Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 85 (всего у книги 343 страниц)

Глава 5

Голос командующего Северо-Западным фронтом звучал глухо, с хрипотцой – не то простудился, Маркиан Михайлович, не то устал, или то, и другое вместе. Попов говорил быстро, без обычных своих присказок, и Федюнинский понял, что случилось нечто серьезное.

– Иван Иванович, – сказал Попов, – Немцы подвергли город жесточайшей бомбардировке. Уже третий налет отражаем. Город горит. Есть жертвы среди мирного населения.

– Вас понял, – ответил Федюнинский.

– Этим не ограничится. Разведка докладывает, что Геринг перебрасывает в Прибалтику дополнительные эскадры. Аэродромы расположены под Нарвой, Тарту и Пярну. С них они будут бомбить Ленинград. Систематически, каждый день.

– Какие будут приказы, Маркиан Михайлович?

– Приказ такой, товарищ генерал-майор, 42-й армии прекратить преследование отступающего противника и повернуть на северо-запад. Выйти к аэродромам, захватить их и уничтожить. Как поняли?

– Вас понял, товарищ командующий фронтом, – откликнулся Федюнинский. – Только люди у меня устали. Техника требует ремонта. Боеприпасы на исходе.

– Я знаю, – ответил Попов. – Вот только пока мы будем отдыхать, Ленинград может погибнуть. Если мы не остановим люфтваффе, город будет разрушен. До основания.

– А если немцы контратакуют? – спросил командующий 42-й армией. – Если они ударят нам во фланг?

– Не ударят. Им сейчас не до этого. Рейнхардт бежит. Фон Лееб отводит войска к границе. Сейчас главное уничтожить прибалтийские аэродромы.

Федюнинский посмотрел на карту. Нарва… Тарту… Пярну… До них были сотни километров. Армии предстояло двигаться по бездорожью, лесам и болотам. К тому же немцы, наверняка, постараются подтянуть резервы, чтобы защитить свои аэродромы.

– Маркиан Михайлович, – сказал он, – разрешите хотя бы сутки на подготовку. Людям дать передышку, технику отремонтировать, снаряды подвезти.

– Нет, – ответил Попов. – Суток дать не могу. У вас есть шесть часов. В двадцать ноль ноль вы начнете марш. К утру двадцатого сентября вы должны быть на исходных позициях.

– А если не успеем?

– Успеете. Я в вас верю, Иван Иванович.

– Есть, товарищ командующий фронтом.

Федюнинский положил трубку. Повернулся к своему начальнику штаба, полковнику Ушакову.

– Слышали?

– Так точно, товарищ генерал-майор.

– Готовьте приказ. Всем частям и подразделениям 42-й армии прекратить преследование. Поворот на северо-запад. Цель – аэродромы противника в районе Нарвы, Тарту и Пярну.

– А как же отступающие немецкие части? – спросил начштаба. – Они успеют закрепиться и получить пополнение.

– Если фон Лееб не дурак, он так и сделает, – перебил Федюнинский, – но сейчас Ленинград важнее. Выполняйте.

Небо над Ленинградом, 19 сентября 1941 года.

Обер-лейтенант Ганс Шульц сидел в кабине своего «Юнкерса-88» и ждал сигнала к взлету. Мотор прогревался, стрелки приборов дрожали в заданном режиме. Самолет слегка подрагивал, словно гончая, готовая сорваться с поводка.

За фонарем кабины тянулась бетонная полоса, по которой сновали бензозаправщики, подвозили бомбы, бегали механики в черных комбинезонах. Машина люфтваффе, созданная рейхсмаршалом Герингом, как всегда, работала безупречно.

Шульц летал с первого дня войны. Бомбил Таллин, Минск, Смоленск. Видел горящие города, бегущих людей, столбы дыма, которые поднимались на тысячу метров. Однако Ленинград был особенной целью. Фюрер приказал стереть его с лица земли.

– «Штурмфогель-семь», вы готовы? – раздалось в наушниках.

– «Штурмфогель-семь» готов, – ответил Шульц.

– Взлет разрешаю.

Он дал газ. Самолет побежал по полосе, оторвался от земли, набирая высоту. Справа и слева шли другие машины – эскадрилья за эскадрильей. Пятьдесят бомбардировщиков. Над ними – истребители прикрытия, «Мессершмитты», с раскрашенными желтым носами.

– Держать строй, – сказал ведущий. – Высота – шесть тысяч.

