Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 202 (всего у книги 343 страниц)

Глава 12

Дежурный хирург, молодой Целитель третьего класса Максимов, которого я мельком видел на пятиминутках, шагнул вперед, преграждая нам путь.

Он стоял посреди коридора, расставив руки, словно вратарь перед воротами. Вид у него был решительный – челюсть выдвинута вперед, в глазах горела профессиональная обида.

– Разумовский, это мой пациент, – произнес он тоном, не терпящим возражений. – Я дежурный по травме. По протоколу все экстренные случаи – моя ответственность.

Вот и славно.

Я не сбавлял скорости, с которой мы везли каталку. Сейчас мы посмотрим, кто тут главный по протоколам.

– Все вопросы к Мастеру-целителю Шаповалову, – бросил я, пытаясь обойти его справа. – Вызывайте его, главврача, если считаете нужным. Кого хотите… У нас нет на это времени.

Максимов сделал шаг в сторону, снова загораживая проход. Яна на каталке уже приближалась к лифтовому холлу, каждая секунда была на счету, а этот индюк решил устроить территориальные разборки прямо над умирающим человеком.

– Никаких Шаповаловых! – рявкнул он, и его голос эхом разнесся по коридору. – Есть регламент! Дежурный хирург имеет приоритет при…

Я резко остановил каталку и медленно повернулся к нему. Вероника и санитары замерли позади, и в наступившей тишине стало слышно только надрывное пищание кардиомонитора.

В моих глазах, наверное, было что-то такое – холодное, тяжелое, абсолютно безжалостное, – что он невольно отступил на шаг, словно наткнулся на невидимую стену.

– Я сам, – произнес я тихо, но мой голос прозвучал в гулкой тишине приемного покоя как удар хлыста.

– Но устав… протокол…

– Я. Сам.

Максимов посмотрел на меня, потом на искалеченное, залитое кровью тело Яны на каталке, потом снова на меня. И отступил, поднимая руки в примирительном жесте. Он все понял.

– Я… я буду ассистировать, – выдавил он, отступая в сторону и опуская руки.

– Вот это я понимаю, воспитательная работа! – усмехнулась за моей спиной Вероника. – Без криков, без угроз! Просто старый добрый испепеляющий взгляд!

– Благодарю за понимание, – холодно кивнул я Максимову и, не удостоив его больше взглядом, рванул к лифту.

Двери операционной распахнулись передо мной.

Яркий, безжалостный свет ударил в глаза. У наркозного аппарата уже стоял Артем Воронов – высокий, собранный, лучший анестезиолог этой больницы.

Повезло. Невероятно повезло, что сегодня дежурит именно он.

Но когда Артем увидел пациентку, которую мы вкатили на операционный стол, его профессиональное самообладание дало трещину.

– Яна⁈ – выдохнул он, и его лицо вытянулось. – Черт возьми, Илья, это же Яна!

– Так точно, – я уже натягивал стерильные перчатки, и мой голос прозвучал жестко, обрубая все лишние эмоции. – И у нас нет времени на сантименты. Готовь к операции, быстро!

Артем встряхнулся, словно сбрасывая с себя оцепенение, и мгновенно включился в работу. Личное исчезло, остался только лекарь.

Его руки двигались с привычной, отточенной скоростью – интубация трахеи, подключение к аппарату ИВЛ, установка датчиков на грудь и палец. Профессионализм взял верх над шоком.

Дверь снова распахнулась. В операционную буквально ворвался Шаповалов. Волосы растрепаны, на лбу блестит испарина – видимо, бежал со всех ног с пятого этажа.

– Что у нас? – коротко бросил он, пока сестра на ходу помогала ему облачиться в стерильный халат.

– Политравма. Сбил автомобиль, – доложил я, не отрывая взгляда от раны на голове Яны. – Буду оперировать. Нужен ассистент.

– Я с тобой, – Шаповалов без лишних слов, уже натягивая перчатки, занял место второго хирурга напротив меня.

– Статус? – обратился я к Артему.

– Шок третьей степени, – тот не отрывал напряженного взгляда от мониторов. – Давление шестьдесят на сорок и продолжает падать. Пульс сто пятьдесят. Массивная кровопотеря. Если мы не найдем источник в ближайшие минуты… она умрет прямо здесь.

