Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Глава 6

Пожалуй, из всех, кого я хотел здесь увидеть, отец Сеньки был в самом конце списка. Его лицо, обычно такое простое и добродушное, сейчас было хмурым, а во взгляде читалось не только удивление, но и откровенное, неприкрытое подозрение.

– Двуногий, у нас проблемы! – тут же пискнул у меня в голове Фырк, который, кажется, тоже был не в восторге от такого неожиданного визита. – Этот твой папаша выглядит так, будто сейчас начнет нас с тобой на прочность проверять! А у меня тут, между прочим, важнейшая информация!

– Подожди со своей информацией, Фырк, – мысленно осадил я его. – Сначала нужно разобраться с этим.

Я медленно выпрямился, стараясь, чтобы мои движения выглядели как можно более спокойными и естественными. Положил историю болезни Сеньки обратно на тумбочку и с самой доброжелательной из своих улыбок посмотрел на Василия.

– Василий, здравствуйте! А я вот, решил проведать вашего сына. Узнать, как у него дела. Волнуюсь за него, знаете ли.

Василий, однако, моей дружелюбной улыбки не оценил. Он скрестил руки на груди и смерил меня тяжелым, недобрым взглядом.

– Заволновался он, значит? – его голос был хриплым и каким-то чужим. – А что ж ты, господин лекарь, не волновался, когда чуть не отравил его… мазью проклятой? Сначала хотел на тот свет отправить, а теперь, значит, волнуешься?

Я почувствовал, как мои кулаки невольно сжались.

Вот оно что. Значит, им все-таки удалось убедить его в том, что это я виноват в ухудшении состояния Сеньки. Подлецы!

Но я тут же заставил себя расслабиться. Злиться сейчас было глупо и бесполезно. Я прекрасно понимал причину такого поведения Василия. Страх за сына, отчаяние, бессилие…

В таком состоянии человек готов поверить во что угодно, особенно если ему это «что угодно» грамотно преподнести.

– Василий, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно, но при этом твердо. – Давайте-ка вспомним, как все было на самом деле. Я всегда был на стороне вашей семьи. Сначала я спас вас, когда вас ударило током. Потом я единственный из всей бригады понял, что у вашего сына не «Стеклянная лихорадка». И, наконец, я помог мастеру-целителю Преображенскому во время операции, когда у Сеньки остановилось сердце. Так что, если кто здесь и волнуется о состоянии вашего сына, так это я. И волнуюсь я о нем не меньше, чем вы.

Мои слова, похоже, произвели на него обратный эффект. Он как будто обезумел.

– Это что же получается⁈ – он шагнул ко мне, и его лицо исказилось от гнева. – Это получается, что только тебя, значит, волнует состояние моего сына, а меня, его родного отца, – нет⁈ Ты что, хочешь сказать, что я плохой отец⁈

– Ну, началось! – тут же прокомментировал Фырк, который уже успел устроиться поудобнее у меня на плече и теперь с интересом наблюдал за разворачивающейся драмой. – Классический прием: «лучшая защита – это нападение»! Сейчас он тебе еще и в морду даст за то, что ты его сына спасал! Люди – такие забавные существа!

От его крика проснулись некоторые дети в палате. Они испуганно посмотрели на нас своими сонными глазками. Проснулся и Сенька. Он удивленно потер глаза и, увидев отца, слабо улыбнулся.

– Успокойтесь, Василий, – я не повышал голоса. – Я этого не говорил. Я просто хочу вам помочь. Вашему сыну становится хуже. Те дорогие эликсиры, которые ему назначили, – «Вита-Реген» – перестали помогать. Его организм их отторгает. И если мы не найдем причину этого отторжения, то…

– А-а-а!!! – Василий вдруг взревел, как раненый медведь. – Так это все из-за тебя! Каждый раз, как ты появляешься, моему сыну становится только хуже! Это ты его сглазил! Или проклял! А ну, признавайся, ты намазал его тогда, дома, каким-то своим проклятым зельем⁈ Чтобы он потом всю жизнь мучился⁈

Он угрожающе надвигался на меня, сжимая свои огромные кулаки.

– Василий, успокойтесь, – я не отступил ни на шаг. – Рукоприкладство делу не поможет. К тому же, уверяю вас, ударить меня у вас все равно не получится. Но если вы так хотите довести дело до драки – пожалуйста. Только учтите, что это произойдет на глазах у вашего сына. И других детей.

Василий подошел ко мне вплотную. Мы стояли глаза в глаза. От него пахло потом, тревогой и каким-то дешевым табаком. Я спокойно, не моргая, смотрел в его полные ярости и отчаяния глаза.

