нас эпидемия!

– Сожалею, госпожа главврач, но у нас четкие инструкции, – развел руками мужчина. – Только профильная работа.

Кобрук поняла – это были их условия, чтобы вообще согласиться ехать в эту дыру. Выбора у нее не было.

– Хорошо, – она тяжело вздохнула. – Распределю вас по отделениям.

Хирург, молодой мужчина с живыми, внимательными глазами, который до этого молчал, вдруг шагнул вперед.

– Прошу прощения, а не подскажете, в каком отделении работает лекарь Илья Разумовский?

Кобрук напряглась.

– В хирургии, разумеется. А в чем дело?

– Я бы хотел попасть на подмогу именно к нему, если это возможно. Кто у него заведующий?

– Почему именно к нему? – насторожилась Кобрук.

Так… это не просто слухи. Это целенаправленный интерес. Зачем владимирскому хирургу понадобился мой Подмастерье? Это не любопытство. Это разведка.

– Ну как же! – глаза хирурга загорелись неподдельным, фанатичным восторгом. – Он же легенда! Вся Владимирская больница только о нем и говорит! Случай с племянницей магистра Воронцова, операция барона фон Штальберга… Говорят, он творит настоящие чудеса! Я бы очень хотел посмотреть как он работает!

Кобрук нахмурилась. Ей определенно не понравился этот восторженный ответ. Слишком много внимания к одному человеку – это всегда проблемы.

* * *

Следующие несколько пациентов были как под копирку. Мужчины, женщины, старики – все жаловались на одно и то же: слабость, ломота, температура.

«Стекляшка» косила Муром без разбора. Я работал на автомате, выписывая стандартные протоколы лечения и отправляя людей домой. Рутина, от которой начинало сводить скулы.

– Следующий! – крикнула Яна.

Дверь открылась, и в кабинет медленно, почти шаркающей походкой, вошел мужчина лет пятидесяти. Он был из тех, кого называют «косая сажень в плечах» – бывший военный, судя по выправке, которую не смогла скрыть даже болезнь. Но сейчас эти плечи, которые, казалось, могли бы вышибать двери, были бессильно опущены.

– Проходите, присаживайтесь, – сказал я. – На что жалуемся?

– Да вот, господин лекарь, что-то я совсем расклеился, – его голос был глухим, а речь – медленной, заторможенной. – Слабость, как будто ватный стал. Все говорят – «стекляшка», наверное, она…

Еще один. «Стекляшка» стала универсальным объяснением любого недомогания. Удобная отговорка и для пациентов, и для лекарей, которым лень копать глубже. Но все же, вид у него был нехороший.

– Что еще беспокоит? Температура есть?

– Да вроде есть… – он неопределенно махнул рукой. – Меня постоянно знобит. И в голове туман, соображаю плохо.

Я начал стандартный осмотр. Послушал легкие – чисто. Сердце – тоны глухие, ритм редкий, около пятидесяти ударов в минуту. Брадикардия. Уже интересно.

– Разденьтесь, пожалуйста, до пояса.

Когда он снял рубашку, я приложил стетоскоп к его груди и тут же нахмурился. Странно. Он жалуется на озноб и температуру, но кожа была ледяной. Не просто прохладной, а неестественно холодной, как у человека, который долго пролежал на морозе. И сухой, как пергамент. При лихорадке она должна быть горячей и влажной.

– Яна, измерьте-ка температуру.

Медсестра поднесла к его лбу магический термометр, который тут же пискнул. Она посмотрела на цифры и с удивлением протянула его мне. 35,4°C.

Гипотермия. Не жар. Значит, «озноб» – это не признак подъема температуры, а отчаянная, судорожная попытка организма согреться. Вся картина только что перевернулась с ног на голову. Это не инфекция. Это что-то системное.

Я взял неврологический молоточек и проверил коленный рефлекс. Нога дернулась, но как-то вяло, лениво. Замедленная фаза релаксации. Классический признак… тяжелого гипотиреоза? Возможно. Но чтобы в такой запущенной, терминальной стадии… Крайне редко.

– Встаньте, пожалуйста, с кушетки. Хочу проверить, как вы ходите.

Он медленно, с видимым усилием, начал подниматься. Его движения были такими, словно он двигался в густом киселе, как в замедленной съемке. Он встал, сделал один нетвердый шаг… и вдруг застыл на месте, как будто превратился в статую.

Его мышцы свело, но это была не судорога. Они просто напряглись и отказались расслабляться, сковав его в неестественной позе.

Глава 18

– А-а-а! – Яна издала короткий, испуганный вскрик, отшатнувшись к стене. – Леонид, что с вами? Припадок? Эпилепсия?

