Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 343 страниц)

Глава 2

– Товарищ командующий, – окликнул меня Маландин. – Взгляните!

Он указал рукой в сторону северного форта. Я поднес к глазам бинокль. Сквозь дым, поднимающийся над руинами частично разрушенного вражеского укрепления, я разглядел крохотный на расстоянии лоскуток красного знамени.

– Молодцы! – сказал я. – Взяли все-таки северный форт… Узнайте, Герман Капитонович, кто отличился.

Через несколько минут начштаба доложил:

– Штурмовая рота капитана Полякова и саперный взвод лейтенанта Малышева, товарищ командующий.

– Малышева и Полякова представьте к орденам, их бойцов к медалям.

Маландин откозырял и тут же принялся писать представление к награждению, а я сказал связисту:

– Дайте-ка мне Рокоссовского.

– Генерал-лейтенант Рокоссовский на связи, товарищ командующий!

Я взял трубку.

– Поздравляю, товарищ Четвертый, – сказал я, из соображений секретности не называя командарма по имени. – Сработала твоя идея. Давай, вводи основные силы. Второй и Пятый тебя поддержат.

– Есть, товарищ Первый!

Захватив северный форт, он же Форт Виняры, войска Западного фронта прорвали этот участок обороны Познани немецкими войсками. Авиация Копца отработала по полной, черные столбы дыма стояли над цитаделью.

Наши армии, под командованием Рокоссовского, Лукина, Коробкова, Филатова, Голубева и обоих Кузнецовых, усиленные мехкорпуса Фекленко и Кондрусева обрушили на войска немецкого генерала-майора Эрнста Гоннела всю свою ударную мощь.

Конечно, взятие крепостей – это не битва в открытом поле. Познанская цитадель была прекрасно подготовлена к осаде. Ее форты представляли собой подземные сооружения, каждое из которых имело нескольких этажей, возвышающихся над окружающим ландшафтом.

И тем не менее, над землей виднелась только насыпь – слой грунта, который покрывал остальное сооружение. Каждый форт был окружен рвом в десять метров шириной и восьмиметровой глубины, стенки которого были облицованы кирпичной кладкой.

Через ров обычно был перекинут мост, ведущий на один из верхних этажей. Позади фортов располагались одноэтажные кирпичные бункеры. Они были облицованы бетоном почти метровой толщины и использовались как склады.

Верхние сооружения фортов были достаточно прочными, чтобы обеспечить надежную защиту от огня тяжелой артиллерии. К сожалению, противник мог вести по нам огонь из всех видов орудий как на подходах к фортам, так и внутри них, на крепостном валу.

Бойницы были устроены таким образом, что из них можно было вести фланговый огонь из винтовок и пулеметов, но тем не менее, меня все эти ухищрения не пугали, хотя я и понимал, что Познань это не Лодзь, здесь противник так просто не сдастся.

Весь день 21 октября я принимал доклады от командующими армий и перенаправлял войска на наиболее трудные участки осады, которая явно затягивалась. А тут еще позвонил сам Верховный главнокомандующий.

– Здравствуйте, товарищ Жуков, – произнес он.

– Здравствуйте, товарищ Верховный.

– Хочу лично поздравить вас со званием Маршала Советского Союза и третьей Золотой звездой Героя.

– Благодарю вас, товарищ Верховный за оказанную честь. Считаю это авансом, который мне выдала Родина, и обязуюсь его отработать.

– Хорошо сказано, – откликнулся вождь. – Кстати, о отработке аванса… Как обстоят дела со взятием вражеской цитадели?..

– Работаем, товарищ Верховный, но орешек крепок.

– Нет таких крепостей, которых бы не взяли большевики.

– Согласен, товарищ Верховный.

– Ну а если согласны, то как вы смотрите на то, чтобы в дальнейшем управление всеми фронтами осуществлять непосредственно из Ставки, без посредников?

Я понял, что он имеет в виду упразднить мою должность заместителя начальника Генерального штаба по стратегическому планированию, которую я совмещал с командованием Западным фронтом.

