Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

– Благодарю, – нарком тоже поднялся. – Можете идти.

Посол направился к двери, но на пороге задержался.

– Господин Молотов, – сказал он. – Я бы хотел еще раз заверить вас, что Соединенные Штаты настроены серьезно. Мы не бросим Советский Союз один на один с Германией. Вопрос только во времени.

– Времени у нас мало, господин посол, – ответил Молотов. – Очень мало. Надеюсь, ваши генералы понимают это лучше, чем ваши дипломаты.

Гарриман хотел было коротко поклониться, но в этот момент на столе у наркоминдела зазвонил телефон. Молотов снял трубку, медленно выпрямился, глаза его словно заледенели, он жестом велел американскому послу остаться на месте.

Глава 14

Гарриман вернулся к столу, понимая, что произошло что-то важное. Вошел секретарь, выложил на стол перед Молотовым папку. Тот аккуратно опустил трубку на рычажки телефонного аппарата и протянул руку к лежавшему на столе экстренному сообщению.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров, пожираемых пламенем. На дворе ощутимо похолодало и в кабинете народного комиссара иностранных дел истопник разжег камин.

Молотов открыл папку, взял листок, поднял его к глазам, пробежал ими по строкам. Выражение лица его не изменилось, но посол США, наблюдавший за ним с профессиональной настороженностью, заметил, как чуть заметно дрогнули пальцы, державшие бумагу.

– Ваше превосходительство господин посол, – заговорил нарком, поднимая глаза. – Мне поручено передать вам, что рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер в настоящий момент выступает в Рейхстаге с речью. Из этой речи следует, – продолжал нарком, не отрывая взгляда от лица представителя США, – что отныне Германский Рейх находится в состоянии войны с Соединенными Штатами Америки.

Он помолчал, словно давая время Гарриману осознать услышанное. Американский посол побледнел, хотя вся поза его по-прежнему говорила, что он сохраняет самообладание. Гарриман открыл было рот, но Молотов опередил его:

– У нас есть основания считать это заявление официальным. Более того, получены сведения о том, что следом за Германией войну США объявит и Италия.

Посол медленно опустился в кресло, которое только что покинул.

– Вы уверены в достоверности этих сведений, господин Молотов?

– Вполне.

Молотов снова взглянул на листок, будто сверяясь с ним.

– Позвольте, я зачитаю. – Голос наркома, обычно глуховатый и негромкий, зазвучал с металлической четкостью: – «Депутаты! Представители германского Рейхстага! Близок к завершению год, полный событий всемирно-исторической важности. Следом наступит год великих решений…»

Гарриман слушал молча, не делая попыток прервать высокопоставленного собеседника. Молотов продолжал, положив один лист и беря другой:

– «Президент Соединенных Штатов, игнорируя элементарные нормы приличия, допустил провокационные действия против германских военных кораблей в Атлантике… Его политика, направленная на нарушение нейтралитета, является прямым вызовом германскому народу…»

– Это ложь, – тихо сказал Гарриман, но нарком не обратил на его слова внимания.

– «…Последние несколько месяцев Америка неоднократно нарушала свои обязательства. Американские эсминцы атаковали германские подводные лодки. Американские летчики вели разведку в интересах Британской империи…»

Молотов перевернул страницу. В кабинете были слышны только его голос, треск дров и тиканье старинных часов на стене.

– «…Президент Рузвельт, будучи масоном и орудием международного еврейства, развязал кампанию клеветы против национал-социалистической Германии… При таких обстоятельствах, когда Соединенные Штаты уже фактически ведут войну против нашего Рейха, не остается иного выбора, кроме как официально объявить о наличии состояния войны…»

Нарком опустил листок.

– Это еще не все, господин посол. Далее следуют пространные рассуждения о планах строительства оборонительных сооружений от Кенигсберга до Нормандии, а также утверждение, что Провидение возложило на фюрера «руководство в исторической борьбе, определяющей судьбу следующих пятисот лет», но вы, я полагаю, уловили главное.