Нет, милая, это не припадок. Это куда интереснее.

Гипотермия, заторможенность, замедленные рефлексы, а теперь – миотония, мышечное оцепенение. Это предвестник полного метаболического коллапса.

Он не просто болен. Он умирает прямо здесь и сейчас, на моих глазах.

– Спокойно! – мой голос прозвучал резко и властно, разрезая сонную тишину кабинета. – Не трогайте его! Его сейчас самостоятельно «отпустит».

Миотонический спазм – мышцы не могут расслабиться после активного сокращения.

Это классический признак. Признак того, что его щитовидная железа почти полностью отказала. Весь его организм остался без топлива и перешел в режим глубокой спячки. И этот мышечный спазм – верный знак того, что он находится на грани комы.

Я аккуратно, но крепко подхватил Леонида под руки, не давая ему упасть, и помог снова опуститься на кушетку. Через несколько мучительно долгих секунд его напряженные, как камень, мышцы действительно начали медленно расслабляться, и он тяжело обмяк.

– Ого! – Фырк, который дремал у меня на плече, тут же высунул свою любопытную морду. – Это еще что за фокус? Он что, в статую превращается?

– Микседема, дружище, – мысленно ответил я. – Предвестник комы. И если мы немедленно не начнем действовать, он из нее уже не выйдет.

– Яна! – я повернулся к побледневшей медсестре. Она уже не паниковала, а смотрела на меня с привычным ожиданием приказа. – Готовьте каталку! Срочная госпитализация в терапевтическое отделение, сразу в палату интенсивного наблюдения!

– Какой диагноз при поступлении? – деловито спросила она, уже направляясь к выходу.

– Микседематозная кома под вопросом. И поторопись. У нас очень мало времени.

Я лично катил каталку с Леонидом в терапевтическое отделение. Медлить было нельзя, каждая минута была на счету. Яна бежала рядом, на ходу внося данные в электронную карту.

В коридоре отделения мы столкнулись с дежурным лекарем – молодым человеком в идеально отглаженном халате и с самодовольной ухмылкой, которую он, кажется, никогда не снимал.

Виталий Прилипало. Старый знакомый.

Фырк после нашей первой встречи дал ему исчерпывающую характеристику, и с тех пор мое мнение о нем не изменилось.

– О, Подмастерье Разумовский! Какими судьбами? – он оперся плечом о стену, преграждая нам путь и с ленивым интересом разглядывая нашего пациента. – Что, опять нашли какой-нибудь редкий синдром, который не описан в учебниках? Ставите диагнозы не по рангу?

Вот же прилипала по фамилии и по сути.

Мелкий карьерист, чьи амбиции значительно превышали его знания. Он видел во мне не коллегу, а угрозу, выскочку, который нарушает привычный и понятный ему порядок вещей.

Ничему его жизнь не учит.

– У пациента все признаки тяжелейшего гипотиреоза, – проигнорировал я его выпад, останавливая каталку. – Состояние прекоматозное. Нам нужен срочный, CITO, анализ на гормоны щитовидной железы – ТТГ и свободный Т-четыре. И начинать гормонозаместительную терапию нужно немедленно.

Прилипало скептически хмыкнул, демонстративно заглядывая в планшет, который держала Яна. От чего даже Яна морщилась.

– Я ценю вашу незаурядную эрудицию, Подмастерье. Но анализ на гормоны – это, как вам должно быть известно, дорогостоящее исследование. Оно не входит в базовый страховой полис. Для его проведения нужны очень веские основания. К тому же пациент в чувствах. Откуда тут взяться коме?

Он повернулся к пациенту, который безучастно смотрел в потолок.

– Леонид Павлович, вы ведь меня слышите? Вы в коме?

– Н-нет… – с трудом прошелестел пациент.

– Вот видите, Разумовский! – Прилипало победно посмотрел на меня. – Пациент не в коме. А вы раньше времени панику поднимаете. Нужны веские основания, а лучше – официальное заключение штатного эндокринолога.

– Так вызовите эндокринолога! – отрезал я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Этот идиот только что издевательски опросил умирающего человека, чтобы доказать свою правоту.

– С удовольствием бы, но, увы, – Прилипало развел руками, и на его лице отразилось плохо скрываемое злорадство, – наша уважаемая Тамара Аркадьевна в заслуженном отпуске на две недели. Где-то на южных морях. Так что, как видите, никак.

Он явно наслаждался моментом. Наслаждался своей маленькой властью, возможностью поставить на место «гения-самоучку», о котором гудела вся больница.

