Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 343 страниц)

– А если без подробностей? – спросил.

– Они прибыли.

Западнее Могилева, командный пункт 4-й танковой группы. 3 августа 1941 года.

К полудню 4-я танковая группа понесла существенный урон. Гёпнер сидел в штабном автобусе, глядя на карту, где красные стрелы русских уже нависали над его отступающими частями. Вошел Хейнрици, белый как мел.

– Подсчитали, господин генерал-полковник. Четыреста пятьдесят пять танков потеряны безвозвратно. Еще сто сорок подбито, но, возможно, их удастся эвакуировать. Точных данных по безвозвратным потерям личного состава пока нет, но речь идет о тысячах.

Командующий 4-й танковой группой молчал. Всего за несколько дней боев, он потерял едва ли не половину своих дивизий. А русские, похоже, еще не ввели в бой последние резервы. Во всяком случае, они все время их где-то изыскивают, хотя, казалось бы, уже обескровлены.

– Что Клейст? – спросил он, чтобы отвлечься от невеселых мыслей.

– Клейст тоже отходит. Его атака провалилась. Жуков перебросил против него часть сил с центра, как только мы начали прорыв.

– Что⁈ – почти с ужасом переспросил Гёпнер. – Он перебросил на Березину часть своих сил, когда мы его атаковали! Вы понимаете, что говорите, Хейнрици?

– Понимаю, господин генерал-полковник, – тихо ответил тот. – Возможно, это была его очередная азиатская хитрость… Что будем делать, господин командующий?

Командующий 4-й танковой группой долго молчал. Потом ответил:

– Не знаю – что… Докладывать в Берлин?.. Просить подкреплений?.. Или просто сидеть и ждать, пока Жуков ошибется?.. Только, похоже, что он не ошибается, Хейнрици. Он не ошибается никогда.

Он опустился на стул и закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль. Гудериан был прав. Жукова нельзя победить. Его можно только убить. А для этого до него нужно добраться. Сущие пустяки. Особенно, если учесть, что он особо и не прячется.

– Значит, так, – сказал он, поворачиваясь к начальнику штаба. – Первое, что следует сделать, это организовать прочную оборону на достигнутых рубежах. Русские, скорее всего, попытаются контратаковать, но у них тоже большие потери. Второе. Эвакуировать подбитую технику, все что можно. Третье. Запросить у фон Бока подкрепления. Нам нужно еще хотя бы две пехотные дивизии, чтобы закрепить успех, когда мы снова пойдем вперед.

– Слушаюсь, господин командующий.

– И передайте командирам дивизий следующее. Сегодняшний день – не поражение. Мы прощупали оборону русских, выявили слабые места. Завтра или послезавтра мы ударим снова. И на этот раз мы прорвемся.

Хейнрици откозырял и вышел. Гёпнер снова уставился на карту. Четыреста пятьдесят пять танков. Четыре километра продвижения. И никакого прорыва. Жуков, черт бы его побрал, снова переиграл его, но чем⁈

Станция Орша, 4 августа 1941 года.

Эшелоны подходили один за другим – тяжело груженные открытые платформы с танками, пушками и грузовиками, вагоны с людьми и лошадьми. Паровозы окутывались паром и тут же начинали маневрировать, освобождая пути для следующих составов.

Я стоял на перроне, вглядываясь в бесконечную вереницу вагонов. Рядом, нервно покусывая ус, переминался с ноги на ногу начальник станции – пожилой железнодорожник с орденом Ленина на выцветшей гимнастерке.

– Товарищ командующий, – докладывал он, сбиваясь от волнения, – тридцать седьмой, сорок второй, пятьдесят первый эшелоны прибыли по расписанию. Разгрузка идет круглосуточно. Люди и техника убывают в районы сосредоточения согласно вашему приказу.

– Хорошо, – ответил я, не оборачиваясь. – Продолжайте.

С платформами съезжали «тридцатьчетверки». Новенькие, пахнущие краской и смазкой. За ними сползали тягачи с гаубицами, грузовики с боеприпасами, походные кухни. Высаживались красноармейцы и младшие командиры.