Он не договорил, но в наступившей звенящей тишине его слова повисли, как приговор. Все и так понимали – легкой прогулки не будет.

Я положил ладонь на живот Яны, закрывая глаза и полностью концентрируясь.

Активировал Сонар.

Способность, усиленная после ритуала с Фырком, дала мне мгновенную, хоть и размытую, но пугающе информативную картину. Это было похоже на просмотр рентгеновского снимка через запотевшее стекло – детали смазаны, контуры нечеткие, но основные, катастрофические повреждения видны.

Селезенка… Темное, разорванное, пропитанное кровью месиво.

Она была разорвана практически пополам. Кровь свободным потоком заливала всю брюшную полость. Но это было не все. Мое внутреннее зрение скользнуло глубже, левее.

Забрюшинное пространство. Там, позади всех органов, пульсировал еще один темный, разрастающийся сгусток. Почка. Она тоже была повреждена.

– Разрыв селезенки, – я выпрямился и обвел взглядом застывшую бригаду. – И забрюшинная гематома слева. Повреждение почки. Два источника массивного кровотечения. Готовьте лапаротомный набор и сосудистые зажимы. Максимов, скальпель!

Дежурный хирург, который все-таки остался в операционной и теперь стоял на месте третьего ассистента, вздрогнул, но рефлекторно подал инструмент.

В его глазах читалось чистое, незамутненное изумление – как, черт возьми, я мог поставить такой точный и подробный диагноз без УЗИ, без КТ, просто прикоснувшись к животу?

А ты думал, я тут для красоты стою? Годы операций за спиной.

Разрез. Лезвие скальпеля сверкнуло под яркими лампами. Один быстрый, уверенный, глубокий разрез по средней линии живота, от мечевидного отростка до самого лобка. И брюшная полость взорвалась.

Кровь хлынула не ручьем, а настоящим фонтаном – литр, не меньше. Темная, густая венозная кровь, смешанная с алой, артериальной.

Электроотсос, который Артем тут же сунул в рану, захлебнулся, издав жалобный, булькающий звук. Воздух в операционной мгновенно наполнился густым, металлическим запахом.

– Тампоны! Больше тампонов! Сейчас! – скомандовал я, погружая обе руки прямо в горячую, липкую брюшную полость, наощупь пытаясь найти и пережать хоть что-нибудь.

На ощупь селезенка была как мокрая губка – пропитанная кровью каша, вся в разрывах, державшаяся на одном честном слове и тонкой сосудистой ножке. Никаких сомнений. Только работа.

– Сосудистый зажим! Быстро!

Я наощупь нашел и быстро пережал селезеночную артерию, главный источник этого кровавого потопа.

– Лигатуры!

Шаповалов подавал прочные шелковые нити с какой-то нечеловеческой, идеальной синхронизацией.

Мы работали как единый, отлаженный механизм: я оперировал, он ассистировал, предугадывая каждое мое движение, каждый поворот инструмента. Вот что значит настоящий Мастер-целитель у тебя на ассистенции.

Спленэктомия – удаление селезенки – заняла семь минут.

Рекордное время даже для плановой операции, не говоря уже об этой кровавой бане. Орган отправился в металлический лоток – темно-багровая, разорванная масса, больше похожая на кусок сырого мяса, чем на орган.

– Кровотечение не останавливается, – сквозь сжатые зубы констатировал Шаповалов, продолжая осушать операционное поле большими марлевыми тампонами, которые мгновенно пропитывались кровью.

– Я знаю. Это почка, – мой голос был абсолютно спокоен. – Держите петли кишечника.

Я аккуратно сдвинул их в сторону и широким разрезом вскрыл забрюшинное пространство.

Картина была именно такой, какой ее показал Сонар. Левая почка превратилась в кровавую кашу. Это был не просто разрыв – это было полное размозжение нижнего полюса. Восстановить такое было невозможно.

– Почку не спасти, – констатировал я. – Нефрэктомия.

– Черт, – выругался Шаповалов. – Двадцать пять лет девчонке, и уже без почки.

– Зато живая, – отрезал я, уже начав выделять почечную артерию из окружающих тканей. – Лучше с одной почкой, чем с двумя на кладбище.