– А до тех пор, – продолжил он, принимая важный вид, – будем вести пациента согласно утвержденным протоколам. Как больного с энцефалопатией неясного генеза. Стандартная схема – дезинтоксикация, КТ головного мозга для исключения инсульта или опухоли, токсикологический скрининг…

– Идиот! Клинический идиот! – взвился у меня в голове Фырк, который уже успел выскочить из кармана и теперь невидимо сидел на плече Прилипало. – Пока они будут искать в его башке несуществующую опухоль и промывать его от несуществующих ядов, он просто остынет и помрет! Двуногий, сделай что-нибудь!

Я смотрел на самодовольное лицо Прилипало и понимал, что спорить с ним бесполезно. Он не слышал доводов логики. Он слышал только шелест инструкций и голос собственного уязвленного эго. А время уходило.

Спорить с этим самодовольным идиотом было все равно что объяснять слепому разницу между оттенками красного. Бессмысленно и контрпродуктивно. Он будет цепляться за свои дурацкие протоколы до тех пор, пока пациент не умрет, а потом разведет руками и скажет: «Мы сделали все, что могли».

Нужно было действовать жестче.

Я развернулся и, оставив Прилипало наслаждаться своей минутой славы, быстрым шагом направился в ординаторскую хирургии. Если не работает логика, нужно применить силу. Административную. Мне нужна была поддержка Шаповалова.

– Игорь Степанович, у меня экстренная ситуация! – я ворвался в кабинет без стука.

– Разумовский? – он удивленно поднял голову от каких-то бумаг. – Ты же, вроде, должен быть в первичке, спасать город от «стекляшки»! Что стряслось?

– Тут особый случай, – я кратко, в двух словах, изложил ему всю историю: апатичный пациент, гипотермия, миотонический спазм, диагноз «микседематозная кома» и упрямство дежурного терапевта, который отказывается проводить жизненно важный анализ. – Прошу освободить меня от дальнейшего приема. Мне нужно лично проследить за этим пациентом.

Шаповалов слушал, нахмурившись. Его реакция была не такой, как я ожидал.

– Погоди, Илья. Это же терапевтический больной, – сказал он, откладывая ручку. – Там есть свои лекари. Они сами разберутся. Не лезь не в свою епархию.

– Как же, справятся! – не сдержался я. – Там дежурит Прилипало! Он собирается делать ему КТ мозга, пока у пациента отказывает щитовидка!

– Прилипало, конечно, тот еще фрукт, – поморщился Шаповалов. – Но он действует по инструкции. И формально он прав. А ты – хирург.

Бюрократы! Бездушные, упертые бюрократы!

Даже он, Шаповалов, который видел, на что я способен, в первую очередь думает о субординации и разделении полномочий. Для них протоколы и правила были важнее человеческой жизни, которая угасала прямо сейчас, в соседнем отделении.

Я понял, что и здесь поддержки не найду. Не сказав больше ни слова, я развернулся и вышел из его кабинета.

Пока я почти бегом шел обратно в терапию, лихорадочно соображая, что делать дальше? – я чуть не сбил с ног растерянную женщину лет пятидесяти. Она стояла посреди коридора, испуганно озираясь по сторонам.

– Простите, вы не подскажете, где здесь терапевтическое отделение? – спросила она дрожащим голосом.

– Я как раз туда иду, – ответил я, сбавляя шаг. – Пойдемте со мной. Как вас зовут?

– Елена Сергеевна. Я… я жена Леонида Муромцева. Ждала его на улице. Зашла внутрь, а на регистратуре сказали, что его госпитализировали. Что с ним? Это серьезно?

Жена. Вот оно. Отлично!

Именно то, что мне было нужно! Не просто родственница. Ключ к решению проблемы. Мой главный, и абсолютно законный, рычаг давления на этих идиотов в белых халатах.

Я замедлил шаг, чтобы идти вровень с ней. Время еще было. Пока Прилипало назначит КТ, пока найдут свободную каталку, пока довезут до рентген-кабинета… У меня было минут двадцать, чтобы собрать доказательную базу.

Я начал тот самый детальный допрос, который так любил в прошлой жизни – методичный, пошаговый поиск мелких, косвенных улик, из которых, как из мозаики, складывается единственно верная картина.

– Елена Сергеевна, скажите, ваш муж в последнее время не жаловался на выпадение волос? Может, на бровях или ресницах?

– Да! Откуда вы знаете? – она посмотрела на меня с изумлением. – Вся подушка по утрам в волосах! И брови как будто поредели, я еще удивлялась.