Десятки тысяч свежих бойцов в новеньком обмундировании, в том самом, производство которого я в свое время пробил. Большинство, увы, еще не обстрелянных. Они молодцевато соскакивали на перрон, строились, получали приказ и уходили в сторону леса.

– Георгий Константинович! – окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Ко мне, широко улыбаясь, шагал генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин. Высокий, статный, в хорошо подогнанной форме, он выглядел так, будто только что с парада, а не с эшелона после трех суток пути.

– Михаил Федорович, – я протянул руку. – Рад видеть. Спасибо, что приехал.

– Рад стараться, Георгий Константинович! – откликнулся командарм и пожал мне руку крепко, с чувством. – Прибыл в ваше распоряжение вместе со всей 16-й армией. Люди есть, техника тоже, настроение боевое. Куда прикажете?

Я усмехнулся. Лукин – старый знакомый. Он держал оборону под Шепетовкой и крепко держал. Командир надежный, спокойный, как танк. Такой не побежит, не струсит, будет драться до последнего, если придется.

– Развернешься вот здесь, – заговори я, и не став медлить, развернул карту, ткнул пальцем в район восточнее Орши. – Вторым эшелоном. Прикроешь смоленское направление и будешь моим резервом. Если Гёпнер или Клейст все-таки прорвутся – твои дивизии закроют дыру.

– Понял, Георгий Константинович. – пробормотал командарм, внимательно изучая карту, запоминая. – А это что за народ? – кивнул он на длинную вереницу людей, которые хоть и были в обмундировании, но на кадровых явно не походили.

Они грузили на подводы ящики с патронами.

– Ополченцы, – ответил я. – Московские. Вторая волна. Первая уже который день в окопах, полегла сильно. Эти – свежие, ускоренную подготовку прошли. Рабочие, студенты, инженеры. Надеюсь, как и их земляки будут драться.

Лукин покачал головой, произнес:

– Тяжело им придется. Без опыта, без обстрелки.

– Тяжело, – согласился я. – Да куда деваться. Немцы прут, надо их останавливать. А это… – я показал ему на следующий эшелон, где из теплушек выгружались коренастые, скуластые красноармейцы. – Твои земляки-сибиряки. Пока только две стрелковые дивизии, одна танковая бригада. С ними мы уже можем думать не только об обороне.

– Неужто о наступлении? – быстро спросил командующий 16-й армией.

– Пока рано, – ответил я, – но готовиться надо. Немцы выдохлись. Гёпнер потерял под Могилевом больше четырехсот танков, Клейст – немногим меньше. Пехота у них тоже поредела. Еще неделя-другая таких боев – и мы сможем ударить по-настоящему.

Мы пошли с командармом вдоль путей. Мимо, чеканя шаг, проходили роты сибиряков. Командиры выкрикивали команды, люди четко выполняли повороты, лица у всех были спокойные, уверенные. Такие не подведут.

– Хороший народ, – заметил Лукин. – Надежный.

– Надежный, – согласился я. – Только их еще до позиций довезти надо. Немецкая авиация шастает, чуть что – бомбит. Приказал разгрузку вести ночью, маскироваться тщательно. И все равно риск есть.

– Прорвемся, Георгий Константинович, – уверенно сказал командующий 16-й армией. – Не впервой.

– Большая надежда на тебя, Михаил Федорович, – сказал я. – Разворачивай 16-ю армию здесь. Организуй оборону в глубину. Связь с Филатовым, Коробковым, Кузнецовым, Голубевым держи постоянно. Если у него начнутся проблемы – помогай немедленно. Сибиряков поставлю за тобой, третьим эшелоном. А ополченцев – пока в тыл, куда ответу пронинцев, пусть обстрелянные москвичи поделятся опытом с новобранцами.

– Понял, Георгий Константинович. Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Лукин козырнул и ушел к своим. А я еще долго стоял, глядя на бесконечные составы, на людей, на танки, на пушки. На сердце у меня было неспокойно. Не нравилась мне тишина. Слишком уж спокойно проходила разгрузка.