Война подходила к концу, оставалось провести несколько завершающих операций – взять Познань, форсировать Одер, овладеть Берлином. И Иосиф Виссарионович, чувствуя близкую победу, вероятно, хотел, чтобы лавры триумфатора принадлежали прежде всего ему.

– Не имею ничего против, товарищ Верховный, – ответил я. – Протяжение общего фронта уменьшается, руководство войсками упрощается. Имеется полная возможность управлять фронтами непосредственно из Ставки.

– Вы это без обиды говорите?

– А на что же обижаться? – пошутил я. – Думаю, что мы с Василевским без работы не останемся.

– Тогда передайте управление фронтом заместителю и срочно вылетайте в Москву.

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 21 октября 1941 года.

Мюллер вышел в коридор. Помимо лейтенанта его конвоировал и вчерашний сержант. Старший по званию шел впереди арестованного, младший позади. В тюремных коридорах было тихо, только шаги гулко отдавались от кафельных стен.

Своды давили, воздух стоял спертый, пахло хлоркой и еще чем-то кислым – то ли дешевым мылом, то ли человеческим потом, но бывший шеф Гестапо уже принюхался, так что не обращал на запахи внимания.

Лейтенант остановился у двери с табличкой «№ 17». Постучал. Ответили изнутри или нет, Мюллер не услышал, но тюремный офицер вошел в кабинет, а через мгновение вернулся и жестом велел сержанту заводить арестованного.

Кабинет следователя оказался неожиданно светлым. Высокое хотя и зарешеченное окно, выходило во внутренний двор, где чахли под дождем кусты. На столе – зеленое сукно, стопка бумаг, чернильный прибор, графин с водой. У окна – пальма в кадке, едва живая.

Следователь поднялся из-за стола. На вид лет сорока. Форма майора госбезопасности сидела не нем неловко и плохо сочеталась с умным, чуть усталым лицом. Он не носил очков, но щурился так, будто привык рассматривать мелкий шрифт.

– Садитесь, – сказал он по-немецки, с баварским произношением.

– Я требую, чтобы мне предоставили адвоката, – тут же потребовал бывший шеф Гестапо.

Следователь усмехнулся, но без злорадства.

– Адвоката? – переспросил он. – Вы в Советском Союзе. У нас адвокатов для шпионов и военных преступников не предусмотрено. По крайней мере, до суда. Однако вы имеете право не свидетельствовать против себя. Это намного больше, чем ваши следователи предоставляли советским людям, оказавшимся в застенках Гестапо. – Он указал на стул, поставленный перед столом. – Садитесь же. Не стесняйтесь.

Мюллер уселся. Следователь тоже опустился в кресло, открыл папку, достал фотографии. Выложил их перед собой на столе, но так, чтобы подследственный со своего места не мог разглядеть, что на них изображено.

– Вы знаете, где вы находитесь?

– В Москве, в тюрьме вашей службы безопасности.

– Верно. А понимаете, почему вы здесь, а не в гостинице «Метрополь»?

Бывший группенфюрер промолчал. Они понимал, что это, скорее, издёвка, чем действительно вопрос, требующий ответа. Да и допрашивающий и не торопил. Перевернул страницу в папке.

– А потому вы здесь, что нам с вами предстоит долгая, серьезная работа. И не на один день. А здесь для этого созданы все условия. Вы будете получать нормальное питание, чистую одежду, возможность мыться. С вами будут обращаться согласно конвенции, как с военнопленным, но вы должны понимать, что от вашей искренности зависит очень многое.

– Разрешите узнать, господин следователь… – начал было Мюллер.

– У нас подследственный должен обращаться к следователю «гражданин». Спрашивайте.

– Что именно зависит от моей искренности, гражданин следователь?

– Ваше будущее. И будущее ваших близких. Вы знаете, что Гитлер объявил вас предателем? Ваша семья арестована. Им грозит концлагерь. Если вы поможете нам, мы поможем вашим родным. Не сразу, не в открытую, но поможем.