– А голос у него не изменился? Не стал более низким, грубым, сиплым?

– Стал! – она всплеснула руками. – Точно! Я еще думала – простыл, наверное, или от курева. Но простуды-то не было, а курить он бросил еще год назад…

Точно в цель!

Отек голосовых связок. Классический, почти хрестоматийный симптом, который 99% лекарей списали бы на ларингит.

– Запоры были? Отеки на лице по утрам, особенно под глазами? Такие, плотные, которые не проходят в течение дня?

– И запоры, и отеки! – ее голос дрогнул от подступающих слез. – Господин лекарь, что с ним? Это что-то страшное?

– Еще один, последний вопрос. У него старые анализы крови случайно не сохранились? Может, липидограмму делали когда-нибудь, холестерин проверяли?

Она, всхлипывая, полезла в свою объемную дамскую сумочку и после недолгих поисков извлекла оттуда потрепанную амбулаторную карту.

– Вот, всегда с собой ношу в больницу. Он же у меня сердечник, на учете стоит…

Я взял у нее карту и начал быстро, на ходу, пролистывать страницы, выхватывая взглядом ключевые цифры.

Так, вот оно. Липидный профиль за последние три года. Прогрессирующий, неуклонный рост холестерина, несмотря на прием статинов.

Пульс на всех кардиограммах стабильно редкий – сорок пять, пятьдесят ударов в минуту. «Брадикардия, сердце спортсмена», – написал какой-то умник-терапевт полгода назад. Хронические запоры в анамнезе последние два года.

Все сходилось.

Это была не просто гипотеза. Это был доказанный факт. И теперь у меня на руках были все козыри, чтобы раздавить самодовольство и бюрократическую тупость Прилипало.

* * *

Мастер-Целитель Георгий Давидович Гогиберидзе делал свой плановый обход.

Он устал.

День выдался тяжелым – нескончаемый поток пациентов со «стекляшкой», паника в коридорах, кадровые дыры после утренних арестов. Он вошел в палату, на ходу просматривая лист назначений.

– О, новенький? – он кивнул на кровать у окна, где лежал крупный, отечный мужчина. – Кто такой, Виталий?

– А, это «подарок» от нашего гения Разумовского, – с пренебрежительной усмешкой ответил Прилипало, дежуривший в палате. – С первички привез. Опять ему всякие редкие болезни мерещатся. Все пытается себе репутацию заработать, выслужиться перед начальством.

Гогиберидзе внутренне хмыкнул.

Да, этот Разумовский… Талантлив, несомненно, но слишком уж лезет на рожон, пытается прыгнуть выше головы. Вечно ищет экзотику там, где, скорее всего, обычная инфекция или старческий маразм.

– И что с ним, по мнению нашего гения? – саркастически поинтересовался Гогиберидзе.

– Микседематозная кома! – Прилипало едва не рассмеялся. – Вы представляете, Георгий Давидович? Терминальный гипотиреоз! Да я за всю свою практику такого ни разу вживую не видел, только в старых учебниках читал. Он списал все на замедленные рефлексы и холодную кожу…

Прилипало подошел к кровати и с видом опытного диагноста продолжил:

– Я его осмотрел. Ну да, мужик заторможенный, бледный, отечный. В анамнезе – брадикардия, ну так он бывший военный, крепкий, «спортивное сердце» – обычное дело. Кожа холодная – так у него шок неясного генеза, вот и периферический спазм сосудов. Гипотермия? Наш электронный термометр часто барахлит, вы же знаете. Ничего специфического, что указывало бы на эндокринную патологию.

Гогиберидзе подошел к пациенту.

Он тоже видел лишь набор разрозненных, неспецифических симптомов. Его мозг опытного, но консервативного врача, привыкшего к стандартным случаям, шел по давно проторенной дорожке.

Действительно, похоже на острую энцефалопатию.

Скорее всего, токсического или метаболического генеза. Разумовский просто притянул за уши редкий, книжный диагноз к общей неспецифической картине. Классическая ошибка молодого, амбициозного лекаря – искать зебру в стаде лошадей.

– Господа лекари… – раздался с кровати слабый, полный надежды шепот. – А может… тот молодой лекарь… он прав?.. Мне действительно очень холодно…

– Не переживайте, Леонид Павлович, – снисходительно похлопал его по плечу Прилипало. – Он у нас специалист особый, одаренный. Любит редкие, красивые диагнозы. Мы вас обследуем как следует. Скорее всего, у вас просто тяжелая интоксикация на фоне какой-то скрытой инфекции. Завтра утром сделаем КТ головного мозга, сдадим все анализы, все будет ясно.