– А у тебя есть яйца, двуногий! – с неподдельным восхищением присвистнул Фырк. – Я уж думал, ты сейчас в штаны наложишь от страха! Всякий раз удивляюсь тебе! Молодец!

И тут, когда напряжение в палате достигло своего пика, и я уже готовился к тому, чтобы применить пару-тройку своих не самых гуманных, но очень эффективных приемов самообороны, раздался тихий, плачущий голос:

– Папа… не надо… пожалуйста…

Мы оба, как по команде, обернулись. Сенька сидел на своей кровати и испуганно смотрел на нас. Он супился и был готов вот-вот заплакать.

Василий тут же как будто очнулся от своего безумия. Вся его ярость, весь его гнев куда-то мгновенно испарились. Он бросился к сыну, сел на край его кровати и крепко обнял.

– Тише, сынок, тише… Все хорошо, папа здесь… Никто тебя не обидит… – он гладил его по голове, и голос его дрожал от нежности и раскаяния.

Я хотел было что-то сказать, как-то разрядить обстановку, объяснить Василию, что я здесь не для того, чтобы вредить его сыну, а наоборот, чтобы помочь. Но не успел.

Дверь в палату открылась, и на пороге появился сам мастер-целитель Преображенский. Вид у него был уставший, но, как всегда, очень собранный.

Он обвел взглядом палату – меня, самого Василия, обнимающего плачущего сына, и других проснувшихся от шума детей.

– Что здесь происходит, Разумовский? Ветров? – его голос прозвучал тихо, но очень весомо. Вся ярость и напряжение в палате как будто мгновенно испарились.

– Господин лекарь, уберите отсюда этого… этого адепта! – Василий зло посмотрел на меня. – Он пугает моего сына!

Преображенский только хмыкнул.

– Уважаемый Василий, я, конечно, понимаю ваши отцовские чувства, но я сам буду решать, что и как делать моим сотрудникам в моем отделении. А сейчас, будьте добры, успокойтесь. И успокойте своего сына.

– Мне на вас на всех плевать! – огрызнулся Василий, но уже не так уверенно. – Я пришел пообщаться с сыном, а вы тут… можете делать что хотите!

Он еще крепче обнял Сеньку, уткнувшись лицом в его макушку. Они оба молчали, и в палате наступила гнетущая, неловкая тишина.

– Ну вот, двуногий, теперь ты здесь точно третий лишний, – прошептал у меня в голове Фырк, который, кажется, уже успел немного заскучать. – Или какой там по счету? Щас, погоди, посчитаю… Раз, два, три…

Я и сам это прекрасно понимал. Сейчас любые мои слова были бы неуместны. Я посмотрел на Преображенского. Тот едва заметно кивнул и махнул головой в сторону двери. Мол, пойдем отсюда, не будем им мешать.

Я вышел в коридор.

– … пять… шесть… семь… – продолжал свои математические изыскания Фырк у меня в голове. – Эй, погодите меня!

И он, недовольно фыркнув, вылетел следом за мной.

Мы с Преображенским молча шли по коридору торакального отделения.

– Это было довольно неосмотрительно с вашей стороны, Разумовский, – наконец нарушил тишину Мастер-Целитель. – Вот так, в открытую, приходить к пациенту, из-за которого вы сейчас находитесь под следствием у Гильдии.

– Я переживаю за мальчика, Вениамин Петрович, – я пожал плечами. – Поэтому и пришел. Хотел узнать, как у него дела.

Преображенский только фыркнул.

– Пф-ф. Какой вы у нас добродетельный, Разумовский. Прямо мать Тереза в мужском обличье. Только вот ваша эта «добродетель» может вам очень дорого обойтись. И не только вам. Вы хоть понимаете, что своими действиями подставляете не только себя, но и меня, и Киселева, и всю больницу?

– О, опять эта старая песня о главном! – недовольно проворчал Фырк. – Репутация, Гильдия, правила… Сколько можно нести эту чушь? Лучше бы о пациентах так заботились!

– Вениамин Петрович, – я остановился и посмотрел ему прямо в глаза, решив прервать эту его нравоучительную лекцию. – Давайте оставим в стороне мою репутацию и ваши проблемы. Речь сейчас идет о Сеньке. И о его здоровье.

Мы остановились посреди коридора.

– Сеньке перестал помогать «Вита-Реген», – я решил пойти ва-банк. – А это значит, что ваша первоначальная теория о том, что более дешевый «Регенол-Форте» не помогал ему из-за простой непереносимости, скорее всего, ошибочна. Проблема гораздо глубже. И серьезнее.