Гарриман поднялся, одернул пиджак.

– Итак, господин Молотов, – сказал он, – Гитлер совершил самую большую глупость в своей карьере. Он сам дал нам то, чего мы добивались.

– Возможно, – нарком не стал спорить. Он медленно вложил листок в папку, но убирать ее не спешил. – Однако я должен отметить, что это событие не меняет наших претензий к вашей стране, господин посол. Пока ваши солдаты высаживаются в Исландии и прохлаждаются в Англии, советские солдаты гибнут под Варшавой и в Прибалтике.

Посол молчал.

– Передайте президенту, – продолжал Молотов, – что мы приветствуем вступление США в войну, но мы будем судить о серьезности намерений господина президента не по речам в конгрессе, а по реальным делам. Мы ждем, что правительство Соединенных Штатов будет не столько накапливать свои силы за нашей спиной, сколько вступит в союз с нами и откроет второй фронт борьбы с гитлеровской Германией. Чем быстрее американские дивизии вступят в бой, тем скорее наступит конец Второй Мировой войны.

– Я передам, – ответил Гарриман.

Он снова встал и направился к выходу. На сей раз нарком не останавливал его. Когда дверь за послом закрылась, Молотов снова взглянул на папку. Припечатал ее ладонью к зеленому сукну на столешнице.

– Безумец, – тихо сказал он, имея в виду немецкого фюрера и взял трубку телефона. – Соедините меня с товарищем Сталиным. Срочно.

Демблин, штаб Западного фронта, 7 октября 1941 года.

Я стоял у карты, разложенной на партах, и водил указкой по красным стрелам, которые должны были сомкнуться вокруг польской столицы. Маландин, Лукин, Филатов, Коробков и другие командармы слушали меня, не перебивая.

– Итак, товарищи, – начал я. – План окружения варшавской группировки противника утвержден Ставкой. Задача, не дать немцам отвести войска за Вислу, отсечь их от резервов и уничтожить по частям.

Я повернулся к карте и начал расставлять флажки. На правом фланге, севернее Варшавы, должны была быть развернута 4-я армия генерал-майора Коробкова. Ей предстояло форсировать Вислу в районе Модлина.

После чего, обойдя Варшаву с севера, следовало замкнуть кольцо окружения у города Сохачев. 4-я армия состояла из три стрелковых дивизий, одной танковой бригады и артиллерийского полка. Личный состав был полностью укомплектован.

– Александр Андреевич, – обратился я к Коробкову. – Модлин – это крепость. Немцы там основательно окопались, ждут подкреплений. Ваша задача – не ввязываться в затяжные бои, а обойти крепость с юга и выйти к Сохачеву. Связь с Лукиным держите постоянно.

– Вас понял, товарищ командующий, – ответил тот, хмурясь. – Если авиация прикроет?

– Копец выделил вам два полка штурмовиков. Работайте с ними в связке.

В центре, на главном направлении, наступала 16-я армия генерал-лейтенанта Лукина. Восемь дивизий. Из них три стрелковых, две танковых, моторизованная, артиллерийская и истребительно-противотанковая.

Это была самая мощная армия фронта. Именно ей предстояло прорвать внешний пояс обороны Варшавы с востока и выйти к реке Утрата, где должно было состояться рандеву с 4-й армией Коробкова.

Особое место в этом маневре отводилось механизированным корпусам. 19-й мехкорпус генерал-майора Фекленко – это был таран, который должен был смять любую оборону. Четыре танковые бригады, оснащенные «КВ» и «Т-34», плюс мотострелковый полк.

Фекленко был танкистом старой закалки, еще с Испании. Да и в Великую Отечественную он уже проявил себя должным образом. Без него и Кондрусева, мне бы Белоруссию не освободить. Таким можно доверить прорыв.