Бывший шеф Гестапо побледнел. Софи, Райнхардт, Лизхен… Что с ними теперь будет?.. А с Анной?.. Она, формально, не член семьи, но разве Гестапо это остановит?.. Он впервые с ненавистью подумал о тайной полиции Рейха, которой отдал столько лет жизни.

– Я не предатель, – пробормотал Мюллер, понимая как глупо и беспомощно это звучит.

– Для Гитлера – предатель, – последовал ответ. – Для нас – ценный источник информации. Поэтому с вами разговаривают вежливо.

– Если есть хоть малейшая возможность помочь моей семье, я готов рассказать все, что знаю.

Майор госбезопасности кивнул, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

– Начнем с самого простого, – сказал он. – Назовите ваше настоящее имя, дату и место рождения.

– Генрих Мюллер, двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот десятого года, Мюнхен.

– Член НСДАП с какого года?

– С тысяча девятьсот тридцать девятого, но я не сторонник нацизма…

– В каком году начали руководить Гестапо?

Мюллер отвечал. Монотонно, тихо, иногда запинаясь. Следователь записывал, не перебивая. Вопросы были простые, не провокационные. Они касались биографии, карьеры, наград. Пока ни слова не было сказано о пытках, казнях и концлагерях.

А именно этих вопросов начальник тайной полиции и опасался. Отделы Гестапо действовали на всех оккупированных территориях и зверств по отношению к гражданам захваченных стран творилось предостаточно.

И все же об этом речи пока не было. Может быть поэтому, допрос длился не более часа. Наконец, майор госбезопасности отложил перо. Внимательно посмотрел на допрашиваемого, и сделав какой-то вывод, сказал:

– Достаточно на сегодня. Вижу, вы готовы сотрудничать. Продолжим завтра.

Он нажал кнопку звонка. Вошел конвоир в звании сержанта.

– Отведите арестованного в камеру, – приказал следователь. – Обеспечить обед и прогулку.

Бывший группенфюрер поднялся. В коридоре перевел дух. Весь допрос он ждал, что майор сорвется на крик, но тот говорил с ним по-человечески. И это было страшнее, чем ругань и пытки. Неужели им от него нужно что-то большее, чем просто признание?

В камере заключенного ждал обед – суп с куском вареной говядины, картофельное пюре, компот. Хлеб был свежий. Сержант даже оставил ему пачку папирос и спички. Конечно, это были не немецкие сигареты, тем более – не американские, но все же табак.

Мюллер закурил, глядя в маленькое окно, из которого был виден лишь клочок хмурого осеннего неба. Как бы то ни было, для него война закончилась. И теперь, хочешь не хочешь нужно было начинать новую жизнь, в которой вчерашние враги становились судьями.

Москва. 22 октября 1941 года.

Вылетел я немедленно. Штурм познанской цитадели шел как по маслу, хотя сходу ее взять все же не получилось. В Минске, который уже начал активно отстраиваться, я пересел на «Ли-2» до Москвы.

Чем бы ни был обусловлен этот вызов в столицу, совесть моя была чиста. Я видел в иллюминаторы нитки железных и шоссейных дорог, по которым свободно двигался транспорт, уцелевшие города и села, заметаемые ранним снежком мирные поля.

Врагу так и не удалось прорваться в глубь страны, сколько заводов и фабрик продолжали работать, сколько советских людей остались в живых и не познали ужасов немецкой оккупации. Будущее страны будет прекрасным, даже если меня расстреляют сегодня.

Вопреки опасениям, на аэродроме меня ждала знакомая «эмка» с шофером из гаража НКО. Мы поздоровались за руку и тот отвез меня на квартиру, в дом на улице Грановского. Александра Диевна и дочки встретили меня, как встречают главу семьи с фронта.

Долго наслаждаться отдыхом в кругу семьи не пришлось. В тот же день вечером Верховный вызвал меня к себе в Кремль. В кабинете, помимо него, находились Молотов, Берия и Василевский. На столе была разложена карта Восточной Европы – от Вислы до Эльбы.

– Товарищ Жуков, – начал Сталин, не поднимая головы от карты. – Западный фронт сражается на пути к Берлину. Вы знаете эту дорогу. Мы думаем оставить вас на этом направлении. А Рокоссовского – перевести на Северо-Западный фронт, сменив Попова.