Преображенский на мгновение замолчал, потом как-то по-отечески, с толикой сочувствия, посмотрел на меня.

– Илья, я понимаю ваше стремление всем помочь. Поверьте, я и сам в юности был таким же – горячим, нетерпеливым, готовым на все ради спасения пациента. Но сейчас, боюсь, это не тот случай. Иногда нужно просто признать свое бессилие и…

– А я не собираюсь признавать свое бессилие, Вениамин Петрович! – я не дал ему договорить. – Потому что я уверен, что могу ему помочь!

– Помочь? – он усмехнулся. – Чем, позвольте спросить? Мы сами пока не знаем, что с Сенькой. Да, вы правы, «Вита-Реген» действительно перестал давать эффект. Состояние мальчика снова начало ухудшаться. И мы сейчас продолжаем исследования, пытаемся найти причину. Но пока, увы, безрезультатно.

– Вениамин Петрович, послушайте, я и не прошу у вас пока ничего сверхъестественного, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно. – Мне нужно просто больше времени, чтобы ознакомиться с его историей болезни, со всеми анализами, со всеми снимками. И тогда…

– И тогда, – перебил меня Преображенский, – вы, скорее всего, вряд ли узнаете больше, чем уже узнали несколько более опытных, чем вы, лекарей, которые уже неделю бьются над этим случаем.

– А вот это мы еще посмотрим, – я посмотрел на него твердым, не терпящим возражений взглядом. – Вениамин Петрович, поймите, это мой последний шанс. Шанс избавиться от этих кандалов. Шанс доказать свою невиновность и продолжить свою карьеру. Поэтому, с вашего разрешения или без него, я все равно изучу это дело. От и до. И я найду причину болезни Сеньки. Обещаю.

Преображенский долго, очень долго смотрел на меня. В его глазах я видел и сомнение, и усталость, и… что-то еще. Кажется, это было уважение. Он увидел во мне не просто наглого адепта, а коллегу, готового на все ради своего пациента.

Он тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Ладно, Разумовский, черт с тобой. Уговорил. Пойдем.

Мы пришли в его просторный, заваленный книгами и медицинскими артефактами кабинет. По дороге Преображенский столкнулся с одной из медсестер и коротко бросил ей:

– Фаиночка, принесите мне, пожалуйста, историю болезни пациента Ветрова Арсения из триста двенадцатой палаты. И побыстрее.

Уже через три минуты я сидел в удобном кресле в кабинете Мастера-Целителя Преображенского и снова листал уже знакомую мне толстую папку с историей болезни Сеньки Ветрова.

Рядом, на подлокотнике кресла, невидимый для всех, кроме меня, сидел Фырк и с нескрываемым любопытством заглядывал мне через плечо.

– Ну что, Фырк, – произнес я. – Рассказывай, что ты там увидел у нашего маленького пациента. Только, пожалуйста, в мельчайших подробностях. И без своих обычных шуточек про «кишки наружу».

Фырк на мгновение задумался, подбирая слова. Вид у него был все такой же ошарашенный, как и в палате.

– Двуногий, там… там настоящий хаос, – его мысленный голос был на удивление серьезным. – Я такого еще не видел. Его внутренние «защитники», эти ваши… э-э-э… лейкоциты или кто они там, как будто с цепи сорвались! Они носятся по всему его телу, как стая бешеных псов, и атакуют все подряд! И свои же собственные легкие в месте шва, и те эликсиры, которые ему вливают! Как только эта ваша целебная жижа попадает ему в кровь, они тут же набрасываются на нее и начинают жрать! Это какая-то… какая-то гражданская война внутри него! Сам себя уничтожает!

Я слушал его и чувствовал, как у меня в голове все встает на свои места. Картина была ясна, как божий день. Гражданская война! Какое точное определение! Это же классический, острый аутоиммунный процесс!

С моими знаниями иммунологии из прошлой жизни, я мгновенно понял, что происходит. Операция по удалению опухоли, сама опухоль, стандартные восстановительные эликсиры – все это стало для иммунной системы Сеньки мощнейшим триггером.

Его защитники, его иммунитет, сошли с ума и начали атаковать не только чужеродные (как им казалось) белки из эликсиров, но и собственные, измененные в результате операции, ткани.

А каждое новое вливание «Вита-Регена», который должен был стимулировать заживление и восстановление, на самом деле только подливало масла в огонь, подстегивая эту безумную аутоагрессию.