Неужто немцы проворонили высадку подкреплений? Верилось в это с трудом. Хотя, конечно, наши соколы сумели сбить спесь с хваленых немецких асов. По крайней мере, ночные полеты их уже мало прельщали.

– Товарищ командующий, – вполголоса окликнул меня бдительный Сироткин. – Взгляните-ка вон туда!

Глава 7

Я повернулся туда, куда указывал Сироткин. На западе, на фоне чуть более светлого неба, над верхушками дальнего леса, кружила одинокая точка. Слишком высоко для птицы, слишком плавно для истребителя и слишком бесшумно для бомбардировщика.

– Корректировщик или разведчик, – определил я. – «Фокке-Вульф 'Рама».

Сироткин деловито кивнул.

– Она и есть, товарищ командующий, – пробормотал он. – Выходит, фрицы все видели.

– Видели, конечно, – ответил я. – Не могли не видеть. Эшелоны растянулись на десятки километров, днем дым от паровозов видно за версту. Думаешь, их разведка спит?

– Но почему тогда не бомбят? Почему тишина?

– Ждут, – сказал я, не отрывая взгляда от самолета. – Ждут, пока накопится побольше. Чтобы одним ударом накрыть все.

Я повернулся к начальнику станции, который снова подошел, приказал:

– Разгрузку ускорить. А эшелоны сразу назад.

– Сделаем, товарищ командующий!

Начальник станции бросился к составам. А я обратился к адъютанту:

– Передай командирам, пусть немедленно гонят технику в лес. Людей рассредоточить. Зениткам нести круглосуточное дежурство. И свяжись от моего имени с авиацией, чтобы держали наготове высотные истребители.

– Есть, товарищ командующий!

Я снова посмотрел в небо. Похоже, немецкие летчики догадались, что наши могут выслать погоню, потому что «Рама» сделала прощальный круг и скрылась за горизонтом, унося с собой ценнейшие для фашистского командования данные.

Ну так и мои орлы не дремали. С грохотом и лязгом покидала станцию тяжелая техника. Ворочали стволами зенитки, готовясь открыть огонь, если фрицы отправят бомбардировщики. Стрелковые роты, кто на грузовиках, кто бегом, тоже покидали железнодорожный узел.

– Все передал, товарищ командующий! – доложил вернувшийся сержант.

– Сироткин, – сказал я ему. – Подавай машину. Едем в штаб. Нужно готовиться к визиту гостей.

Адъютант кинулся к «эмке». А я еще раз оглядел станцию, забитую составами, людей, разгружающих технику, танки, уходящие в лес. Хорошие у нас ребята. Сибиряки, ополченцы, кадровики. Жалко будет, если немцы накроют их здесь, на путях, беззащитных.

Ладно, бог не выдаст, свинья не съест. Не впервой. У них еще, почитай, вся ночь впереди. А ночью люфтваффе вряд ли рискнут совершить налет. Ученые уже. Не хочется увствовать себя мошками в лучах наших прожекторов, под огнем зениток и истребителей.

– Поехали, – бросил я, садясь в машину.

«Эмка» рванула с места, унося меня в лес, в тишину штабного блиндажа. А за спиной остались эшелоны, люди, танки, пушки – и одинокая точка в небе, уносящая с собой наши надежды на скрытность выгрузки подкреплений.

Берлин, кафе «Кранцлер». 3 августа 1941 года.

Скорцени сидел за столиком в углу, потягивая разбавленное пиво и делая вид, что читает газету. Место было выбрано не случайно – маленькое, прокуренное кафе, со сквозным проходом с улицы во двор. Здесь встречались те, кому не нужно лишних глаз и ушей.

Ровно в семь дверь открылась. Вошел невысокий, неприметный человек в дешевом плаще и потертой шляпе. Лицо самое обычное – такие сразу теряются в любой толпе, не привлекая внимания.

Только глаза, быстрые, цепкие, выдавали в нем того, кто привык замечать больше других. Это был гауптштурмфюрер Вилли Леман. Вчера они случайно встретились в Гестапо, а на сегодня Вилли назначил ему встречу здесь. Только вот, случайно ли?