Я удивился. Константин Константинович командовал 47-й армией в составе Западного фронта, и его соединения успешно действовали на познаньском направлении. Переводить его на Северо-Западный – значит отправить на второстепенный театр.

Маркиан Михайлович Попов же, командовавший Северо-Западным, был опытным военачальником, и я не видел причин для его смещения. По крайней мере тех, что связаны с результатами командования. На мой взгляд, вполне успешными.

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – осторожно начал я. – Попов со своими обязанностями справляется. А Рокоссовский – один из лучших командармов Западного фронта. Будет ли целесообразно переводить его на север…

– Вы не поняли, – перебил Сталин. – Попова мы вызываем в Москву. Он нужен здесь, в Генштабе. А Северо-Западный фронт – тоже важное направление. Оттуда мы будем наступать на Кенигсберг и Данциг. Это не второстепенный театр.

Я промолчал. Спорить было бесполезно. Да и грех было жаловаться. Генсек и без того дал мне достаточно возможностей воплотить в жизнь свое стратегическое видение ситуации. И не только на фронте, но и, в конечном счете, в мировой политике.

– Я сейчас поговорю с Рокоссовским, – сказал Верховный и взял трубку ВЧ.

Слышимость была такая, что ответные реплики командующего 47-й армией секретом для присутствующих не стали. Константин Константинович, как я услышал, спросил, за что такая немилость, и попросил оставить его на Западном фронте.

– На главном берлинском направлении мы решили оставить Жукова, – твердо ответил вождь. – А вам, Константин Константинович, придется принять Северо-Западный фронт. Кенигсберг – тоже хорошая цель.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – ответил Рокоссовский, хотя в голосе его прозвучала горечь.

Я понимал, что Костя не мог перечить Верховному, но меня все равно покоробило его быстрое согласие. Впрочем, какая разница. Это в прошлой версии истории между Жуковым и Рокоссовским была крепкая дружба, а в этой ее поддерживать необязательно.

Да и помнится в 1944 между ними уже не стало тех теплых товарищеских отношений, которые они сохраняли долгие годы. Видимо, Костя считал, что его друга Георгия Ставка слишком уж продвигает, в ущерб другим командующим. Все это уже не имеет значения.

После того, как вождь положил трубку, в Ставке при участии некоторых членов Государственного Комитета Обороны и начальника Генерального штаба начал рассматриваться вопрос о завершающих операциях Великой Отечественной войны.

Варшава была взята, Лодзь освобождена, Познань блокирована. Немецкие армии откатывались к Одеру, теряя технику, боеприпасы, веру в победу. Я стал Маршалом, трижды Героем Советского Союза, осталось только получить погоны и добить врага в его логове.

– Кстати, товарищ Жуков, – сказал напоследок Верховный. – Мы тут посоветовались с товарищами и решили отправить вас в командировку на один весьма ответственный участок.

Семипалатинский полигон, Казахская ССР. 23 октября 1941 года.

Степь засыпала рано. Октябрьская ночь опускалась на полигон как черный занавес, сквозь редкие прорехи в котором иногда проглядывали звезды. Временами ветер приносил ледяную крупку, пронизывая насквозь ватники строителей.

Курчатов стоял у смотрового блиндажа, вцепившись пальцами в перископ, хотя отсюда, из железобетонной глубины, ему был виден только освещенный прожекторами кусок мертвой, солончаковой земли, покрытой редкими кустами перекати-поле.

За его спиной в бункере, пахнущем бетонной пылью и озоном, у пульта замерли соратники главы проекта. Харитон, Зельдович, Флеров, Кикоин – все те, кто еще в сороковом начал разрабатывать совершенно новую науку, а именно – прикладную ядерную физику.

Рядом с учеными маялся военный представитель генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, отвечавший за создание «изделия», и полковник госбезопасности Тихонов, направленный на полигон прямиком из НКГБ.

– Товарищ Курчатов, – голос Ванникова вернул ученого в реальность. – Связь установлена.