Шульц включил автопилот, достал карту. Ленинград был в двухстах километрах. Двадцать минут лету. Недолго, по меркам бомбардировочной авиации. Главное, прорваться сквозь все заслоны и выполнить приказ.

Он смотрел на облака, на проплывающие внизу леса, реки, деревни. Там, внизу, шла война, гибли дивизии фон Лееба. А он, Шульц, сидел в теплой кабине, курил сигарету и ждал команды «Сброс». Таковы привилегии профессии военного летчика.

– «Штурмфогель-семь», цель видна.

Обер-лейтенант глянул в нижнюю полусферу фонаря. Впереди, на горизонте, угадывались очертания города. Над ним поднимался дым. Ленинград уже горел – его бомбили вчера, позавчера, неделю назад. Правда, не столь масштабно, как было задумано теперь.

– Заходим с юга, – сказал ведущий. – Цель номер один Кировский завод. Бомбы – фугасные. Зажигательные оставить для жилых кварталов.

– Вас понял, штурмфогель-один, – откликнулся Шульц.

Он сбросил скорость, снизился до четырех тысяч. Внизу проплывали окраины – бараки, огороды, трубы фабрик. И позиции зенитчиков. Русские не дремали. Справа и слева стали вспухать облачка разрывов. Только бы не задело!

– Огонь! – скомандовал ведущий.

Шульц нажал кнопку сброса. Самолет дрогнул, освобождаясь от груза. Двадцать фугасных бомб полетели вниз. Через несколько секунд земля вздрогнула. Взрывы вставали черными грибами один за другим. Сквозь дым и огонь, виднелись человеческие фигурки.

– Есть попадание! – крикнул бомбардир-навигатор.

Шульц смотрел вниз. Горели заводские цеха и административные здания. Однако русские и не думали сдаваться. Разрыв зенитного снаряда раздался совсем рядом. «Юнкерс» обер-лейтенанта Шульца только качнуло взрывной волной.

А вот «штурмфогелю-четыре» повезло меньше. Ганс своими глазами видел, как надломилась левая плоскость бомбардировщика, командиром которого был его гимназический приятель Макс Гринберг. Его «Ю-88» завертелся и пошел к земле.

– Прощай, Макс,

– Заходим на второй круг, – приказал «штурмфогель-один».

– Есть.

Не оглядываясь на огненный шар, поднявшийся на месте гибели «штурмфогеля-четыре», Ганс развернул самолет, снова пошел на город. Теперь внизу были уже не заводские цеха, а жилые кварталы. Дома, школы, больницы. Детские сады. Цели.

– Зажигательные, – напомнил ведущий.

Нисколько не сомневаясь в приказе, Шульц нажал кнопку. Тысячи маленьких бомб посыпались вниз, сверкая на солнце алюминиевыми корпусами. Они падали медленно, вращаясь, падали на крыши и в детские песочницы, вспыхивали, как бенгальские огни.

– Возвращаемся, – приказал «штурмфогель-один». – Топливо на исходе.

Шульц развернул самолет. Вскоре, Ленинград остался позади – горящий, дымящийся, но не сдающийся. Обер-лейтенант окинул взглядом поредевший строй «штурмфогелей». Даром налет на этот рассадник большевизма не прошел.

– Хорошая работа, – сказал бомбардир-навигатор.

– Что бы ты понимал, – проворчал Шульц.

Он выключил автопилот, взял штурвал. Внизу проплывали леса, поля, реки, хутора. Там жили латыши и эстонцы, ненавидящие русских и страшащихся их возвращения. Через час «штурмфогель-семь» благополучно сел на аэродроме под Нарвой.

Едва застыли винты, как механики бросились к самолету, открыли бомболюки, проверяя, все ли сброшено. Правильно. А то случалось, что при посадке детонировал заряд оставшейся на подвеске бомбы.

Обер-лейтенант отстегнул привязные ремни, выбрался через нижний люк на бетонку. Снял кожаный шлем, похлопывая им по штанине, направился на КП, где его встретил командир эскадрильи.

– Обер-лейтенант Шульц, – сказал тот, когда Ганс сообщил о выполнении задания, – вы будете представлены к Железному кресту.

– Благодарю вас, господин майор, – ответил Ганс. – Хайль, Гитлер!

Он вышел из палатки. Над аэродромом кружили самолеты – возвращались другие эскадрильи. Тоже изрядно поредевшие. Один заходил на посадку с дымящимся правым мотором. Точнее – падал. Потому что экипаж покинул машину заранее.