– Здравствуйте, Вилли, – тихо сказал гауптшарфюрер, когда тот сел напротив.

– Здравствуйте, Отто, – окликнулся Леман и заказал подошедшему официанту кофе.

Скорцени дождался, пока тот отойдет, и только потом спросил:

– К чему эти предосторожности, Вилли? Мы могли встретиться в любом другом месте.

– Потому что этот разговор не для других мест, – ответил гауптштурмфюрер, понижая голос. – Я работаю в Гестапо уже много лет, и знаю, как там относятся к лишним разговорам.

Гауптшарфюрер кивнул, дескать, вам виднее. Леман усмехнулся и продолжил:

– Я также знаю, как там относятся к тем, кто побывал в гостях папаши Мюллера. Вы ведь теперь, насколько мне известно, тоже его человек. Так что мы в некотором смысле коллеги.

– Не совсем, – Скорцени покачал головой. – Вы, насколько мне известно, ведаете оборонным строительством, Вилли. А я лишь инженер-строитель по специальности.

Гауптштурмфюрер и глазом не моргнул, небрежно заметив:

– Все мы под крылом рейхсканцлера, милый Отто, и служба у нас одна.

Гауптшарфюрер оглянулся – никто не смотрел в их сторону. Официант ждал, покуда бармен приготовит кофе, остальные посетители были заняты своими разговорами. Возможно, кое-кто из них был агентом Гестапо, но ведь он сам теперь под покровительством шефа.

И если старина Леман пригласил его сюда для конфиденциальной беседы, следовательно эта встреча санкционирована самим группенфюрером, который вполне мог воспользоваться их с гауптштурмфюрером давним знакомством.

– Мне нужна помощь, – сказал Скорцени. – Я хочу узнать, как можно попасть в Москву.

– В Москву? – удивился Леман. – Вот прямо сейчас или тогда, когда мы ее возьмем?

– Тогда я просто куплю билет в международный вагон.

– Значит, сейчас, – кивнул гауптштурмфюрер. – У вас широкие интересы, мой друг.

– Все мы находимся под крылом рейхсканцлера, – повторил гауптшарфюрер его слова.

Леман помолчал, глядя в свою чашку.

– Если очень нужно, можно попробовать, – сказал он, – но это очень опасно. Советская контрразведка работает неплохо. Любой неверный шаг, и вы окажетесь в подвале на Лубянке. К тому же, вы не знаете русского языка.

Скорцени наклонился к нему поближе:

– Я и не собираюсь туда ехать, но мне будет нужно переправить своего человека.

– Понимаю, – тихо ответил гауптштурмфюрер, – но не понимаю одного, почему вам не посодействует сам Мюллер? И почему вы явно действуете в обход своего нынешнего шефа, Шелленберга? Почему не подключете ресурсы внешней разведки?

– Потому что не хочу беспокоить столь важных господ по таким пустякам, – хмыкнул Скорцени. – Это моя задача и я сам должен изыскивать ресурсы для ее выполнения.

Леман снова долго молчал. Потом кивнул:

– Хорошо. Я попробую вам помочь, Отто, но мне нужно время. Организовать канал переброски вашего человека в обход соответствующих ведомств сейчас, когда мы находимся в состоянии войны с русскими… Для этого придется обратиться к… неофициальным лицам…

– Обращайтесь, Вилли, – милостиво разрешил гауптшарфюрер. – Я лично готов закрыть газа на все, лишь бы выполнить задание.

Гауптштурмфюрер усмехнулся:

– Вы гибко мыслите, Отто. Это редкость в наше время.

Он допил кофе, встал, надел шляпу.

– Ждите. Я дам знать.

И вышел, растворившись в темноте вечернего Берлина, соблюдающего светомаскировку. Скорцени остался один. Допил пиво, расплатился и тоже покинул кафе. Ему не слишком нравилось, что пришлось обратиться к Леману, но сейчас он был готов заключить сделку хоть с самим чертом.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 3 августа 1941 года.

Машина нырнула в лесную чащу, где под густыми кронами сосен прятался штаб. Часовые на КПП узнали мою «эмку», но остановили, чтобы проверить документы. Правильно, молодцы. Фрицы сейчас, наверняка, готовы заслать в наш тыл разведчиков под любой маской.

