Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 88 (всего у книги 343 страниц)

– Мой фюрер, – голос фельдмаршала сел, – донесение из штаба группы армий «Центр». Фон Бок докладывает, что русские не просто прорвали оборону южнее Бреста, но танковые соединения Жукова уже захватили городок Бяла-Подляска. Есть угроза охвата Варшавы с юга.

– Жуков! – Гитлер выплюнул это имя, словно проклятие. – Этот выскочка! Почему его до сих пор не убили?

Он обвел присутствующих бешеным взглядом. Кейтель молчал, Йодль смотрел в пол. Геринг, грузно сидевший в кресле, откровенно клевал носом. Гиммлер прятал глаза за слепыми в свете ламп стеклами пенсне.

– Где Канарис? – вдруг спросил фюрер. – Я хочу услышать, что говорят его хваленые абверовцы. Пусть явится немедленно!

– Адмирал Канарис сейчас находится в штабе 16-й армии, мой фюрер, – ответил Кейтель. – Он проводил инспекцию… Однако я распоряжусь, чтобы он срочно вылетел в ставку.

– Инспекцию! – Гитлер саркастически усмехнулся. – Он инспектирует, а русские наступают. Хорошая работа, нечего сказать!

Фюрер снова подошел к карте. Его палец уткнулся в Прибалтику.

– Здесь русские вышли к границе… Здесь – тоже. – Палец переместился на Польшу. – А здесь, на Украине, прорвали фронт. У меня больше нет резервов. Где воздушные армии, которые должны были базироваться во Франции? Почему их нет на Востоке?

– Мой фюрер, – подал голос Геринг, очнувшись, – мы не можем оголить Западный фронт. Американцы объявили нам войну. Их дивизии уже грузятся в транспорты…

– Американцы! – взорвался Гитлер. – Вечно вы мне тычете американцами! Если бы не ваши проклятые люфтваффе, которые не смогли уничтожить русскую авиацию на земле в начале войны, мы бы не остались сейчас у разбитого корыта!

Геринг побагровел, открыл рот, но ничего не сказал. Фюрер не терпел возражений.

– Я приказываю, – заговорил рейхсканцлер, расхаживая по комнате, – создать новую 12-ю армию из резервов, находящихся в Германии. Перебросить ее под Варшаву. Фон Бок должен держаться любой ценой! Из Восточной Пруссии нанести контрудар по наступающей группировке Жукова с севера. Для этого использовать дивизии, которые еще остались в Мемеле и Кенигсберге.

– И все же, мой фюрер, – осмелился возразить Йодль, – эти дивизии и так едва сдерживают натиск русских на кенигсбергском направлении. Если их снять…

– Я сказал – контрудар! – заорал фюрер. – Я не желаю слышать пораженческих настроений! Мы остановим русских! Мы отбросим их за Буг! А затем – начнем новое наступление на Москву!

В бункере повисла тишина. Присутствующие прекрасно понимали, что о новом наступлении на Москву не может быть и речи. Вот только никто не решался сказать об этом прямо в лицо фюреру.

В дверь снова постучали. Вошел офицер связи, что-то шепнул Кейтелю. Фельдмаршал выслушал, кивнул и повернулся к Гитлеру.

– Мой фюрер, – сказал он, – донесение из штаба флота. Английские торпедоносцы атаковали конвой у берегов Норвегии. Транспорт с горными егерями потоплен. Операция по переброске войск из Норвегии срывается.

Гитлер схватился за голову.

– Все против меня! – простонал он. – Природа, союзники, даже английские торпеды! Но я не сдамся! Я доведу эту войну до победного конца! – Он сел в кресло, схватил со стола таблетки, запил водой. Руки его тряслись. – Оставьте меня, – сказал он тихо. – Все. Оставьте меня одного.

Присутствующие начали поспешно покидать комнату. Кейтель задержался у двери.

– Мой фюрер, – сказал он, – что передать фон Боку и фон Леебу?

– Передайте, – не поднимая головы, ответил тот, – что я жду от них победы. Или смерти. Третьего не дано.

Кейтель вышел, плотно закрыв дверь.

Борт штабного самолета. 2 октября 1941 года.