Шульц, задрав голову, увидел белые купола парашютов, раскрывшихся в небе. Завыла сирена. Механики и пилоты уже приземлившихся машин, кинулись в поле. Ганс с ними. И вовремя, потому что пылающий самолет врезался в землю неподалеку от взлетки и взорвался.

– Ничего не скажешь, хорошая работа, – усмехнулся механик.

– Да уж, – согласился Шульц.

Он закурил сигарету, глядя на горящие обломки.

Возвращение командующего Западным фронтом в Москву. 19 сентября 1941 года.

Самолет, Ли-2, переоборудованный под штабной, стоял на бетонной полосе, прогревая моторы. У трапа толпились провожающие. Маландин, Мехлис, Грибник, несколько командиров из штаба. Все молчали – говорить было не о чем, все уже было сказано накануне.

– Георгий Константинович, – сказал Мехлис, – передайте товарищу Сталину, что Западный фронт готов к выполнению любых приказов.

– Передам, – ответил я.

Пожал руку начштаба, кивнул армейскому комиссару 1-го ранга, поднялся по трапу. Один. Начальник ООО оставался в Минске, а новым адъютантом я пока не обзавелся. В Москве наведу справки о Трофимове, мы с ним Финскую прошли. Если жив, возьму обратно.

– Взлетаем, – сказал я.

Винты взвыли. Самолет оторвался от земли. Минск остался позади, еще не отстроенный, но живой. За ним потянулись леса, поля, заметаемые палой листвой. Нити шоссейных и железных дорог, по которым сейчас не двигались грузовики и вагоны с немецкими солдатами.

Мы отстояли родную Белоруссию, очищали Украину и Псковщину. Предстояло выбить фрицев из Советской Прибалтики, освободить Восточную Пруссию, навсегда сделав ее частью России. Принести свободу полякам, болгарам, чехам, словакам, румынам, югославам. Немцам.

Надо было как-то убедить советское руководство, что не только Восточная, но и вся Германия должна стать социалистической. Возможно американцы спохватятся и решат открыть второй фронт прямо сейчас, но до Западной Германии им уже не добраться.

В Смоленске я пересел в другой «Ли-2» и к ночи был в Москве. С Центрального аэродрома сразу поехал на квартиру. Чтобы попасть в нее, пришлось предъявить документы охране. Не думаю, что госбезопасники не узнали меня, но порядок есть порядок.

А вот родные точно узнали. Несмотря на позднее время, дочери услышав наши с Шурой сдержанные голоса в прихожей, выскочили в пижамках из детской и кинулись мне на шею. Обвешанный ими, я прошел в комнаты, ссадил дочек на диван и стал распаковывать подарки.

Они не были покупными. Эти вещицы изготовили белорусские мастера и мастерицы. Для жены несколько полотенец и кружевной воротник на платье. Дочкам вязанные шарфы и варежки к грядущей зиме.

Потом супруга уложила дочерей спать и мы с ней поужинали. Александра Диевна рассказала о том, как они живут. Первые недели немецкая авиация еще пыталась прорваться к столице и потому время от времени объявлялась воздушная тревога.

Теперь же стало тихо. Конечно, война в Москве ощущалась. То и дело приходили похоронки. Особенно часто на тех, кто воевал в ополчении. Шура утверждала, что иногда ей становится не по себе, ведь она знает мой характер и понимает, что в тылу я не засиживаюсь.

После ужина, мы тоже пошли спать. Разумеется, в спальне нам стало не до разговоров. А утром позвонили из Кремля и сообщили, что к двенадцати часам мне предстоит принять участие в совещании у вождя.

Ленинград, Кировский завод, 20 сентября 1941 года.

Сирена завыла, когда Алексей Степанович Коршиков, старый токарь с дореволюционным стажем, заканчивал точить деталь для «КВ-1». Он не побежал. Куда бежать? В убежище? Там пусть женщины из заводоуправления отсиживаются. Он остался у станка.

– Лексей Степаныч! – окликнул его Мишка, ученик, который стоял у соседнего станка. – Идемте!

– Иди, – ответил старик. – Я сейчас.

Первый самолет пролетел низко, с воем, который было слышно даже сквозь шум в цеху. За ним – второй, третий. «Юнкерсы» шли со стороны Финского залива. Их было много. Сквозь верхнее остекление было видно, что в небе, насколько хватало глаз, чернели кресты.

– Кончай работу! – крикнул кто-то.