У своего КП я вышел, разминая затекшие ноги, и сразу прошел в блиндаж. Внутри было привычно накурено, гудели рации, связисты перекликались приглушенными голосами. Маландин поднял голову от карты:

– Здравствуйте, Георгий Константинович! – поздоровался он. – Только что разговаривал с начальником станции. Разгрузка продолжается по графику. Лукин уже разворачивает дивизии в указанном районе. Сибиряки продолжают прибывать. Два эшелона за ночь разгрузят, остальные к утру.

– Хорошо, – откликнулся я, на ходу снимая фуражку. – Немецкий самолет над станцией засекли. «Рама» крутилась, все наверняка высмотрела.

Начштаба нахмурился:

– Значит, попытаются бомбить.

– Попытаются. – Я прикурил папиросу, затянулся. – Вопрос только – когда. Если утром, успеем рассредоточиться. Если ночью, придется туго. Одна надежда, что ныне по ночам они летать не любят. Значит, ждем налета на рассвете.

– Зенитки выставили, – доложил Маландин. – Двадцать четыре ствола вокруг станции. Авиационное начальство обещало прикрытие с воздуха. Эскадрилью истребителей поднимут при первых же сигналах ВНОС.

Я приказал начсвязи соединить меня с Лукиным, 16-я армия под командованием которого уже была на марше. Ждал минуту, другую. Наконец в наушнике затрещало и сквозь помехи донесся голос командарма:

– «Шестой» слушает.

– «Шестой» – это «Первый», – сказал я. – Фрицы зафиксировали разгрузку. Возможно, что и тебя на марше. Так что, присматривай за небом. В случае угрозы, технику загоняй в лес, прячь под маскировку. Людей тоже рассредотачивай. А как только отбомбятся, сразу продолжай движение.

– Вас понял, товарищ «Первый». Мы тоже засекли «Раму». Меры приняты.

– Отбой.

Я отдал наушники и микрофон радисту, посмотрел на часы. До рассвета оставалось семь часов. Хватит, чтобы разгрузить и убрать с путей десятки эшелонов. И недостаточно, если немцы все-таки решат нанести удар ночью.

– Герман Капитонович, – повернулся я к начштаба. – Свяжитесь с командующим фронтовой авиации. Пусть патрулируют над станцией всю ночь.

– Есть, товарищ командующий.

Я вышел из блиндажа, поднялся на пригорок, откуда открывался вид на запад. Там, за лесом, за линией фронта, фашистские стервятники, наверняка, уже получали приказ. И вот-вот поднимутся в воздух, чтобы превратить наши эшелоны в пылающие обломки. Хрен вам!

– Сироткин, – окликнул я адъютанта. – Чаю и пожрать что-нибудь.

Сержант подсуетился. Принес горячего чаю, «Гусиных лапок» и бутерброды. Я отхлебнул горячий, обжигающий напиток и с удовольствием впился зубами в ломоть хлеба с маслом, но мыслями я все еще был там, на железнодорожном узле.

Если мы без потерь закончим выгрузку, если успеем рассредоточить технику, если зенитчики и летчики сделают свое дело, скоро у нас будет армия, способная не только обороняться, но и наступать. Впрочем, никаких «если» – закончим, рассредоточим и ударим.

– Сироткин, – сказал я. – А встань-ка ты пораньше завтра. На станцию съезди, посмотри, как там дела. Подгони кого надо от моего имени.

– Есть, товарищ командующий.

Берлин, квартира Вилли Лемана, 3 августа 1941 года.

Вилли Леман, он же советский агент Брайтенбах, сидел в своем домашнем кабинете и держал на весу чашку кофе, давно уже остывшего. Пепельница была полна окурков. Он курил одну сигарету за другой, что случалось с ним крайне редко.

Тот, кто знал его как аккуратного, педантичного чиновника Гестапо, курировавшего вопросы оборонной промышленности и строительства, ни за что не узнал бы его сейчас. Встреча с гауптшарфюрером Скорцени не выходила у него из головы.