Курчатов оторвался от перископа. Поправил очки, поблескивающие в тусклом свете дежурных ламп, огладил, ставшую притчей во языцех, бороду. Подошел к аппарату «ВЧ», снял трубку, сказа четко:

– Курчатов на проводе.

– Слушаю, Игорь Васильевич, – прозвучал в трубке голос Лаврентия Павловича. – Докладывайте.

– Подготовка завершена, Лаврентий Павлович. Изделие смонтировано на башне. Проверка цепей подрыва прошла штатно. Взрыв запланирован на семь ноль ноль по местному времени.

– Каковы ожидаемые погодные условия? – осведомился нарком.

– Ветер юго-западный, умеренный. Облачность низкая, без осадков. Прогноз благоприятный.

– Как будете фиксировать результаты? – спросил Берия.

– Измерительная аппаратура выведена на площадки. Объекты животноводства размещены на дистанциях. Техника и фортификационные сооружения размещены согласно плану. Так что результаты мы зафиксируем по нескольким параметрам.

Прижав трубку плечом к уху, Курчатов снял очки, протер стекла. На том конце провода повисла пауза. Все присутствующие стояли на вытяжку, ожидая, что еще скажет нарком, но больше всего нервничал его собственный представитель.

– Товарищ Курчатов, – снова заговорил Берия и голос его стал жестче. – Вы отвечаете за конечный результат. Готовность изделия подтверждаете?

– Подтверждаю.

– Хорошо. Жду звонка, когда будете готовы к пуску.

– Хорошо, Лаврентий Павлович, я позвоню.

– Да, чуть не забыл… – спохватился тот. – К вам вылетел… еще одно заинтересованное лицо, организуйте встречу…

Трубка замолчала. Курчатов положил ее на рычаг. В бункере стало тихо. Только шипел вентилятор, откачивая воздух. Последние слова наркома государственной безопасности озадачили ученого. Что еще за «заинтересованное лицо»? Мало им Тихонова?

– Товарищ Тихонов! – окликнул Курчатов майора госбезопасности. – Товарищ Берия выслал еще одного представителя. Думаю, из Ставки Верховного главнокомандования. Вы не могли бы его встретить и устроить?..

Тихонову явно не по душе было это поручение, но виду он не подал, этот бородатый физик, похожий на еврейского раввина, здесь был главным. Вон и Ванников перед ним стелется, даром что нарком и военпред. Откозыряв, майор госбезопасности вышел.

– До взрыва осталось восемь часов, – напомнил Харитон, подходя к Курчатову. – Игорь Васильевич, вы бы пошли отдохнули.

– Не могу, – ответил Курчатов. – Не усну.

Он прошелся по бункеру, останавливаясь у приборных стоек, где молодые инженеры в военной форме перепроверяли показания датчиков. Цифры застыли на экранах – замеры мощности, температуры, давления. Все шло по плану. Лучше, чем по плану.

– Товарищ Курчатов, – обратился к нему Зельдович. – Судя по данным разведки, немцы еще до самоподдерживающейся цепной реакции не дошли. А американцы, похоже, еще не поняли, что это вообще возможно. Так что завтра мы станем первыми.

– Как говорят на Украине, не говори «гэп», пока не перепрыгнешь, – ответил глава проекта. – Не торопитесь с регалиями, товарищ Зельдович.

Он снова подошел к перископу. Вдали, в свете прожекторов, возвышалась тридцати семиметровая стальная башня, верхушка которой была плотно укутана брезентом, скрывавшем изюминку всего проекта.

Там, на самой вершине ждала своего часа первая советская атомная бомба, чье название РДС-1, расшифровывалось ради сохранения секретности, как «ракетный двигатель специальный один».

Конструкция бомбы была многослойная, с переводом активного вещества, а именно плутония, в надкритическое состояние за счет его сжатия посредством сходящейся сферической детонационной волны во взрывчатом веществе.

Ее кодовое имя, которое ничего не значило для посторонних, для ученых и военных, находящихся в подземном бункере за сто двадцать километров от Семипалатинска, означало все. А главное, будущее, в котором никто больше не посмеет угрожать Советскому Союзу.