Неудивительно, что ему становилось только хуже.

И решение этой проблемы, в отличие от дорогостоящей и, как выяснилось, совершенно бесполезной терапии «Вита-Регеном», вырисовывалось на удивление простое и элегантное.

Вместо того чтобы пытаться пробить взбесившийся иммунный ответ еще более мощными и дорогими восстановителями, что только усугубило бы ситуацию, нужно было сделать прямо противоположное.

На короткое время успокоить его иммунную систему. Приглушить ее, дать ей прийти в себя.

Для этого существуют простые и, что самое главное, дешевые иммуносупрессоры. Аналоги обычных глюкокортикоидов, которые в моем мире использовались для этих целей повсеместно.

Короткий курс таких препаратов должен был снять острое аутоиммунное воспаление, перезагрузить иммунную систему. А как только эта буря в организме Сеньки утихнет, можно будет снова вернуться к стандартному восстановительному лечению.

И оно, я был уверен, на этот раз сработает как надо.

Вот только был один ма-а-аленький вопрос. Как все это донести до Мастера-Целителя Преображенского? Как объяснить ему, старому, опытному хирургу, что он и вся его команда уже несколько недель лечат Сеньку совершенно неправильно?

И что решение проблемы – это не какой-то там редкий и дорогой эликсир, а дешевые, как грязь, таблетки, которые можно купить в любой аптеке?

Сказать ему в лоб: «Уважаемый Вениамин Петрович, вы, конечно, большой специалист, но вы тут немного ошиблись. Давайте-ка я вам сейчас расскажу, как на самом деле нужно лечить вашего пациента»?

Да он меня после таких слов не то что из кабинета, он меня из больницы вышвырнет! Вместе с моим «гениальными» диагнозами и «элегантными» решениями!

Нет, так дело не пойдет. Тут нужен был другой подход. Более тонкий. Более хитрый.

Я должен был не преподнести Преображенскому готовое решение на блюдечке с голубой каемочкой, а подвести его к этому решению самого. Чтобы он подумал, что это его собственная гениальная догадка.

– Чего затих, двуногий? – внимательно смотрел на меня Фырк.

– Да, так, ничего, – мысленно ответил ему я. – Смотри за представлением.

Я поднял голову. Преображенский сидел за своим массивным дубовым столом и что-то сосредоточенно писал в истории болезни. Он выглядел уставшим и озабоченным. Это было мне на руку.

Я откашлялся, чтобы привлечь его внимание.

– Вениамин Петрович, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более почтительно, но с нотками живого профессионального интереса. – И у меня возникло несколько вопросов, если позволите.

Он оторвался от своих бумаг и устало посмотрел на меня.

– Валяй, Разумовский, раз уж ты здесь. Все равно от тебя так просто не отделаешься.

Я мысленно усмехнулся. Ну что ж, начнем наш маленький спектакль.

– Смотрите, Вениамин Петрович, какая получается интересная картина, – я взял со стола лист с результатами анализов и сделал вид, что внимательно его изучаю. – Сначала мы назначаем мальчику стандартные восстановительные эликсиры, тот же «Регенол-Форте». Эффекта – ноль. Организм их отторгает. Мы предполагаем индивидуальную непереносимость и переходим на более мощный, дорогой и гипоаллергенный «Вита-Реген». Логично. Но что мы видим?

Я сделал многозначительную паузу. Преображенский нахмурился, явно пытаясь понять, к чему я клоню.

– Мы видим кратковременное улучшение, – продолжил я. – Температура спадает, воспалительные маркеры в крови снижаются. Все идет хорошо. Но потом, буквально через несколько дней, на фоне продолжающейся терапии «Вита-Регеном», ему снова становится хуже. Температура опять ползет вверх, лейкоциты растут, СОЭ зашкаливает. И при этом, что самое интересное, все посевы на инфекцию, которые вы ему делали, – стерильны. Никаких бактерий, никаких грибков.

Я снова замолчал, давая ему возможность самому сложить два и два.

– Это выглядит так, – я решил немного ему помочь, – как будто мы пытаемся потушить пожар, подливая в него бензин. Как будто само наше лечение, направленное на стимуляцию иммунитета и регенерацию, на самом деле только подстегивает какой-то скрытый, но очень агрессивный воспалительный процесс. А что, если проблема не в том, что лекарства не подходят, а в том, что сама иммунная система мальчика сейчас работает неправильно? Что, если это какая-то… гиперактивная, парадоксальная реакция на саму операцию или на любое внешнее вмешательство?