Удаление почки – процедура деликатная, почти ювелирная. Одно неверное движение и можно повредить мочеточник или надпочечник, превратив спасательную операцию в инвалидизирующую.

Я работал методично, без суеты, клипс за клипсом, стежок за стежком, перевязывая каждый сосуд, каждый проток. Кровавый хаос в забрюшинном пространстве постепенно уступал место чистому, анатомически правильному операционному полю. Кровотечение остановилось.

– Давление растет! – вдруг почти радостно воскликнул Артем. – Восемьдесят на пятьдесят… девяносто на пятьдесят пять… сто на шестьдесят! Стабилизировалась! Ты сделал это, Илья!

По операционной пронесся коллективный, слитный выдох облегчения.

Даже Максимов, который все это время молча стоял у стены, подавая инструменты, смотрел на меня с нескрываемым благоговением. Он только что, в первом ряду, видел работу хирурга совершенно иного, недостижимого для него уровня быструю, точную, без единого лишнего движения.

Я осматривал брюшную полость на предмет других, пропущенных повреждений. Печень цела, кишечник в порядке, мочевой пузырь интактен. Можно зашивать.

Внимательно осмотрел тело девушки и тут мой взгляд, зацепился за голову Яны. За правым ухом виднелась гематома – небольшая, почти незаметная на фоне остальных травм, но тревожная.

Я подошел ближе, отстранив анестезиологическую простыню, и внимательно осмотрел зрачки. Левый был заметно расширен больше правого. Анизокория.

Черт. Черт, черт, черт!

Мы спасли ее от смерти от кровопотери, только чтобы она умерла от отека мозга. Это была не просто неудача. Это было издевательство.

– Артем, показатели! – рявкнул я, и мой голос сорвался от внезапно нахлынувшего ужаса.

– Давление сто десять на семьдесят, пульс… постойте, – в голосе анестезиолога прозвучало недоумение, быстро сменившееся тревогой. – Пульс падает. Был восемьдесят, теперь шестьдесят… пятьдесят пять…

Классическая триада Кушинга. Гипертензия, брадикардия и аритмичное, затухающее дыхание. Безошибочный признак резкого повышения внутричерепного давления. Пока я спасал ее живот, в голове нарастала тихая, незаметная катастрофа.

– Мы ее теряем! – закричал Артем, и его обычное хладнокровие испарилось. – Снова теряем!

Времени на КТ не было. На поиски нейрохирурга тоже. Оставался только я, трепанационная дрель и проклятая необходимость угадать, где именно сверлить.

– Фырк! – мысленно заорал я, вкладывая в этот беззвучный зов всю свою волю, все отчаяние. – Сюда! Немедленно!

Я схватил тяжелую трепанационную дрель, но медлил.

Эпидуральная гематома от разрыва артерии? Или острая субдуральная от разрыва вены? Локализация разная, подход разный. Ошибка в сантиметр будет фатальной.

Мой Сонар не мог просветить кость черепа с достаточной четкостью – слишком плотная, инертная ткань, которая глушила все мои способности. Я был слеп.

– Илья, пульс сорок! – голос Артема сорвался на крик. – Решайся! Делай что-нибудь!

Внезапно по операционной, где не было ни единого окна, пронесся резкий, упругий порыв ветра.

Стерильные салфетки на инструментальном столике взлетели вверх, закружившись в воздухе, а тяжелая лампа над столом качнулась, отбрасывая по стенам мечущиеся тени.

– Откуда здесь сквозняк⁈ – крикнул кто-то из сестер, пытаясь поймать разлетающиеся простыни.

Прямо из этого невидимого вихря, как ракета, вынырнул Фырк. Он приземлился мне на плечо, взъерошенный, запыхавшийся, и его маленькое тельце мелко дрожало от скорости.

– Я здесь, двуногий! Что случилось⁈ Почувствовал твою панику через полгорода!

– Голова! Гематома! Где источник⁈ Быстро! – мысленно заорал я в ответ.

Фырк не тратил время на вопросы. Он буквально нырнул в голову Яны, исчезнув из виду. Секунда, две, три… Каждая тянулась, как мучительная вечность, под аккомпанемент замедляющегося писка кардиомонитора.