– Товарищ Курчатов! – окликнул главу проекта Флеров, взявший трубку с надрывающегося от звонка телефона. – С аэродрома звонят, просят вас к аппарату.

– Кто еще там?

– Говорят, что Маршал Советского Союза.

Глава 3

Самолет приземлился на грунтовой полосе в ста двадцати километрах от Семипалатинска. Место было глухое, пустынное. Солончаковая степь, редкие кусты, да далекие горы на горизонте.

Встречали меня генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, и полковник госбезопасности Тихонов. Берия проинструктировал меня перед отлетом в Семипалатинск, что объект особый, лишних вопросов задавать не стоит, но я и так знал, куда отправляюсь.

Сам народный комиссар государственной безопасноститоже вылетел в Казахстан, но другим бортом и немного раньше меня. Видимо, таким образом соблюдалась секретность. Не удивительно, учитывая масштаб события.

– Здравствуйте, товарищ Маршал, – приветствовал меня нарком, пожимая руку. – Рад видеть. Лаврентий Павлович уже здесь.

– Здравствуйте, Борис Львович, – ответил я. – Поехали.

Сели в «эмку». Дорога представляла собой проселок, уходящий в степь. Вдоль обочин, сколько хватало глаз, тянулся все тот же унылый степной пейзаж, припорошенная ранним снегом сухая трава под низким серым небом, да колючие шары перекати-поля.

Через полчаса вдали показались строения. Это был целый город. Двух– трехэтажные издания, палисадники, автомобили, трактора, а еще дальше оказался укрепрайон, набитый трофейной немецкой техникой.

– Вот он наш полигон, – тут же похвастал Ванников. – Готовились, конечно, в страшной спешке, но основные объекты возвели.

Нас встретил сам Игорь Васильевич Курчатов, в поношенном ватнике поверх вполне академического костюма-тройки. Мы не виделись с ним с момента нашей встречи в НИИ «Спецтехника» в сороковом.

– Здравствуйте, Георгий Константинович, – поздоровался он со мною. – Рад вашему приезду. Прошу за мной.

Мы прошли к главному бункеру – железобетонному двухэтажному кубу, углубленному в землю метров на десять. Внутри была почти хирургическая чистота, кафельные стены, сложная аппаратура, люди в белых халатах. Курчатов подвел меня к перископу.

– Вот здесь, товарищ Маршал, вы сможете наблюдать.

Я прильнул к окулярам. Вдали, на ровной как стол степи, возвышалась металлическая башня, похожая на нефтяную вышку. На вершине ее было что-то округлое, укутанное брезентом. Я понимал, что это, но на всякий случай спросил:

– Это и есть РДС-1? – спросил я.

– Совершенно верно, – ответил глава проекта. – Изделие смонтировано на башне. Все проверки сделаны. К испытанию готовы.

– И… когда?

– В семь ноль ноль по местному времени. Если не случится ничего непредвиденного.

Я отошел от перископа. Курчатов повел меня знакомиться с учеными. Все еще молодые, сосредоточенные, говорили мало, будто боялись спугнуть удачу. Это понятно. Ядерные физики, как и ракетчики, суеверны.

– Прошу любить и жаловать, – сказал Игорь Васильевич, указав на плотного мужчину у пульта. – Яков Борисович Зельдович. Наш теоретик.

– Здравствуйте, товарищ Маршал, – Зельдович кивнул. – Добро пожаловать.

– Приветствую, – ответил я. – Надеюсь, ваша теория сработает.

– Должна, – уклончиво ответил он.

В бункере пахло машинным маслом, и чем-то кислым – то ли от аккумуляторов, то ли от самой аппаратуры. Люди ходили на цыпочках, говорили шепотом. Радист, поддерживающий связь с метеорологами, докладывал о погоде, атмосферном давлении и скорости ветра.

– Товарищ Маршал, – обратился ко мне нарком боеприпасов. – Лаврентий Павлович у себя. Спрашивает, не хотите ли подняться к нему.