Самолет продолжал полет. Я смотрел на карту, разложенную на столе, и мысленно проигрывал варианты развития событий. Прибалтика освобождалась даже быстрее, чем мы планировали, но это означало, что сопротивление немцев станет лишь ожесточеннее.

– Товарищ командующий, – подал голос связист, – вас просят к аппарату из Москвы.

Это было не удивительно. Благодаря линии радиорелейных вышек, стало возможным поддерживать связь со Ставкой Верховного главнокомандования и с Генеральным штабом. Я взял трубку. В наушниках раздался спокойный, чуть усталый голос.

– Товарищ Жуков, это Василевский. Есть разговор.

– Слушаю, Александр Михайлович.

– Только что получил донесение. Американцы начали переброску своих войск в Великобританию. По нашим данным, к концу года они могут высадиться и во Франции.

– Рузвельт решил не тянуть волынку, – сказал я. – Хочет успеть к разделу пирога.

– Вероятно. Товарищ Сталин поручил мне передать вам следующее. Необходимо ускорить наступление на варшавском направлении. Не исключено, что немцы отведут часть войска с Восточного фронта и перебросят дивизии на Запад.

– Понял вас, Александр Михайлович. Передайте товарищу Сталину, что Варшава будет взята до конца октября.

– Успеете, Георгий Константинович.

– Успеем.

Я положил трубку и повернулся к Маландину, который теперь находился со мною на борту, вместе с частью сотрудников штаба.

– Герман Капитонович, американцы начали переброску войск на Британские острова. В связи с чем нам приказано ускорить наступление на Варшаву.

– Куда уж быстрее, – вздохнул он.

– Тем не менее, передайте всем армиям Западного фронта приказ увеличить темп наступления. Никаких остановок. Никаких передышек. Враг слабеет, нам нельзя нам дать ему опомниться.

– Есть, товарищ командующий.

Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Война только начинала набирать обороты. И то, что мы делали сейчас, должно было решить судьбу не только фронта, но и всей Европы. Я открыл глаза и снова уставился на карту.

– Курс, товарищ командующий? – уточнил командир экипажа.

– Прежний. На запад, – ответил я. – Покажем Гитлеру, где его место.

Самолет развернулся. Под крылом проплывали леса польской земли, красноармейцы и командиры клали свои жизни, что освободить ее. И надо было сделать так, что фашизм никогда больше не приходил ни сюда, ни отсюда.

– Через два часа будем в расположении 16-й армии, товарищ командующий, – доложил Терентьев.

И в этом момент штабной самолет стал стремительно заваливаться на правое крыло.

– Терентьев! – крикнул я. – Что там у тебя, черт побери, творится?

– Мессеры, товарищ командующий, – крикнул он.

Я выглянул в иллюминатор, но ничего не разглядел. «Ли-2» совершил маневр уклонения и снова выпрямился. Сквозь гул движков, стал слышен характерный треск, это истребители сопровождения открыли огонь по нападающим немецким самолетам.

Капитан Терентьев, видимо, выкрутил верньер бортового радиоприемника на полную мощность и кабину, потому что сквозь треск и вой ее заполнил молодой голос командира эскадрильи «Миг-3», которого я не слышал с 1940-го года.

Глава 10

– Говорит старший лейтенант Покрышкин! Держитесь! Сейчас мы фрицев уделаем.

Голос его прервался грохотом авиационной пушки, а кабину штабного самолета залило светом от вспышки. Похоже, советский истребитель угодил в бензобак «Мессершмита». Еще несколько минут доносились выстрелы и вой проносящихся самолетов.

– Готово! – объявил тот же голос. – Продолжаем сопровождение.

Шум воздушного боя сменился ровным гулом движков. Штабной «Ли-2» выпрямился и принялся набирать высоту, чтобы выйти за пределы низкой облачности. Сотрудники воздушного штаба заметно оживились.

– Герман Капитонович, – сказал я своему начштаба. – Пишите представление на старшего лейтенанта Покрышкина к Ордену Красного Знамени, а заодно походатайствуйте перед руководством авиаполка, в котором он служит, о присвоении ему очередного воинского звания. Так же отметьте экипажи всех истребителей сопровождения, участвовавших в воздушном бою, ну и не забудьте наших летчиков.