– Есть! – его голос прозвучал в моей голове с оглушительным триумфом. – Разрыв средней менингеальной артерии! Височная область справа, четыре сантиметра выше скуловой дуги!

Теперь я знал все. Слепая паника отступила, сменившись ледяной, хирургической точностью.

Я включил дрель. Раздалось высокое, ровное жужжание.

Сделал быстрый, дугообразный разрез кожи в указанном месте. Фрезевое отверстие. Кость поддалась с характерным, ни с чем не сравнимым хрустом. И тут же – фонтан темной, густой крови, ударивший под давлением прямо в потолок.

– Отсос! – скомандовал я.

Гематома была эвакуирована. Мозг, освобожденный от смертельного сдавления, начал медленно, плавно пульсировать в такт сердцебиению. Источник кровотечения – разорванная, пульсирующая артерия – был мгновенно коагулирован.

– Пульс растет! – Артем не верил своим глазам, глядя на монитор. – Пятьдесят… шестьдесят… семьдесят! Давление стабильно! Она возвращается!

Но радоваться было рано. Я смотрел на безжизненное тело на столе, на показатели мониторов, на лотки, полные окровавленных тампонов.

Организм Яны прошел через тяжелейший геморрагический и травматический шок, через две критические, калечащие операции. Ее системы сейчас балансировали на тонкой, как лезвие бритвы, грани срыва.

Мы выиграли битву. Но война за ее жизнь только начиналась.

– Она жива, но на пределе, – предупредил Артем, и его голос был напряженным, как натянутая струна. – Любой сбой сейчас – отказ почек, аритмия, отек легких – и мы ее потеряем окончательно.

Я молча кивнул.

Положил ладонь на холодный, влажный лоб Яны и осторожно активировал свою Искру. Не потоком, не волной – тончайшей, едва ощутимой нитью.

Я погрузил свое сознание в хаос ее борющегося за жизнь организма. Как настройщик старинного пианино, я осторожно, клавиша за клавишей, «подстраивал» ее сбитую с толку нервную систему, снимая посттравматический стресс на клеточном уровне, гармонизируя потоки энергии, помогая организму найти новую, хрупкую точку равновесия.

Для окружающих это выглядело просто – я положил руку на лоб пациентки, постоял так секунд тридцать, и хаотичные, мечущиеся кривые на мониторах стали более ровными, спокойными, ритмичными.

Никакой показной магии, никаких световых эффектов. Просто результат. Но моих сил не хватало. Это явно увидел Шаповалов по медленно растущим показателям. Он положил свою руку на живот Яне.

Вдвоем мы смогли вытащить её.

– Готово, – я отступил от операционного стола, чувствуя легкую, но неприятную пустоту внутри. – Зашиваем и в реанимацию, – Шаповалов кивнул мне в ответ.

Следующие полчаса прошли в напряженной, сосредоточенной тишине. Я методично, стежок за стежком, зашивал огромную рану на ее животе, Шаповалов молча ассистировал, Артем неотрывно следил за показателями.

Максимов так и стоял у стены, молча, широко раскрытыми глазами, переваривая увиденное.

Когда Яну наконец увезли в реанимацию, он подошел ко мне. Его руки слегка дрожали от пережитого волнения.

– Илья Григорьевич… – его голос тоже дрожал. – Как… как вы узнали, где именно сверлить? Без КТ, без ангиографии… Это же шанс один на миллион!

Я стянул окровавленные перчатки и посмотрел на него усталым, тяжелым взглядом.

– Опыт, коллега. Когда видишь сотни таких травм, начинаешь чувствовать, где именно будет разрыв. Называйте это интуицией.

Интуицией по имени Фырк.

– Эй! – тут же возмутился бурундук у меня в голове. – Я не интуиция! Я высококвалифицированный духовный диагност с многовековым стажем!

Я вышел из операционной, оставив Максимова переваривать информацию в компании звенящей тишины и запаха антисептиков.

В коридоре меня ждала Вероника. Она бросилась ко мне, но резко затормозила в шаге, увидев мой хирургический костюм, сплошь забрызганный кровью Яны.