Коршиков опять было повернулся к станку, но тот уже не работал. Цех обесточили. Снял незаконченную деталь, положил в ящик. Кончится налет, можно будет доточить. Захватил пиджак и вышел во двор.

Бомбы сыпались на завод. Пламя вырывалось из окон инструментального и литейного цехов. Земля дрогнула под ногами, когда одна из бомб угодила в столовую. Алексей Степанович устоял.

– Есть раненые! – крикнул кто-то. – Помогите!

Он побежал на голос. И через десятков шагов увидел парня, что лежал, придавленный рухнувшей балкой. Старый токарь подошел к нему, нагнулся. Лицо паренька было бледным до синевы, но он пытался улыбнуться.

– Живой? – спросил Коршиков.

– Живой, – простонал тот. – Ногу придавило.

Послышался топот. Старик оглянулся. Это подскочили еще двое рабочих, по возрасту не старше придавленного мальчишки. Ухватились за конец балки, пытаясь ее поднять. Бесполезно. Она была тяжелая, чугунная.

– Сбегайте за ломом, – велел Алексей Степанович. – Быстро.

Один побежал, второй остался.

– Как звать? – спросил старик у пострадавшего.

– Колька.

– Держись, Колька. Сейчас мы тебя вытащим.

Вернулся тот паренек, что бегал за ломом. С ним еще девчушка в беретике и с сумкой с красным крестом. Коршиков знал ее. Это была Танька, медсестра из заводского медпункта. Он отнял лом у мальчишки. Поддел балку. Двое помощников тоже в нее вцепились, приподняли.

– Тащи! – крикнул Алексей Степанович.

Танька ухватила Кольку за воротник, напрягая девичьи свои силенки, выволокла. С первого взгляда стало понятно, что дело худо. Нога была сломана – кость торчала наружу. Медсестричка велела пацанятам притащить дощечки от ящиков.

Ловко орудуя ими и бинтами, зафиксировала перелом и остановила кровотечение. Тем временем, ее помощники сбегали за носилками. Старик помог переложить раненого на них. Колька стонал сквозь стиснутые зубы, но держался.

– В медпункт его, – сказала Танька. – Потерпи, милый.

Носилки подхватили, понесли. Старый токарь посмотрел на задымленное небо. Налет кончился так же внезапно, как начался. «Юнкерсы» ушли на запад, оставив за собой разрушения и пожары.

– Лексей Степаныч! – окликнул его Мишка, который то ли уже выбрался из убежища, то ли так до него и не добрался. – Целы?

– Цел, – кивнул старик. – А ты?

– А что мне сделается… – отмахнулся тот. – Мы с пацанами из столовой продукты спасали…

– Молодцы, – Алексей Степанович, доставая было пачку папирос, но потом снова сунув ее в карман. – А ну, пошли. Надо помочь.

Они кинулись к столовой, которая все еще горела. Там уже копошились люди. Одни перевязывали раненых, другие тушили пожар. Выстроились в цепочку, передавая в одну сторону полные ведра, а обратно – пустые.

– Еще воды! – торопили тушившие.

– Сейчас, – ответил Коршиков, словно обращались непосредственно к нему.

Он подбежал к колонке. Отнял ведро у пожилой уборщицы из заводоуправления, которой трудно было удерживать полные ведра. Подставил емкость под ледяную плещущую струю. Вода и впрямь была холодной и обжигала руки. Он набрал полное ведро, передал дальше.

Когда пожар потушили, Алексей Степанович сел на бревно, отдышаться. Руки, застывшие на сентябрьском ветру, ломило, болела спина, натруженная при подъеме балки, в глазах темнело.

– Алексей Степаныч, – обратился к нему мастер, – шли бы вы домой. Отдыхали.

– Нельзя, – ответил старик. – Работать надо.

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 20 сентября 1941 года.

Я вошел в приемную без трех минут двенадцать. Поскребышев отворил верь кабинета, пропуская меня. Все уже собрались. Сталин курил трубку, сидя во главе стола, по обе стороны которого расположились Ворошилов, Молотов, Берия, Тимошенко, Шапошников и Кузнецов.

– Товарищ Сталин, – сказал я, – командующий Западным фронтом генерал армии Жуков по вашему приказанию прибыл.

– Садитесь, товарищ Жуков, – ответил он, указывая на свободный стул. – Докладывайте.

– Если можно, я это сделаю стоя. – Вождь кивнул, а я продолжил. – Западный фронт, завершил разгром группировки противника в Советской Белоруссии. Остатки немецких войск отброшены за государственную границу. Освобождены Минск, Брест, Гродно, все областные центры республики.