Этот австриец, который однажды попался на глаза фюреру и удостоился его доверия, вплоть до получения от него личного задания, был им же подбит на взлете, как вальдшнеп, и оказался в лапах Гестапо.

И все-таки его отпустили. И кто он теперь, этот гауптшарфюрер? Человек Мюллера? Человек Шелленберга? Или – их обоих. Человек без лица, без имени, и уж точно, без будущего, если только не выполнит то, что ему поручили.

А поручили ему явно что-то серьезное. Леман не знал деталей. Скорцени был осторожен, говорил общими фразами. Лишь одно было ясно. Ему нужно перебросить своего человека в Москву. А каналами внешней разведки он этого сделать не может или не хочет.

Значит, нужен человек из транспортного отдела Гестапо, сведущий в тайных перевозках. Кто-то, кто оформляет командировки, легитимирует документы, прокладывает маршруты через оккупированные территории и нейтральные страны. И при этом, не болтлив.

Гауптштурмфюрер встал, прошелся по комнате. В голове крутились варианты, один опаснее другого. Первый вариант, отказаться помогать австрийцу. Сослаться на невозможность, на жесткий контроль, на риск.

Однако этот гауптшарфюрер не отстанет. Он доложит Мюллеру, и тогда Леман окажется под подозрением. Почему отказал? Что скрывает? В Гестапо такие вопросы задают быстро и с пристрастием.

Второй вариант. Помочь, но так, чтобы контролировать каждый шаг. Узнать, кого именно перебрасывают и с какой целью. И передать эту информацию в Центр. Тогда Москва будет знать о готовящейся операции и сможет принять меры.

Леман снова сел за стол. Этот вариант был самым разумным, но он требовал времени, осторожности и абсолютной надежности связи с Центром. А связь сейчас работала с перебоями – война, бомбежки, постоянные проверки.

Третий вариант. Подставить Скорцени. Организовать провал так, чтобы тот погорел, но Леман остался в тени. Сложно, рискованно, но возможно. Транспортный отдел мог «потерять» документы, «перепутать» маршруты, «случайно» засветить агента перед русской контрразведкой. Главное – чтобы концы в воду.

Леман закурил новую сигарету. Дым поплыл к потолку, растворяясь в полумраке кабинета. Он думал о том, что работает на советскую разведку уже много лет. С двадцатых годов, когда еще никто не мог представить, что Германия и Советский Союз станут врагами.

Тогда он помогал предотвращать террористические акты против советских граждан з границей, срывал планы эмигрантских организаций, передавал данные о поднимающих голову нацистов. Его информация спасла тысячи жизней.

Теперь война. Сейчас каждый его шаг мог стоить жизни не только ему, но и десяткам, а то и сотням других людей. И вот к нему обратился человек, который хочет перебросить в Москву своего агента. Зачем? Вряд ли для сбора разведданных.

Скорее всего, речь идет о теракте и наверняка, против лица, отвечающего за оборону. Если это так, то его долг сделать все, чтобы агент посланный Скорцени провалился. Вот только как? Как, оставаясь в тени, не вызвать подозрений, не разрушив то, что создавалось годами?

Он опять встал, подошел к окну. Берлин спал. Только приглушенный свет автомобильных фар изредка нарушал темноту. Там, на востоке, за тысячи километров отсюда, шла война. Люди умирали, чтобы остановить тех, кто сейчас мирно спал в своих постелях.

– Значит, так, – сказал Брайтенбах самому себе. – Встречусь с ним еще раз для уточнения деталей. Потом свяжусь с Центром. Пусть решают там.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 4 августа 1941 года

Я не ложился. Всю ночь принимал доклады, отдавал распоряжения, связисты то и дело передавали мои шифровки. Маландин был рядом, с красными от недосыпа глазами. Заботами Сироткина на КП был доставлен огромный термос с чаем, но чай давно перестал помогать.

В шесть пятнадцать начальник станции прислал сообщение: «Разгрузку закончили. Последний эшелон ушел на восток двадцать минут назад. Техника рассредоточена, люди в укрытиях. Зенитки на позициях».