Я кивнул. Мы поднялись на второй этаж, где Берия сидел за столом, попивая чай из стакана. От всесильного народного комиссара государственной безопасности веяло уверенностью в успехе предстоящих испытаний. Увидев меня, он встал, пожал мне руку.

– Ну что, Георгий Константинович, – сказал он негромко. – Впечатляет полигон?

– Да, строители постарались на славу, – ответил я. – А фортификаторов хоть сейчас ко мне на фронт.

– Не жадничай, – с усмешкой откликнулся Берия. – Родина и так ничего для тебя не жалеет.

Время до взрыва тянулось медленно. Я ходил по бункеру, разглядывал приборы, расспрашивал ученых. Они охотно отвечали, но чувствовалось, что тоже нервничают. Курчатов постоянно смотрел на часы. Ванников переговаривался с военными.

За десять минут до наступления времени «Ч» Берия пригласил меня, главу проекта и наркома боеприпасов в свой НП. Я занял место у одного окуляра, Курчатов у другого. Ванников остался сзади. В динамиках слышался голос Харитона, отсчитывающего секунды.

– Десять, девять, восемь…

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 23 октября 1941 года.

Ровно в девять утра, засов лязгнул снова. Мюллер уже не спал – он сидел на койке, причесанный, в той же гражданской одежде, которую выдали ему накануне. Он уже обвыкся в камере, ел и спал, обдумывал свое положение без лишних переживаний.

Бывший шеф Гестапо привык даже к постоянно включенному освещению. Вот и эта ночь прошла спокойно. Он проспал как убитый до самой побудки, когда принесли кашу на завтрак. И даже напиток, напоминающий кофе.

– Арестованный Мюллер, на допрос, – произнес нынешний его конвоир по-русски, но бывший группенфюрер уже понимал значение этих слов.

Кабинет следователя встретил его теплом и запахом дешевого табака. Майор госбезопасности – тот же, что накануне – сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев вошедшего, он кивнул на стул.

– Садитесь, гражданин Мюллер. Выспались?

– Благодарю вас, – ответил Мюллер.

– Не за что. – Следователь положил на стол новую стопку листов, обмакнул перо в чернильницу. – Продолжим. На предыдущем допросе мы говорили о вашей биографии. Сегодня поговорим о Гестапо.

Мюллер выпрямился. Он был готов к этому. Знал, что рано или поздно его начнут расспрашивать именно о деятельности ведомства, в котором он отслужил три года. Вряд ли ЧК интересует то, как он когда-то ловил карманников.

– Что именно вас интересует? – спросил бывший полицай.

– Структура Geheime Staatspolizei, – ответил майор госбезопасности. – Функции отделов. Ключевые сотрудники. Места дислокации полевых отделов. Все, что вы знаете.

– Это займет много времени.

– У нас есть время, – усмехнулся следователь. – Начинайте.

Мюллер помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил – медленно, скупо, но без запинок. Он знал, что лгать сейчас бессмысленно. Русские наверняка проверят его показания. Так что лучше сохранить остатки достоинства.

– Главное управление имперской безопасности, РСХА, состоит из семи управлений, – начал он. – Четвертое управление – Гестапо. Тайная государственная полиция. Этим управлением я и руководил с 1939 года. Моим непосредственным начальником был Рейнхард Гейдрих, а после его назначения заместителем имперского наместника на оккупированной части Чехословакии, в Протекторате Богемии и Моравии, Гестапо стал возглавлять я, подчиняясь напрямую Гиммлеру.

Следователь кивнул, записывая.

– Расскажите об отделах Гестапо.

– Управление делится на пять отделов, – принялся загибать пальцы бывший начальник тайной полиции. – Отдел А занимается внутренними врагами, такими, как коммунисты, социал-демократы и либералы. Отдел В занимается сектами, делами церкви, евреями и масонами. Отдел С – охранными функциями и следственными действиями. В введении отдела Д находятся протектораты и другие оккупированные территории. Отдел Е занимается контрразведкой в тылу врага, а также в собственных рядах Гестапо.

– Назовите фамилии руководителей этих отделов.