– Потери противника? – спросил Тимошенко.

– Уточняются. По предварительным данным – до ста тысяч человек убитыми и ранеными. Уничтожено до тысячи танков, двух тысяч орудий, пяти тысяч автомашин. Взято в плен тридцать тысяч солдат и офицеров.

– Где они сейчас? – спросил Молотов.

– В лагерях. Под Минском, Оршей и Могилевом.

– Дорого они вам обходятся? – осведомился Шапошников.

– В основном – кормежка, товарищ Маршал Советского Союза, – ответил я. – По красноармейской норме потчуем.

Сталин усмехнулся, выпустил дым, запутавшийся в усах.

– После парада банкет их генералам не стали устраивать? – спросил он.

– Обойдутся, товарищ Верховный главнокомандующий, – ответил я и добавил. – Эти дармоеды.

– Товарищ Берия, – произнес вождь. – Организуйте доставку немецких генералов, оказавшихся в нашему плену, в Москву. Присоедините их к Хубицки. Пусть внесут свой вклад к подготовку будущего процесса. А остальных нужно приобщить к труду по восстановлению ими разрушенного.

– Будет сделано, Иосиф Виссарионович, – откликнулся наркомвнудел.

– Какие у вас планы, товарищ Жуков? – снова обратился ко мне вождь.

– Планы прежние, товарищ Сталин, – сказал я, – Бить врага. Освободить Варшаву, а оттуда пойти на Берлин.

– Варшава – это хорошо, – проворчал Шапошников, – но есть еще и Прибалтика.

– Освобождение Прибалтики, как часть общей задачи по разгрому врага, мы обсудим отдельно, Борис Михайлович, – сказал Верховный главнокомандующий. – Когда Попов доложит о состоянии дел на Северо-Западном фронте. У нас сегодня несколько иная повестка.

– А что ему там докладывать, – проговорил Ворошилов. – Ему сейчас нужно разгромить немецкую авиацию, бомбящую Ленинград.

– Я готов помочь Северо-Западному фронту, – сказал я. – Немецкие аэродромы несомненно надо уничтожить. Иначе Ленинград не спасти.

– Этот вопрос мы обсудим с Маландиным, – отрезал Сталин.

Я осекся, пытаясь понять, что он хочет этим сказать? Что меня снимают с командования Западным фронтом? Почему? Новое назначение или отставка? Не хотелось, чтобы последнее. Сейчас самый решающий момент Великой Отечественной.

– Готов служить, где прикажет партия и правительство, товарищ Сталин, – сказал я.

– Товарищ Жуков вообразил, что мы собираемся отправить его в отставку, – проницательно заметил вождь. – Не дождетесь. Вы нам нужны… – Он встал из-за стола, прошелся вдоль стены, на которой висела карта. – Ставка приняла решение, что после того, как только прекратим налеты на Ленинград и освободим Прибалтику, следует немедленно начать освобождение Польши и Восточной Пруссии. Ставка предлагает следующий план. Войска Западного фронта наступают на Варшаву. Северо-Западного – на Кенигсберг. Юго-Западного – на Краков и Будапешт. Операция должна быть осуществлена до конца текущего года. Ответственным за проведение операции назначается новый заместитель начальника Генерального штаба…

Он умолк и все повернулись ко мне.

Глава 6

Скрипнула дверь и вошел человек, которого я не ожидал здесь встретить. Это был генерал-майор Александр Михайлович Василевский. Увидев его, вождь благожелательно усмехнулся в прокуренные усы и закончил свою фразу:

– Назначается генерал-майор Александр Михайлович Василевский. Для координации действий трех фронтов вводится должность заместителя начальника Генерального штаба по руководству стратегическими операциями на западном направлении. На эту должность назначается товарищ Жуков с сохранением за ним должности командующего Западным фронтом.

Я молча встал, виду не подав, что удивлен. Верховный главнокомандующий горазд был эффектные жесты. Новое назначение мое было неожиданным, но логичным. Сталин не любил складывать все яйца в одну корзину, но и распылять должности – тоже.

– Товарищ Василевский, – продолжал вождь, – вы обеспечиваете связь и снабжение задействованных в операции армий и соединений. Товарищ Жуков отвечает за планирование и проведение наступательных операций. Вопросы?

– Вопросов нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский.

– Товарищ Жуков?