Преображенский несколько секунд молча смотрел на меня, и я видел, как в его уставших глазах загорается огонек живого интереса. Он отложил ручку и откинулся на спинку кресла.

– Продолжайте, адепт, – его голос звучал уже не так снисходительно. – Ваша мысль мне нравится.

– Это просто гипотеза, Вениамин Петрович, – я постарался выглядеть как можно скромнее. – Но что, если мы имеем дело с острым послеоперационным аутоиммунным процессом? Его иммунная система, взбудораженная операцией, теперь воспринимает любое, даже самое безобидное, лекарство как угрозу и отвечает на него неадекватной, бурной воспалительной реакцией. И чем сильнее мы пытаемся его стимулировать, тем хуже ему становится.

Преображенский задумчиво потер подбородок.

– Аутоиммунный процесс… – он медленно произнес это слово, как будто пробуя его на вкус. – М-да, Разумовский, это, конечно, очень смелая гипотеза. Но, должен признать, она многое объясняет. И эту странную динамику, и отсутствие эффекта от антибиотиков, и стерильные посевы. Но это всего лишь гипотеза. И ее нужно как-то проверять. А у нас нет ни времени, ни средств на сложные и дорогостоящие иммунологические тесты.

– А нам они и не нужны, – я улыбнулся. – По крайней мере, пока. Мы можем пойти от обратного. Если моя теория верна, и мы уберем главный раздражитель, то есть, прекратим стимуляцию иммунитета, то состояние мальчика должно улучшиться. Я предлагаю на время отменить ему все восстановительные эликсиры и назначить короткий курс простых и дешевых иммуносупрессоров. Например, обычный преднизолон. Чтобы успокоить его взбунтовавшуюся иммунную систему. Мы ведь ничего не теряем. От нынешнего лечения ему все равно становится только хуже.

Преображенский нахмурился.

– Иммуносупрессоры? В раннем послеоперационном периоде? Разумовский, это же опасно! Подавление иммунитета может спровоцировать развитие вторичной инфекции, с которой ослабленный организм мальчика просто не справится! Мы можем его потерять!

– Риск, конечно, есть, Вениамин Петрович, – я не стал спорить. – Но, на мой взгляд, он гораздо меньше, чем риск потерять его от прогрессирующего аутоиммунного воспаления и полиорганной недостаточности. К тому же, мы же не собираемся давать ему лошадиные дозы. Небольшая, тщательно подобранная дозировка на несколько дней, под строгим контролем анализов и общего состояния. Мне кажется, это наш единственный шанс.

Преображенский долго молчал, барабаня пальцами по столу. Я видел, как в его голове идет напряженная борьба. С одной стороны – протоколы, инструкции, страх перед возможными осложнениями и ответственностью. С другой – логика, здравый смысл и отчаянное желание помочь маленькому пациенту.

– Ладно, Разумовский, – наконец выдохнул он. – Я подумаю над твоим предложением. А сейчас – иди работай. Мне нужно все как следует обдумать.

Я кивнул. Это была уже маленькая победа. Заставить Мастера-Целителя хотя бы задуматься над твоей безумной теорией – это уже дорогого стоит.

Я вышел из его кабинета. Фырк, который все это время сидел у меня на плече и с интересом слушал наш разговор, тут же не преминул вставить свои пять копеек.

– Ну, двуногий, ну ты даешь! – проскрипел он. – Так этого вашего Преображенского уел, так его развел! Прямо как опытный психолог! Он же теперь всю ночь спать не будет, все про эти твои аутоиммунные процессы думать будет! А утром, глядишь, и согласится! Молодец, хвалю!

Я только усмехнулся. До конца моего обеденного перерыва оставалось еще минут десять. К юристам я, конечно, уже не успевал. Да и бог с ними. Сейчас главным было – Сенька. А с наглым Прохором Захаровичем я еще успею разобраться.

Я спустился на первый этаж, собираясь вернуться в «первичку» и продолжить разгребать эти авгиевы конюшни. Но по дороге у меня в кармане завибрировал телефон. Номер был незнакомым.

Я взял трубку.

– Адепт Разумовский? – раздался на том конце провода знакомый вкрадчивый голос следователя Мышкина.

– Он самый, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. – Чем могу быть полезен, господин следователь?

– Илья, у меня для вас новости, – Мышкин говорил тщательно подбирая слова. По его интонации невозможно было понять хорошие новости или плохие. – Пришли результаты дополнительных анализов Арсения Ветрова. Те, которые мы отправляли в столичную лабораторию Гильдии.