– Есть, товарищ командующий.

Маландин заскрипел пером. Я закурил, глядя на проплывающие внизу облачные поля. Там внизу, на местах недавних боев, еще дымили пожары. По дорогам двигались колонны танков, бронеавтомобилей, реактивных минометов, грузовиков с пехотой и тягачей с пушками.

– Товарищ командующий, – подал голос связист, снимая наушники. – Штаб 16-й армии докладывает, что Бяла-Подляска полностью освобождена. Потери противника – до двух тысяч человек убитыми, взято в плен около пятисот солдат и офицеров. Немцы отходят к Люблину и Седльце.

– Хорошо, – кивнул я. – Передайте Лукину, чтобы преследовал отступающего противника, не давая ему закрепиться на новых рубежах. Пусть выдвигает передовые отряды на шоссе Люблин – Варшава. Надо перерезать эту лазейку фрицам.

– Есть, товарищ командующий.

Связист застучал ключом. Я снова глянул в иллюминатор. Внизу, сквозь редкие разрывы облаков, проплывала польская земля. Бяла-Подляска осталась позади – город дымился, но над ним уже развевались красные флаги. Это был уже пройденный этап. Впереди Люблин.

– Товарищ Грибник, – обратился я к майору госбезопасности, – что слышно от Остера?

– Последнее сообщение пришло час назад, – ответил тот. – Канарис подтверждает, что немецкие резервы, снимаемые с Западного фронта, еще не подошли. У немцев под Варшавой лишь гарнизонные части и остатки разбитых дивизий.

– Значит, у нас есть фора дня на три-четыре, – сказал я. – Этого достаточно, чтобы выйти к Праге.

Речь шла не о столице Чехословакии. Так называется восточный пригород Варшавы, отделенный от столицы Вислой. Взять его – значит повесить город на своего рода вилку. И вот эту-то вилку мы и воткнем фон Боку в бок.

– Как настроение у адмирала? – спросил я.

– Канарис нервничает. Гауптшарфюрера Штерна он уже переправил в Берлин, в свою штаб-квартиру, где его активно допрашивают, но «Шторман» молчит. Мюллер, чувствуя угрозу, активизировал своих людей. Адмирал опасается повторного покушения.

– Передайте Остеру, пусть Канарис знает, что его безопасность – наша забота, но и мы ждем от него новых данных. Мне нужны планы обороны Варшавы. Не те, что лежат у фон Бока на столе, а те, что Гитлер утвердил на последнем совещании.

– Вас понял, Георгий Константинович.

Самолет слегка тряхнуло, видать, мы попали в зону болтанки. За бортом потемнело. Низкие осенние облака сплошняком закрыли землю, словно ватным одеялом. Полет продолжался, потому что и 16-я армия Лукина продолжала наступать.

– Товарищ командующий, – подал голос командир экипажа. – Идем над территорией, где еще могут быть немецкие зенитки. Прошу всех пристегнуться.

Я затянул ремни, взглянул на часы. До Люблина, который был следующей крупной целью, оставалось меньше ста километров. Если танки Фекленко и Кондрусева сохранят темп, то к вечеру передовые части будут на подступах к городу.

– Снижаемся? – спросил Маландин.

– Нет, – ответил я. – Нечего подставляться. А Люблин без нас не возьмут.

Я посмотрел на карту. Варшава была где-то там, на юго-западе, за горизонтом. Ее Геббельс уже объявил «неприступной крепостью» и «опорным пунктом восточного вала». Типа она должна стать символом их сопротивления на Востоке.

– Ну что ж, посмотрим, – сказал я вслух.

Берлин. В ночь на 3 октября 1941 года.

После совещания в Рейхсканцелярии, когда все его участники, подавленные истерикой фюрера, и более озабоченные собственным будущим, нежели судьбой Третьего Рейха, разошлись по своим машинам, Гиммлер как бы невзначай оказался возле Геринга:

– Герман, – сказал он негромко. – У меня есть к тебе разговор, с глазу на глаз.

Рейхсмаршал с любопытством взглянул на рейхсфюрера СС. Глаза у того были красные, воспаленные, видимо, сказались бессонница и непрекращающиеся нервные потрясения. Сам командующий люфтваффе чувствовал себя не лучше.