– Николай Владимирович, – обратился я к Фекленко. – Ваша задача – прорвать фронт у деревни Окунев и, не останавливаясь, двигаться к Сохачеву. Мосты через Бзуру захватить с ходу. Как поняли?

– Вас понял, товарищ командующий, – ответил тот, щуря близорукие глаза. – Если немцы не взорвут…

– Если взорвут, у вас есть саперы. Действуйте.

Вторым эшелоном шла 22-й мехкорпус генерал-майора Кондрусева. Более легкий, подвижный, в основном состоящий из «Т-26» и «БТ». Зато укомплектован был почти полностью. В него входили шесть танковых бригад, три стрелковых дивизии.

Кондрусев должен был действовать на левом фланге 16-й армии Лукина, прикрывая его от возможных контратак со стороны немецких частей и подразделений, обороняющих подступы к Варшаве.

– Главное, не увлекайтесь, Семен Михайлович, – предупредил я Кондрусева. – Ваша задача, не брать город, а отсекать его от коммуникаций. Никаких уличных боев. Варшаву возьмем, когда немцы задохнутся в котле.

– Есть, товарищ командующий, – кивнул командир мехкорпуса.

На левом фланге, южнее Варшавы, действовала 13-я армия генерал-майора Филатова. В ее составе было шесть дивизий. Четыре стрелковых, одна кавалерийская и одна танковая. Кавалерия состояла из казаков, под командованием полковника Доватора.

Перед 13-й я поставил задачу форсировать Вислу южнее Варшавы и ударить по городу с юга, отрезая пути отхода врагу на юго-запад. Особые надежды я возлагал на Доватора. Его казаки могли проникать в тыл противника, сея панику.

– Петр Сергеевич, – обратился я к Филатову. – Ваши казаки – главный козырь. Задача, не дать немцам отойти за Пилицу. Перережьте шоссе, взорвите мосты, чтобы ни одна крыса не выскользнула.

– Сделаем, товарищ командующий, – ответил Филатов. – Казаки Доватора не подведут.

В резерве у меня оставались 3-я армия генерал-майора Кузнецова и 10-я армия генерал-майора Голубева. В каждой по три стрелковых дивизии, две танковые бригады, мотострелковый полк. Они должны были поддерживать наступающие армии.

– Товарищи Кузнецов и Голубев, – обратился я к командармам. – Будете готовы к отражению контратак изнутри котла. Когда Варшава будет окружена, немцы попытаются пробиться. Не дайте им это сделать.

Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет. 7 октября 1941 года.

Франклин Делано Рузвельт сидел в инвалидном кресле у камина, глядя на пламя. В руке он держал длинный мундштук с сигаретой, но не курил – задумался. На столике рядом лежали последние сводки по европейскому театру военных действий.

– Войдите, – сказал президент, когда в дверь постучали.

Кабинет наполнился людьми. Среди них были министр военно-морских сил Фрэнк Нокс, военный министр Генри Стимсон, советник президента Гарри Гопкинс и начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл.

Все они были в курсе визита Гарримана к народному комиссару иностранных дел Молотову, но ждали, что скажет по этому поводу президент. И пришли, чтобы услышать его мнение из первых уст.

– Джентльмены, – Рузвельт указал на свободные кресла. – Устраивайтесь. Хэлл сейчас присоединится к нам.

Через минуту дверь открылась снова и вошел государственный секретарь Корделл Хэлл. Он получил из Москвы шифровку из посольства и, дождавшись, когда ее расшифруют, сразу же поехал в Белый дом.

– Присоединяйтесь, Корделл, – сказал ему президент. – Рассказывайте, что вам передали из Москвы. Не тяните.

Хэлл сел свободное кресло, положив портфель на колени. Открыл его, вынул депешу, полученную от Гарримана, просмотрел ее еще раз, Помолчал, собираясь с мыслями. Наконец, заговорил, время от времени заглядывая в бумагу.