Мюллер перечислил. Следователь все скрупулезно записывал, не перебивая. Иногда задавал уточняющие вопросы: «А как зовут заместителей?», «Какие методы вербовки используются?», «Где хранятся архивы?».

Мюллер отвечал. Он устал, но не показывал виду. И гнал от себя простенькую мысль, что предает сейчас своих подчиненных, тех кто слепо повиновался ему, выполняя приказы, которые здешние судьи назовут «преступными».

– Гражданин Мюллер, – сказал следователь, отложив перо. – Вы говорите, что Гестапо вело картотеку на всех граждан Германии и население оккупированных территорий?

– Да. У нас были досье на каждого, кто хоть раз привлекал наше внимание.

– Где эти досье сейчас?

– Часть в самом Берлине, часть – в архивах за городом. Некоторые могли быть уничтожены по приказу Гиммлера. Я не знаю точно, что происходит сейчас. Я в плену.

Майор госбезопасности кивнул.

– Хорошо. Перейдем к методам работы. Допросы, пытки, агентурная сеть.

Теперь бывший шеф Гестапо молчал дольше обычного.

– Мы не называли это пытками, – сказал он наконец. – У нас в ходу термин «Усиленные методы допроса». Они применяются законным образом.

– По каким законам? – переспросил следователь. – Третьего рейха.

– Да, – кивнул допрашиваемый. – По законам Третьего рейха.

– А по законам человеческим? – спросил майор госбезопасности, глядя ему прямо в глаза.

Мюллер опустил взгляд. Пробормотал:

– Я не философ, а всего лишь полицейский.

– Полицейский, который пытал людей до смерти.

– Вы хотите, чтобы я каялся? – спросил арестованный, подняв голову. – Я не буду этого делать. Я выполнял приказы. Война есть война.

– Война – это когда солдаты, выполняя свой долг, стреляют друг в друга, – ответил следователь. – А вы пытали безоружных. Даже детей, если им были известны нужные вам факты.

На это Мюллер тем более не знал, что ответить. Впервые после своего ареста, он ощутил ледяной холод, веющий из могилы. Вежливость следователя, его баварский акцент, сносные условия содержания не могли обмануть. За пытки детей придется ответить головой.

– Мне нечего на это сказать, гражданин следователь.

– Ладно, – сказал майор госбезопасности, отодвигая бумаги. – На сегодня достаточно. Завтра продолжим. Я подготовлю список вопросов по вашим зарубежным связям, контактам с разведками союзников, по финансированию.

– Я все расскажу, – тихо ответил бывший шеф Гестапо.

– Суд учтет добровольное согласие, – сказал следователь и поднялся. – Конвой! Уведите арестованного.

Лубянка, внутренняя тюрьма. 23 октября 1941 года

Апартаменты Канариса находилась в отдельном крыле, предназначенном для особо важных подследственных. Здесь не воняло хлоркой, как в Лефортово, зато пахло деревом, старой краской и чем-то неуловимо домашним. Кажется, воском, которым натирали полы.

Адмирала поселили не в бетонной камере, а в небольшой, но приличной комнате. Здесь были письменный стол, стул, койка с чистым бельем, на окне оказалась редкая металлическая сетка, почти незаметная с первого взгляда. Удобства были в отдельном помещении.

Утром на завтрак он получал настоящий, а не цикориевый кофе, бутерброд с маслом и вареньем. На допросы его сопровождал не красноармеец из конвойных войск НКВД, а вежливый лейтенант госбезопасности. Обращались к пленному не «гражданин», а «господин».

– Господин адмирал, прошу на допрос.

Канарис поднимался, одергивал пиджак. Ему выдали гражданский костюм – темно-серый, почти новый, поношенный, но приличный. Туфли его всегда были начищены. Не хватало лишь поясного ремня и галстука.

Они проходили по коридору, где на стенах висели репродукции картин – пейзажи и натюрморты. Никакой казенной строгости. Адмирал не знал в каких условиях содержат высокопоставленных военнопленных в русских тюрьмах, но догадывался, что не в таких.