– О чем, Генрих? – спросил он, стараясь говорить безразличным тоном, но в голосе его чувствовалась настороженность.

– О будущем, – ответил тот. – Пройдем в мою машину. Здесь слишком много лишних ушей.

Они вышли из бункера. Ночной воздух столицы Третьего Рейха был сырым и холодным. Охрана почтительно расступилась. Рейхсфюрер проводил рейхсмаршала к своему бронированному «Мерседесу», стоявшему в отдалении от других машин.

Шофер и адъютант получили приказ удалиться. Дверцы закрылись, и в просторном салоне зажглась тусклая лампочка. Гиммлер молчал, покуда тщательно не задернул все шторки на окошках. Видимо, опасался, что снаружи прочтут их разговор по движению губ.

– Я слушаю тебя, Генрих, – нетерпеливо пробурчал Геринг, доставая из кармана золотой портсигар. – Только учти, время позднее, и я хочу спать.

– Ты хочешь спать? – переспросил рейхсфюрер, глядя на него в упор. – А я вот не могу уснуть уже несколько ночей. Знаешь, что я вижу, когда закрываю глаза?

– Понятия не имею, – хмыкнул рейхсмаршал и закурил, выпуская дым в потолок машины.

– Я вижу, как русские танки входят в Берлин, – тихо сказал Гиммлер. – И как толпа вешает нас на фонарях. Сначала тех, кто погнал их на эту войну. А потом – всех, кто был рядом…

Геринг поперхнулся дымом, закашлялся. Пробурчал:

– Ты слишком мрачен, Генрих… У нас еще есть армия, флот, союзники, новые виды вооружения…

– Армия, – усмехнулся Гиммлер. – Та армия, которая бежит от Жукова быстрее, чем зайцы от охотников? Союзники, которые уже ищут пути к переговорам с русскими за нашей спиной? Новое оружие, которое не успеет спасти положение? – Он помолчал, потом добавил, понизив голос: – Фюрер болен, Герман. Ты это видишь. Он не отвечает за свои действия. Отдает приказы, которые невыполнимы. Требует чуда, но чуда не будет. Единственное чудо, которое может спасти Германию – это…

– Что? – спросил рейхсмаршал, чувствуя, как внутри него все холодеет.

– Здравый смысл, – ответил рейхсфюрер СС. – И своевременно предпринятые шаги. Есть люди, которые считают, что мы должны начать переговоры с Западом, пока не поздно. Заключить сепаратный мир. А для этого… нужно устранить главное препятствие.

В салоне бронированного автомобиля повисла тишина. Геринг перестал курить, уставился на Гиммлера, как на редкую диковину из своей обширной коллекции, пополняемой, кстати, не без помощи собеседника.

– Ты говоришь о фюрере? – спросил он едва слышно.

– Я говорю о судьбе Германии, – уклончиво ответил рейхсфюрер. – Представь, Герман, что через месяц русские будут в Восточной Пруссии. Что тогда? Гитлер прикажет сражаться до последнего солдата. Берлин будет разрушен. Германия перестанет существовать как государство. Ты этого хочешь?

– Нет, – выдохнул рейхсмаршал.

– Я тоже, – кивнул Гиммлер. – Поэтому я ищу выход. У нас есть люди, которые могут навести мосты с англичанами и американцами. Они не хотят, чтобы Европа стала советской. Они пойдут на сделку, но для этого нужно, чтобы во главе рейха стоял человек, с которым можно договариваться. Человек, которого уважают на Западе. Человек… не обремененный сомнительным прошлым.

Геринг молчал, сжимая пальцами портсигар.

– И кто же, по-твоему, этот человек? – спросил он после долгой паузы.

Рейхсфюрер СС посмотрел на него в упор.

– Есть несколько кандидатур, – сказал он, – но самый подходящий из них ты, Герман. Ты – рейхсмаршал авиации. Ты воевал еще в Первую мировую. Твой авторитет на Западе… не запятнан, в отличие от некоторых. Если ты возглавишь правительство, переговоры пойдут легче…

Геринг побледнел, хотя при тусклом свете это было почти незаметно. Неизвестно, от чего больше, от слов главаря СС или от того, что слова его были, мягко говоря, не точными. Ведь на совести командующего люфтваффе грешков было преизрядно.