– Господин президент, джентльмены, – начал он. – Визит нашего посла, господина Гарримана к наркому Молотову можно назвать информативным.

– Информативным? – переспросил Стимпсон, приподнимая бровь. – Это все, что вы можете сказать?

– Я могу сказать, что русские не те люди, с которыми мы привыкли иметь дело в Европе, – ответил госсекретарь. – Они жестки, неуступчивы и прекрасно понимают, чего хотят. Встреча нашего посла с Молотовым состоялась вчера утром. Гарриман собирался передать ему послание президента о намерении США оказывать всемерную помощь Советскому Союзу в его борьбе с нацизмом. Однако нарком не дал ему и слова сказать, сразу заговорил о наших войсках, которые мы высадили в Исландии и Великобритании. Это звучало так, сообщает, посол, словно мы опять высадились в Архангельске, как в восемнадцатом.

– Это не удивительно, – заметил Гопкинс. – Русские всегда так себя вели. Они считают, что воюют за всех нас.

– Возможно, – согласился Хэлл, – но это еще не все. По словам Гарримана, в разгар разговора у Молотова зазвонил телефон. Он снял трубку, выслушал, и, как докладывает посол, лицо наркома изменилось.

Рузвельт отложил мундштук. Спросил:

– Что произошло?

– Молотову передали сообщение о том, что Гитлер выступал в Рейхстаге с речью, где он по сути объявил войну Соединенным Штатам.

В кабинете повисла тишина. Разумеется, в администрации президента знали об этой речи германского фюрера, хотя официальная нота правительству США передана не была. Присутствующих в Овальном кабинете поразило иное. То что русские узнали раньше.

– И что же Молотов? – спросил военный министр.

– Нарком зачитал нашему послу выдержки из этой речи. Те самые, в которых Гитлер обвинил президента в провокациях, в нарушении нейтралитета, в том, что американские корабли атакуют германские подводные лодки и так далее.

– Псих, – тихо сказал Нокс. – Настоящий псих.

– Возможно, – не стал спорить госсекретарь, – но дело в том, что он глава правительства могущественной агрессивной державы. И его слова имеют вес. Вопрос теперь в том, что мы будем делать с этим объявлением.

Рузвельт задумался. Оглядел присутствующих.

– Что еще сказал Молотов? – спросил он.

– Молотов сказал, что СССР приветствует вступление США в войну, но, – Хэлл подчеркнул это слово, – он также сказал, что русские будут судить о серьезности наших намерений не по речам в конгрессе, а по реальным делам.

– То есть, – вступил Маршалл, – русские хотят, чтобы мы открыли второй фронт и при этом возмущены тем, что мы высаживаем наших солдат в Европе?

– Именно так, генерал. И они не видят в этом ни малейшего противоречия, – проговорил госсекретарь.

– Вероятно, наркому Молотову придало дерзости то, что Красная армия готова к окружению Варшавы, – предположил министр ВМС.

Советник Гопкинс присвистнул.

– К окружению? – переспросил он.

– По нашим данным, Гарри, – проворчал начальник штаба армии США, – войска Западного фронта под командованием генерала армии Жукова начали операцию по окружению варшавской группировки вермахта. В случае успеха до восьмидесяти тысяч немецких солдат и офицеров могут попасть в котел.

– До восьмидесяти тысяч⁈ – Стимсон покачал головой. – Боже мой. А мы все еще топчемся в Исландии… Это смешно.

– Именно это и имел в виду Молотов, – заговорил Хэлл, – говоря, что пока американские солдаты прохлаждаются в Англии и Исландии, советские солдаты гибнут под Варшавой и в Прибалтике.

Рузвельт медленно приподнялся в кресле, опираясь на подлокотники.

– Он обвиняет нас в нерешительности? – спросил он.