– Как она? – тихо спросила Вероника, и в ее голосе дрожала отчаянная надежда.

Я молча прошел в комнату отдыха, она последовали за мной. Не снимая халата, я тяжело опустился на первый попавшийся стул, потер виски. Усталость, до этого сдерживаемая адреналином, навалилась как бетонная плита.

– Жива. Но… – я мучительно подбирал слова, пытаясь облечь жестокую правду в наименее травмирующую форму. – Удар был слишком сильным. Я убрал гематомы, остановил внутреннее кровотечение, но мозг… мозг получил тяжелейшее повреждение. Проще говоря – множественные микроразрывы нейронных связей по всему объему.

– И что это значит? – Вероника нахмурилась, сразу не поняв всю серьезность диагноза.

– Это значит, что ее мозг фактически отключился, чтобы выжить. Она в коме. И прогноз… крайне неопределенный. Она может очнуться через день, через месяц, через год. А может…

Я не договорил. Это было бы слишком жестоко. Вероника беззвучно закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись. Шаповалов, вошедший следом, глухо выругался сквозь зубы.

– Да, жопа какая-то не иначе…

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Холодная, звенящая ярость поднималась откуда-то из глубины. Это не был несчастный случай. Сначала покушение с ядом, теперь этот «случайный» наезд. Кто-то очень, очень хотел, чтобы Яна молчала. Навсегда.

– Найдем этих ублюдков, – пообещал у меня в голове Фырк, и в его голосе не было ни капли обычной ехидности, только ледяная, животная ярость. – И я лично выцарапаю им глаза!

В дверь ворвался запыхавшийся Пончик. Лицо красное, на лбу бисеринки пота.

– Илья! – выпалил он. – Там Ашоту хуже стало! Срочно!

Я устало поднялся. День явно не собирался становиться легче.

– Да что ж такое… – пробормотал я, направляясь к выходу.

Глава 13

Шаповалов, услышав новость, мгновенно посерьезнел.

– Что именно случилось? – рявкнул он на Величко, пока я уже шел к двери.

– Судороги! – на бегу бросил Пончик. – Всем телом трясется!

Я вздрогнул. Судороги после такой травмы – это либо отек мозга, либо новое кровоизлияние. И то, и другое – смертельно опасно. Я ускорил шаг, почти переходя на бег.

– Артем, с нами! – скомандовал Шаповалов, и анестезиолог, который только что вошел в ординаторскую, чтобы забрать какие-то бумаги, без лишних слов развернулся и рванул за нами. Вероника испуганно смотрела нам вслед.

Мы втроем – я, Шаповалов и Артем – неслись по гулким больничным коридорам.

Вот и отдохнул пять минут.

Медицина – это когда ты думаешь, что хуже уже не будет, а потом приходит Пончик с новостями.

Реанимация встретила нас какофонией тревожных сигналов…

– Опять тревога! – восторженно прокомментировал у меня в голове Фырк. – Наш сериал продолжается! Не переключайтесь!

Все мониторы над кроватью Ашота пищали, мигали красным, требовали немедленного внимания. А в центре этого технологического хаоса – он.

Картина была страшная.

Его могучее тело выгибалось дугой в жестоком тоническом спазме, мышцы были сведены так, что казалось, вот-вот порвутся. Челюсти стиснуты с такой силой, что я боялся, как бы он не раскрошил себе зубы.

Лицо приобрело синюшный, мертвенный оттенок, а на губах пузырилась розовая пена с примесью крови – прикусил язык.

– Генерализованный эпилептический статус! – Артем уже был у постели, его руки двигались с молниеносной скоростью, набирая в шприц диазепам. – Это не похоже на отек мозга! Причина в другом! Мне нужно купировать приступ, но если не найдем причину, мозг просто сгорит! Десять миллиграммов диазепама внутривенно!

Судороги начали ослабевать, переходя в хаотичные, подергивающиеся конвульсии, но не прекратились полностью. Артем, не дожидаясь, добавил в капельницу фенобарбитал. Наконец, тело Ашота обмякло, мышцы расслабились, дыхание стало более ровным, хриплым. Приступ был купирован. Пока.