– Ты предлагаешь мне совершить государственный переворот? – выдавил, наконец, он.

– Я предлагаю спасти Германию, – ответил Гиммлер. – А методы… это уже детали. Никто не требует твоего личного участия. Обойдутся без тебя. Твое дело, согласиться и потом занять место, которое вдруг станет вакантным. А все остальное сделают другие.

– Кто, например? – спросил рейхсмаршал.

– Те, кому тоже надоело смотреть, как фюрер ведет страну в пропасть, – туманно ответил рейхсфюрер СС. – Есть трезвомыслящие генералы, есть умные министры гражданских ведомств, есть, наконец, промышленники… Я собираю их потихоньку. Однако нам нужен лидер. Ты согласен?

Геринг вытер пот со лба. Рука его дрожала.

– Это безумие, Генрих, – сказал он. – Если Гитлер узнает… он уничтожит нас всех.

– Он не узнает, – твердо произнес Гиммлер. – А если и узнает, то будет уже поздно. Я все продумал. Нужно только твое согласие. Подумай, Герман. Время есть. Несколько дней. Может быть, неделя. Не больше.

Он положил руку на плечо рейхсмаршалу.

– Подумай о Германии… О своей семье… О себе, в конце концов… Того, что происходит сейчас на Восточном фронте, никто из нас не переживет. Да и не стоит забывать, что американцы уже в Англии, там где прячется наш старый друг Руди… А если мы проявим решительность и дальновидность, то и у нас появится шанс.

Геринг молчал. Жернова его мозга медленно переламывали зерна истины. Ему не хотелось быть вздернутым на фонаре только за то, что этот мясник, что сидел напротив, сжигал евреев в печах своих лагерей. Потом толстяк затушил сигару и открыл дверцу.

– Мне нужно подумать, – сказал он, выходя из машины. – Я дам ответ через пару дней.

– Хорошо, – кивнул Гиммлер. – Жду. И помни, что молчание – золото.

Рейхсмаршал кивнул и направился к своей машине. Рейхсфюрер остался в салоне, глядя ему вслед. Будь его воля, он бы сам пристрелил этого чванливого борова, который возглавлял лучшую авиацию в мире, хотя с трудом влезает даже в транспортный самолет.

– Ты уже крючке, мой боров, – прошептал Гиммлер. – Еще немного – и ты у меня будешь на столе.

Он постучал по стеклу. Шофер и адъютант вернулись. Машина тронулась, увозя главного палача Рейха в темную из-за светомаскировки ночь. А в небе над столицей уже гремели разрывы зенитных снарядов. Вражеские бомбардировщики готовили Рейх к неизбежному.

Район города Люблин. 3 октября 1941 года.

Люблин горел. Столбы дыма, поднимающиеся над ним, были заметны издалека. Фрицы, стремясь затруднить нам взятие города, взрывали и жгли целые кварталы. Известная тактика. Дескать, не доставайся же ты никому.

– Товарищ командующий, – доложил капитан Терентьев, – через пять минут будем на месте. Посадка западнее города, у деревни Свидник, на отбитом немецком аэродроме.

– Давайте, – ответил я. – Надоело уже болтаться в воздухе.

Самолет снижался. Внизу, на дорогах, я различал наши колонны. Танки, самоходки, «катюши», грузовики, тягачи с пушками. Часть войск шла на запад, не останавливаясь, обходя Люблин, чтобы не тратить лишние силы на уничтожение окруженного немецкого гарнизона.

Шасси коснулись земли, взвизгнули покрышками. Самолет пробежал по бетонке, подпрыгивая на стыках плит, и замер у опушки, где стояли несколько штабных машин и стерегущая небо зенитная установка.

Я покинул кабину первым. В воздухе отчетливо пахло гарью. Бетонка вздрагивала от далеких взрывов. Грибник и Маландин спустились следом. Нас встретил капитан авиации, с повязкой коменданта аэродрома.

– Товарищ командующий, – отрапортовал он, – передовой аэродром 16-й воздушной армии работает по приему и отправке авиации. Штаб фронта развернут в двух километрах отсюда, в деревне. Машина подана.