– Да, господин президент, – кивнул госсекретарь. – Косвенно, нарком дал Гарриману понять, что СССР не слишком нуждается в американских дивизиях, что бы разгромить гитлеровские войска. Соответственно, если мы не успеем к разделу Европы, это будет наша проблема, а не России.

– Франклин, – сказал Гопкинс, обращаясь к президенту. – Русские переигрывают нас. Они знают, что мы не можем бросить в бой то, чего у нас нет. А у нас нет достаточных сил для вторжения в Европу. И они используют этот факт, чтобы диктовать условия.

– Что вы предлагаете, Гарри? – спросил Рузвельт.

– Я предлагаю не тянуть. Объявить мобилизацию. Ускорить переброску войск и не в Исландию, а в Англию. Отправить дополнительные части в Норвегию, для демонстрации нашего присутствия в континентальной Европе. И… возможно, стоит подумать о тайной встрече между Сталиным и вами, господин президент. Лицом к лицу.

Маршалл покачал головой.

– Ускорить переброску мы не можем, – сказал он. – Это вопрос месяцев, а не недель. Наши войска не готовы к десантной операции в Европе. Немцы укрепляют береговую линию в Нормандии, у них есть опыт обороны. Мы потеряем слишком много людей.

– Тогда мы должны убедить русских, что мы не враги им, – ответил Гопкинс. – Что мы готовы договариваться. Потому что если они возьмут Берлин сами, послевоенная Европа будет выглядеть совсем не так, как мы этого хотим.

Рузвельт закурил новую сигарету, вставив ее в длинный мундштук. Глубоко затянулся. Выпустил дым к потолку.

– Корделл, – сказал он, поворачиваясь к госсекретарю. – Что еще говорил Молотов? О чем он просил? Чего требовал?

– Более ничего, господин президент.

В Овальном кабинете снова воцарилась тишина.

– Я полагаю, что Сталин хочет расширить границы СССР за счет Европы, – тихо сказал Хэлл. – Это вполне очевидно.

– Может быть, – откликнулся Рузвельт. – Однако сейчас он воюет. И побеждает. А мы – нет. Это дает ему право думать так.

Военный министр не выдержал.

– Господин президент, – сказал он. – Мы не можем согласиться на послевоенную оккупацию Восточной Европы Советами. Это противоречит принципам Атлантической хартии.

– Принципы – это одно, генерал, – ответил Рузвельт. – Реальность совсем другое. У русской армии сейчас больше танков, чем у нас с Англией вместе взятых. И они находятся в сердце Европы, а не за океаном.

Он подъехал на инвалидном кресле к карте мира, висевшей на стене.

– Посмотрите, джентльмены, – сказал президент. – Вот Москва. Вот Варшава. Вот Берлин. Русские стоят на пороге Германии. А мы еще только высаживаемся в Исландии. Мы опоздали. И теперь нам придется догонять.

– Что вы предлагаете, господин президент? – спросил Нокс.

– Я предлагаю, – ответил тот, – не ссориться с русскими раньше времени. Помогать им. Поддерживать их. Вести переговоры о послевоенном устройстве мира, но не теперь, а когда мы будем в равных условиях. А сейчас…

Он повернулся к госсекретарю.

– Корделл, передайте Гарриману в Москву, чтобы он уверил наркома Молотова в том, что Соединенные Штаты готовы к сотрудничеству на равных. Мы не бросим их, но и они не должны рассматривать нас как противников.

– Я так и сделаю, господин президент.

Рузвельт вернулся к столу. Взял сигарету, затянулся.

– И еще… – добавил он. – Скажите послу, что я лично прошу Сталина не форсировать наступление на Берлин. Мы должны взять его вместе. Это важно для становления послевоенного мира.

Хэлл кивнул, хотя в душе не верил, что советский лидер согласится на это. Он знал, что русские не станут ждать.