Эта информацию подтвердил и мой адъютант, вернушийся из Орши. Выслушав его доклад, я посмотрел на часы. Если немцы собирались бомбить, то с минуты на минуту. Рассвет уже наступил, погода летная. Самое время для атаки люфтваффе.

– Герман Капитонович, – сказал я. – Что там наша авиация?

Не успел начштаба протянуть руку к телефону, как в небе загудело. Это был до омерзения знакомый тяжелый, нарастающий гул множества авиационных моторов. Сначала далеко, на западе, затем ближе, потом почти сразу над нами.

– Фрицы, – сказал я.

Мы вышли из блиндажа, поднялись на пригорок. Над лесом, на высоте около трех тысяч метров, шли бомбардировщики. «Юнкерсы» и «Хейнкели». Я насчитал не меньше пятидесяти машин. За ними, чуть выше, висели истребители прикрытия – «Мессершмитты».

Они шли прямо на Оршу. Первые бомбы упали через минуту. Я видел в стереотрубу, как в городе взметнулись фонтаны земли и дыма, как загорелись какие-то постройки, а в безоблачное летнее небо поднялись черные клубы. Потом налетели вторая волна, третья.

– Начсвязи! – крикнул Маландин. – Где наше ПВО?

Я молчал, глядя на город. Там, в дыму и огне, погибали люди. Наши люди, что еще оставались в городе, не успевшие укрыться или просто оказавшиеся не в том месте и не в то время. Хорошо, что хоть станция была пуста.

– Товарищ командующий! – доложил начальник связи. – Только что передали. Наши истребители вступили в бой. Сбито три «Юнкерса». Немцы отворачивают от станции, бомбят город.

– Передайте, летчикам, что они молодцы. Пусть продолжают.

В небе уже разворачивался воздушный бой. Наши истребители, хоть и уступали противнику в числе, дрались отчаянно. Я видел, как один «Як» ворвался в строй бомбардировщиков, заставив их разворачиваться, как «Мессер» задымил и пошел к земле.

– Отходят, – сказал начальник штаба. – Немцы отходят.

Действительно, бомбардировщики, сбросив груз на город, разворачивались и уходили назад. Их истребители прикрытия прикрывали отход, но наши соколы продолжали преследовать врага. И время от времени то один, то другой вражеский самолет, оставляя дымный хвост, шел к земле.

– Соедините с начальником станции, – приказал я.

Через минуту тот доложил:

– Станцию и пути разбомбили, товарищ командующий, но эшелоны успели уйти.

– Благодарю за службу, товарищ начальник станции. Составьте список отличившихся железнодорожников, представим к боевым наградам.

– Служу Советскому Союзу!

Положив трубку, я обратился к своему начальнику штаба.

– Свяжитесь с городским комитетом партии, Герман Капитонович. Запросите сведения о разрушениях и потерях среди населения. Постараемся выделить людей, транспорт, медикаменты. Все, что сможем.

– Будет сделано, товарищ командующий.

– Ну и готовьте дивизии к маршу. Немцы отбомбились, теперь полезут снова на фронте.

– Есть.

– Товарищ командующий! – окликнул меня Сироткин, врываясь в блиндаж. – «Хейнкель» прорвался!

И тут я услышал глухой звук разрыва. Земля дрогнула. За ним второй. Теперь даже три наката перекрытий подпрыгнули. Третий. Разрывы становились все ближе. Блиндаж уже ходил ходуном. Стало ясно, что при прямом попадании мы рискуем оказаться под завалом.

– Всем покинуть блиндаж! – приказал я.

Связисты и телефонистки вскочили и кинулись к ходу сообщения, который вел в более надежное бомбоубежище. Маландин принялся собирать карты и планшеты. Я кивнул сержанту, и он буквально за подмышки подхватил начштаба и потащил к выходу.

Я сгреб папку с оперативными планами. Снова взрыв. Облако пыли и дыма ворвалось в блиндаж. Я кинулся к спасительной траншее, но не успел. Перекрытия дрогнули, будто живые, и со страшным треском провалились внутрь.