– Хорошо, – кивнул я.

Мы сели в «ГАЗ-61», тронулись. Дорога была разбита. Видать, танки прошли здесь несколько часов назад. По обочинам валялись брошенные немцами каски, противогазы, ящики с патронами. Наши похоронные команды собирали убитых.

Свидник, как ни странно, уцелел. Похоже, немцы драпали отсюда, не оказывая вообще никакого сопротивления. В штабе, разместившемся в пустой школе, меня уже ждали. Начштаба развернул карту на составленных вместе партах.

– Докладываю, – заговорил он, уже успев, видать, ознакомиться с оперативными сводками. – 16-я армия Лукина ведет бой за Люблин. Центр города еще у немцев, но восточные и южные окраины – наши. Танки Воротникова ворвались в город с юго-востока, завязали уличные бои. 4-я армия Коробкова обходит Люблин с севера, чтобы перерезать шоссе на Варшаву.

– Потери? – спросил я.

– Пока не подсчитаны, но, говорят, значительные. Немцы обороняются ожесточенно, используют каждый дом. Фон Бок бросил на Люблин части 2-й танковой армии – остатки той самой, что Гитлер собирал для наступления на Москву.

– Ничего, – сказал я. – Перемелем. Как мехкорпуса?

– Фекленко и Кондрусев продвигаются на запад почти без сопротивления. Передовые отряды уже за Люблиным. До Вислы осталось километров сорок. Если сохранят темп – завтра будут на берегу.

Я закурил, глядя на карту. Люблин был важен, но еще важнее было не дать немцам закрепиться на Висле. Если мы выйдем к реке раньше, чем они подтянут резервы, то форсируем ее с ходу, и тогда дорога на Варшаву, считай, открыта.

– Свяжите меня с Лукиным, – приказал связисту.

Через минуту в трубке раздался глуховатый голос командующего 16-й армией.

– Товарищ командующий, слушаю.

– Михаил Федорович, что у вас с Люблином?

– Деремся, Георгий Константинович, – ответил Лукин. – Немцы цепляются за каждый квартал. Город старый, здания каменные, из каждого окна стреляют. Танкам тяжело на узких улицах. Приходится подключать пехоту.

– Авиацию подключайте, – сказал я. – Копец вам поможет. И запомните, что Люблин – это не главное. Важно – не упустить темп. Ваша задача, как можно быстрее очистить город и вывести передовые отряды к Висле. Как поняли?

– Вас понял, товарищ командующий.

– Докладывайте через каждый час.

– Есть.

Я положил трубку. В дверь постучали – вошел Грибник.

– Георгий Константинович, – сказал он, – только что перехватили радиограмму из Люблина. Немцы запрашивают разрешение на отход. Комендант города докладывает фон Боку, что удержать Люблин не может. Фон Бок передал: «Держаться. Фюрер не разрешает отступать».

– Держаться? – усмехнулся я. – Ну пусть держатся. Нам же лучше.

Я подошел к окну. Где-то там, на западе, дымился Люблин. Грохотали взрывы, стрекотали пулеметы. Наши бойцы вышибали немцев из подвалов, чердаков, канализационных люков. Бой шел за каждый дом. Пора бы уже завершать эту мясорубку.

Вольфсшанце, Восточная Пруссия. 4 октября 1941 года.

Канарис сидел в кабинете, просматривая при свете настольной лампы свои записки, составленные по итогам инспекционной поездки. В бункере, где еще недавно жил фюрер, царила гробовая тишина. Поэтому, когда в дверь тихо постучали, адмирал невольно вздрогнул.

– Войдите.

Остер проскользнул внутрь бесшумной тенью. Главе Абвера уже доводилось замечать, что с того дня, как помощник стал связующим звеном между ним и русским генералом, он заметно приободрился. А ведь с точки зрения имперских законов, оба они были предателями.

– Что случилось, Ханс? – спросил адмирал, откладывая перо.

Оберст вынул из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо листок. Бумага была тонкой, почти прозрачной, из тех, что используются для изготовления папирос. Самая что ни на есть шпионская.

– Это, мой адмирал, – сказал Остер, кладя листок перед Канарисом, – добыто сегодня в штабе группы армий «Центр», за несколько часов до того, как русские перерезали все пути. Наш человек у фон Бока успел снять копию. Оригинал, полагаю, уже отправлен.