– Джентльмены, – Рузвельт поднял руку, давая понять, что совещание окончено. – У нас много работы. Наша война только начинается. И нам нужно выиграть ее не только на полях сражений, но и за столом переговоров.

Битва за Варшаву. 8 октября 1941 года.

Артподготовка началась в точно назначенное время. Две тысячи орудий – от полковых «ЗИС-2» до тяжелых гаубиц и реактивных минометов – обрушили огонь на немецкие позиции. Земля задрожала, небо заволокло дымом и пылью.

В шесть утра, как только рассеялся дым, в бой пошли механизированные корпуса. 19-й мехкорпус Фекленко, в авангарде которого шли тяжелые «КВ-2» майора Воротникова, прорвал оборону на узком участке.

Немцы, не ожидавшие такого напора, дрогнули. «КВ-2» крушили ДОТы гусеницами, «Т-34» утюжили траншеи и пулеметные гнезда. Пехота пошла следом, зачищая окопы, то и дело сходясь с противником в рукопашную.

4-й армии Коробкова на северном фланге приходилось тяжелее. Немцы в Модлине оборонялись отчаянно, надеясь на деблокирование. Однако коробковцы, не ввязываясь в бои за крепость, обошли ее с юга быстрее, чем их там ждали.

– Докладываю, – передал по рации Коробков. – Передовые части вышли к Сохачеву. Встретили сопротивление, но мост через Бзуру захватили. Немцы бегут, бросают технику.

– Закрепляйтесь, – приказал я. – И ждите Фекленко.

Через три часа 19-й мехкорпус соединился с частями 4-й армии у Сохачева. С севера и с северо-запада варшавская группировка противника оказалась охвачена полукольцом. До полного окружения города дело не дошло, но у фрицев не было места для маневра.

Авиация Копца работала с утра до вечера. «Илы» и «Пе-2» бомбили колонны отступающих немцев, не давая им прорваться к городу. Летчики эскадрильи капитана Покрышкина сбрасывали «Юнкерсы» с неба, мешая им поддержать свои войска.

Армии Лукина и Филатова, мехкорпус Кондрусева, преследуя разрозненные немецкие части, вышли к Варшаве с востока и юга. По сути, столица Генерал-губернаторства оказалась в оперативном окружении.

В блиндаже, куда мы перенесли штаб, горели керосиновые лампы, язычки их подрагивали от далеких разрывов, от чего по обшитым досками стенам прыгали тени. Я сидел на табурете, слушая своего начальника штаба.

– По предварительным данным, – докладывал он, – до восьмидесяти тысяч немецких солдат и офицеров попали в котел. Четыре пехотные дивизии, остатки двух танковых групп, артиллерия. Фон Бока эвакуировали по воздуху. Командование окруженной группировкой принял на себя генерал пехоты Блюментритт.

– Есть ли попытки прорыва?

– Совершили несколько попыток, но были отбиты с потерями.

Я всмотрелся в разложенную на столе карту, красные стрелы на которой обступали Варшаву со всех сторон. Это не означало полного разгрома группировки, но при должной организации осады могло быстро привести к ее краху.

– Вот что, Герман Капитонович, – сказал я. – Составьте текст ультиматума. Дадим немцам сутки на размышление, пусть они сами решат, сдаваться или умирать.

– Есть, товарищ командующий, – откликнулся Маландин.

– Особо подчеркните, что в случае насилия над мирным населением города, Блюментритт и кто там еще у них командует, будут повешены, как военные преступники. – Я закурил, выпустил дым в потолок и добавил: – И еще, Герман Капитонович. Нужно наладить связь с варшавским подпольем. Особенно – с коммунистическим. У польских коммунистов есть свои отряды, свои командиры. Пусть знают, что мы не враги. Будем освобождать столицу Польши плечом к плечу.

– Делается, Георгий Константинович, – откликнулся начштаба. – Товарищ Грибник уже работает над этим… Однако…

– Что «однако»?