– Что за чертовщина⁈ – Шаповалов схватил со столика историю болезни и начал лихорадочно ее листать. – Послеоперационное КТ было идеально чистым! Никаких остаточных гематом, отека, ничего, что могло бы вызвать такую реакцию!

– Значит, мы что-то пропустили, – сказал я, подходя к широкой стеклянной стене палаты, которая отделяла нас от Ашота. – Или это что-то новое. В любом случае, времени у нас очень мало. Причина не устранена, а значит, приступ повторится.

Я взял черный маркер со столика медсестры и начал писать прямо на стекле. Старый трюк из прошлой жизни – визуализация помогает думать, структурирует хаос.

– Так, команда, – я обвел взглядом собравшихся – Шаповалова, Артема и бледного, но внимательного Пончика. – Работаем по методу исключения. Причина припадка номер один?

– Повторная гематома, – тут же предложил Шаповапов, не отрываясь от снимков КТ.

– Исключено, – я крупно написал «ГЕМАТОМА» и перечеркнул жирной линией. – Дренаж чистый, КТ вчера было идеальным. Нет признаков нового кровоизлияния. Второе?

– Инфекция, – подал голос Артем. – Менингит, энцефалит как послеоперационное осложнение.

– Тоже исключено, – Я написал «ИНФЕКЦИЯ» и зачеркнул. – Лихорадки нет. В анализах крови и ликвора, которые брали сегодня утром – полная стерильность. Третье?

– Электролитные нарушения, – Пончик, видя, что его не прогоняют, осмелел и решил поучаствовать. – Гипонатриемия, гипокальциемия.

Артем быстро проверил последние показания экспресс-анализатора газов и электролитов крови.

– Исключено. Ионы в идеальном порядке. Натрий сто тридцать восемь, калий четыре и две десятых, кальций в норме.

Я продолжал писать и зачеркивать.

Токсические причины? Нет, мы контролировали все препараты, которые ему вводили. Гипогликемия? Сахар в норме. Гипоксия? Сатурация девяносто шесть процентов. Все стандартные, очевидные причины отпадали одна за другой, оставляя нас в тупике.

– Значит, мы что-то упускаем! – Шаповалов с силой ударил кулаком по стене, отчего стекло тихо звякнуло. – Что-то нетипичное! Редкое!

– Эй, двуногий! – раздался в голове голос Фырка. – А может, дело не в голове? Ты же сам говорил – били его везде, не только по черепушке! Вы все так уставились на его мозг, что про остальное тело забыли!

Фырк был прав. Я слишком зациклился на очевидном – на черепно-мозговой травме. Это была ловушка, в которую попадают даже самые опытные лекари – туннельное зрение.

Закрыв глаза, я приложил ладонь к холодному телу и активировал Сонар, но направил его не на голову, а на все тело Ашота. Медленно, методично, как сканер томографа, я начал просвечивать каждый сантиметр его истерзанного тела, от кончиков пальцев до макушки.

Грудная клетка. Пять сломанных ребер, это мы знали. Но постойте… Седьмое ребро справа. Там не просто перелом. Острый, как игла, костный осколок был направлен внутрь, в сторону позвоночника.

– Черт, – я открыл глаза. – Фырк, ныряй! Седьмое ребро справа, срочно! Мне нужны детали!

Бурундук, который до этого сидел у меня на плече, тут же исчез, бесшумно «нырнув» в грудную клетку Ашота. Для всех остальных я просто замер на несколько секунд, уставившись в пустое пространство.

– Ого! – голос Фырка в моей голове звучал взволнованно и озадаченно. – Тут целая каша! Оскольчатый перелом, острый край проткнул надкостницу и… ой-ой-ой! Межреберная артерия! Она кровит!

– Ребра, – произнес я вслух, и мой голос прозвучал глухо. – Одно из них, седьмое справа. Там не просто перелом. Там оскольчатый перелом с повреждением надкостницы.

– И что с того? – Шаповалов нахмурился, не понимая, к чему я веду. – Сломанное ребро не объясняет судороги!

– Объясняет, – я резко повернулся к ошарашенной команде. – Если осколок повредил межреберную артерию, могло начаться медленное, капельное кровотечение. Гематома. Не в плевральную полость, а…

Озарение ударило так сильно, что у меня перехватило дыхание. Все разрозненные куски головоломки мгновенно сложились в одну ясную, чудовищную картину.