Канарис развернул листок. Прочитал. Брови его медленно поползли вверх. Письмо было коротким, по-военному сухим, без лишних сантиментов. Подписано рукой генерал-полковника Гёпнера, но адресовано русскому генералу Жукову, хотя это и не было указано.

«Господин генерал. Учитывая сложившуюся обстановку и понимая бесперспективность дальнейшего сопротивления, предлагаю обсудить условия прекращения огня на вверенном мне участке фронта. Готов к личной встрече на нейтральной территории. О времени и месте прошу сообщить через парламентеров».

– Это… – пробормотал Канарис, подняв глаза на помощника, – подделка?

– И да, и нет, – ответил тот. – Наш агент удостоверяет, что оригинал написан на бланке канцелярии 4-й танковой группы. Подпись Гёпнера подлинная. Однако понятно, что не сам Гёпнер писал это письмо, а под диктовку Мюллера.

– Из чего это следует? – осведомился глава Абвера, пальцы его, державшие листок, слегка дрожали.

– В первую очередь из того, что это ложь. Гёпнер не может предложить Жукову прекращение огня со своей стороны, потому что давно уже ничем не командует. И Жуков это знает…

– Тогда зачем Мюллеру это вранье?

– Затем, что у этого послания есть второе дно.

– Мюллер готовит почву для сепаратных переговоров! – кивнул Канарис. – И все равно не понятно, зачем ему письмо от имени Гёпнера? Гёпнер отстранен от командования, он в опале. Его имя – пустой звук для русских.

– Не совсем пустой, – возразил Остер. – Гёпнер – известный военачальник, его фамилия на слуху. Мюллер, видимо, рассчитывает, что Жуков клюнет на эту приманку. А если нет, всегда можно сказать, что Гёпнер действовал без ведома фюрера. Объявить его изменником, казнить… и списать все на него. А самому остаться в тени.

– Но письмо перехватили мы, – сказал глава Абвера. – Мы, а не русские.

– Именно так, мой адмирал.

Канарис встал, прошелся по комнате.

– Это не просто письмо, Ханс. Это – оружие. Если показать его фюреру… Мюллеру конец. Гитлер не прощает попыток вести переговоры с врагом за его спиной. Тем более – от имени отстраненного генерала.

– Вы хотите передать письмо фюреру? – спросил оберст.

– Хочу, – кивнул адмирал, – но не сейчас. Сначала нужно убедиться, что это не ловушка. Мюллер хитер. Возможно, он сам и подстроил этот перехват, чтобы нас подставить.

– Наш человек надежен, – возразил Остер. – Он работает в штабе фон Бока с сорокового года. Ни разу не дал повода усомниться в своей преданности.

– Проверьте еще раз, – приказал Канарис. – Через другие каналы. И подготовьте доклад для фюрера, но без упоминания того, как письмо попало к нам. Скажем, что перехватили радиограмму… или нашли на теле убитого связного. Скажем, того же Граафа… Что угодно, только чтобы не обнаружить наш интерес к Жукову.

– Вас понял, мой адмирал.

Канарис снова посмотрел на письмо, потом аккуратно сложил его и упрятал в сейф.

– Мюллер… – тихо сказал он. – Ты хотел убрать меня. А теперь твой собственный козырь бьет по тебе. Посмотрим, кто из нас переживет эту осень.

Он повернулся к Остеру.

– И еще, Ханс. Передайте нашему другу, пусть знает, что у нас есть компромат на Папашу. И что мы готовы поделиться, если это будет нужно.

– Слушаюсь.

Остер вышел. Канарис остался один. Он вернулся к своим запискам, а по сути – основе для свежих донесений Жукову. Где-то там, в Берлине, в главном своем бункере, сидел Гитлер, окруженный бесполезными генералами, и все еще верил в победу.

Заквакал зуммер телефона. Адмирал уставился на него, как на гремучую змею. Рука его, потянувшаяся было к трубке, зависла от нее в нескольких сантиметрах, не в силах двинутся дальше. Не удивительно, ведь это был аппарат прямой связи с Рейхсканцелярией.