– Черт! Конечно! Артерия Адамкевича! Артем, срочно готовь ангиографический набор и операционную! Нам нужна экстренная ангиография грудного отдела аорты!

– Ты думаешь… спинальная ишемия⁈ – Шаповалов побледнел. Даже для него, Мастера-целителя с сорокалетним стажем, этот диагноз звучал как приговор из редчайшего учебника по казуистике.

– Именно! – я снова повернулся к стеклу и начал быстро, отрывистыми линиями рисовать схему. – Смотрите. Это не мозг! Точнее, не первично мозг! Осколок седьмого ребра повредил межреберную артерию. Из нее сформировалась медленно растущая гематома, которая сдавила артерию Адамкевича – ключевой сосуд, кровоснабжающий нижние две трети спинного мозга.

Я рисовал стрелки, наглядно показывая всю дьявольскую патологическую цепочку.

– Началась ишемия, гипоксия спинного мозга. А это, в свою очередь, вызвало рефлекторный спазм сосудов головного мозга и эпилептический статус! Мы купировали приступ, но не убрали причину! Мы лечили следствие, а причина – в грудной клетке!

– Умница! – прокомментировал у меня в голове Фырк. – Хотя я бы и сам догадался. Рано или поздно. Лет через пять.

Команда молча смотрела то на меня, то на мою импровизированную лекцию на стекле. В их глазах читалось изумление. Это был редчайший, почти казуистический диагноз.

Такие случаи описывают в медицинских журналах раз в десятилетие, сопровождая заголовками «Уникальный клинический случай».

– Но что мы можем сделать? – Шаповалов первым пришел в себя и в отчаянии развел руками. – Нейрохирургов, способных оперировать на спинном мозге, у нас в городе нет! Ближайший – во Владимире, и пока он доедет…

– Нам и не нужно оперировать на спинном мозге, – я уже составлял план операции в голове, стирая старые записи и рисуя новые. – Нам нужно убрать гематому и освободить артерию. Это работа для сосудистого хирурга. Торакотомия, доступ к заднему средостению, клипирование кровоточащего сосуда и эвакуация гематомы.

– Которого у нас тоже нет, – мрачно добавил Артем, обрубая последнюю надежду.

– Который сейчас перед вами, – я опустил маркер и спокойно посмотрел на них. – Во время учебы во Владимире я ассистировал на десятках подобных операций. Артем, готовь операционную. Игорь Степанович, вы мне ассистируете. Нам понадобится торакотомный доступ и микрохирургический инструментарий.

– Илья, это безумие, – Шаповалов покачал головой. – Если что-то пойдет не так…

– Если мы ничего не сделаем, он умрет в течение часа от повторного приступа, – отрезал я тоном, не терпящим возражений. – У нас нет выбора.

Через пятнадцать минут мы снова были в операционной. Та же команда, тот же пациент, но совершенно другая операция. Если утром это была экстренная нейрохирургия, то сейчас – сложнейшая торакальная и сосудистая хирургия на стыке нескольких дисциплин.

– Знаешь, двуногий, – философски заметил Фырк, который материализовался на полке с инструментами, подальше от кровавой суеты. – Ты сегодня провел больше разноплановых операций, чем иной хирург за целый месяц. Может, тебе в цирк податься? Жонглер скальпелями!

– Следи за артерией, шутник, – мысленно сказал я строгим тоном, делая разрез.

Правосторонняя торакотомия по седьмому межреберью. Ребра разведены ранорасширителем – вид открылся неприглядный. Гематома размером с крупный кулак, темная, напряженная, пульсирующая, сдавливающая все вокруг.

– Вот она, наша проблема, – я указал Шаповапову кончиком зажима. – Видите? Прямо под ней должна проходить артерия Адамкевича.

– Вижу, – он уже держал наготове отсос. – Как будем действовать?

– Осторожно. Очень, очень осторожно.

Я начал эвакуацию гематомы. Кровь, как свернувшаяся, так и жидкая, с жадным хлюпаньем заполнила прозрачную трубку отсоса. Постепенно, слой за слоем, словно археолог, расчищающий бесценную реликвию, я добирался до источника проблемы.

– Микроскоп, – скомандовал я.

Тяжелый, шарнирный кронштейн операционного микроскопа был придвинут над раной. Я прильнул к окулярам, и мир преобразился. Теперь операционное поле выглядело как поверхность чужой, враждебной планеты – пейзаж из красных, пульсирующих каньонов и живой, блестящей ткани.

И вот она – артерия Адамкевича. Бледно-розовый, почти полупрозрачный сосуд, сдавленный почти до полной непроходимости, едва-едва пульсирующий. Еще немного – и наступила бы необратимая ишемия спинного мозга.

– Микрососудистые инструменты, – я протянул руку, не отрывая взгляда от окуляров.

Следующие сорок минут растворились в состоянии чистой, вневременной концентрации.

Мой мир сузился до десятисантиметрового круга света под объективом микроскопа. Каждое движение моих рук, увеличенное в десять раз, должно было быть безупречным.

Я осторожно освобождал тонкую артерию от давления, удалял последние прилипшие остатки гематомы, миллиметр за миллиметром проверял целостность сосудистой стенки. Один неверный порез, одно неловкое движение – и Ашот останется парализованным на всю жизнь.

– Левее! – внезапно раздался в голове голос Фырка. – Там еще сгусток, маленький, но противный! Прячется за складкой фасции!

Не раздумывая, я сместил инструмент на миллиметр влево и действительно обнаружил крошечный, темный тромб, прилипший к стенке сосуда, как пиявка. Я аккуратно удалил его.

– Кровоток восстанавливается! – почти восторженно воскликнул Артем, не отрываясь от своих мониторов. – Показатели спинальной перфузии растут!

Я медленно выпрямился, чувствуя, как затекла спина и шея. Самое сложное было позади. Осталось проверить гемостаз и закрыть рану.

– Проверяем на кровотечение, – сказал я, снимая временные зажимы с мелких сосудов.

Сухо. Идеально сухо. Артерия Адамкевича, освобожденная от смертельного давления, теперь пульсировала ровно и мощно, наполняя спинной мозг живительной кровью.

– Дренаж и ушиваем, – скомандовал я.

Еще тридцать минут на скрупулезное, послойное ушивание. Плевра, мышцы, подкожная клетчатка, кожа. Когда последний косметический шов был наложен, я отступил от операционного стола.

– Готово, – выдохнул я.

– Невероятно, – Шаповалов смотрел на меня с нескрываемым, почти благоговейным восхищением. – Илья, это была работа уровня столичной имперской клиники. Как ты…

– Везение и хорошие учителя, – я стянул окровавленные перчатки. – И немного интуиции.

– Ага, снова интуиция по имени Фырк! – возмутился бурундук у меня в голове. – Это я тебе показал, где тромб был! Я!'

– Ты молодец, – мысленно похвалил я его, чувствуя искреннюю благодарность. – Настоящий герой. Невидимый, но герой.

«То-то же! Я тут, между прочим, хвостом рискую, в чужих телах копаясь!»

Мы вывезли Ашота из операционной. Судорог больше не было, все показатели на мониторах стабилизировались. Он был все еще без сознания, но теперь это была контролируемая, лечебная кома, а не смертельная агония. Мы дали ему шанс.

– Два пациента за день, – Артем, выходя из операционной, устало покачал головой. – Обе операции из разряда невозможных. Илья, ты сегодня превзошел сам себя.

– День еще не закончился, – мрачно заметил я, вспоминая Яну, лежащую в соседней палате, и всю ту грязную историю, которая привела ее туда.

* * *

Московская Гильдия Целителей. кабинет Магистра первого класса Кагановича.

Кабинет Магистра первого класса был огромен. Он занимал весь верхний этаж восточного крыла. Это была Московская гильдия целителей.

Панорамные окна шли от пола до самого потолка. Они были вырезаны из цельных листов зачарованного хрусталя. Окна открывали захватывающий вид на столицу.

Христофор Наильевич Каганович сидел в массивном кожаном кресле. Он наблюдал за экраном телевизора. Это было последнее слово техномагической мысли Империи. Изображение на нем было живым. Не пиксельным. Оно было соткано из мириадов световых частиц.