– Вопросы есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но полагаю мы их обсудим с товарищем Василевским.

– Тогда отправляйтесь в Наркомат обороны, товарищи заместители.

– Георгий Константинович, поздравляю, – сказал Василевский, когда мы покинули Сенатский дворец Кремля и сели в автомобиль. – Теперь вы у нас главный стратег.

– Спасибо, Александр Михайлович, – ответил я. – Только стратег без хорошо оснащенной армии – не воин.

– Согласен.

После этого обмена репликами, мы молчали пока не доехали до здания Народного комиссариата обороны, во двор которого въехали через Антипьевский переулок. Видать, назначение Василевский получил несколькими днями раньше, потому что сразу провел меня в свой кабинет.

– Начнем с общей картины, – сказал я. – Согласно решению Ставки, войска Западного фронта должны наступать на Варшаву, Северо-Западного – на Кенигсберг, а Юго-Западного соответственно – на Краков и Будапешт. Срок проведения операции до конца года.

– Это мне известно, – кивнул Василевский. – Вопрос, как будем осуществлять управление? Я в Москве, вы в Минске.

– Нужно создать единый центр управления операцией, который во-первых, будет находится ближе к действующим армиям, чем Ставка Верховного главнокомандования, во-вторых, он должен быть не стационарным, а иметь возможность передвигаться вместе с войсками, в-третьих, поддерживать постоянную связь с Генштабом.

– Вам не кажется, Георгий Константинович, что в ваших словах есть некоторое противоречие? С одной стороны этот ваш центр управления должен быть подвижным, а с другой – поддерживать постоянную связь с Москвой.

– Нет, не кажется, Александр Михайлович. Центр управления войсками или ЦУВ – назовем его так – должен иметь мощную мобильную радиостанцию для поддержки шифрованной связи с Генштабом. Да и сам должен располагаться на борту самолета.

– Воздушный штаб? – удивился генерал-майор.– Что ж, это интересная мысль, но ее придется согласовать со Ставкой и заказать нашим авиастроителям соответствующую поставленной задаче машину.

– И даже не одну, Александр Михайлович. Нужен резервный самолет и отдельную машину для охраны, медиков и технических сотрудников штаба.

– У вас, как всегда, масштаб, Георгий Константинович. Хорошо, составьте требование, а я его согласую.

– И как можно скорее, Александр Михайлович, времени у нас в обрез.

– Вы, вероятно, вернетесь в Минск? – спросил Василевский.

– Разумеется, – ответил я. – С командования Западным фронтом меня пока никто не снимал.

– Что думаете о противнике, Георгий Константинович. Есть ли у него резервы?

– Резервы у него есть, – сказал я. – Во Франции, в Германии, в Северной Африке… Как только Гитлер поймет, что угроза нависла непосредственно над Рейхом, он начнет снимать войска с участков борьбы с Англией. Наша задача, не дать ему их перебросить. Перерезать железные дороги действиями ДРГ и партизанских отрядов, контролировать передвижения вражеских сил с воздуха.

– Верно, – кивнул Василевский. – Теперь о главном. Когда начинаем?

– Первого октября, – ответил я. – До этого дня войска Северо-Западного фронта при поддержке с моря и воздуха должны не только остановить вражескую бомбежку Ленинграда, но и освободить Прибалтику с выходом в Восточную Пруссию.

– Каковы ваши планы по вверенному вам Западному фронту?

– В оставшиеся дни сентября, мы переходим государственную границу и тремя армиями – Лукина, Филатова, Коробкова, а также двумя мехкорпусами – Фекленко и Кондрусева, наносим удар в направлении Варшавы. В резерве остаются армии Голубева и Кузнецова.

– Какими вам видятся действия Юго-Западного фронта?

– Ватутин должен ударить на Краков. Если успеет – на Будапешт. Как решит Ставка.

Василевский записывал.

– Сколько вам нужно снарядов? – спросил он. – Горючего? Боеприпасов?

– Маландин пришлет вам список, – ответил я.

– Хорошо, – сказал Василевский. – Лично прослежу, чтобы все потребности фронта были обеспечены.

– И еще личная просьба. Был у меня в Финскую ординарец, Трофимов Иван Александрович, нельзя ли его отыскать. Если жив, конечно.

– Сделаю, Георгий Константинович.

– Тогда до связи, Александр Михайлович, – сказал я.

Мы поднялись, пожали друг другу руки. На улице меня ждала машина. За рулем оказался старый знакомый, шофер из гаража Наркомата обороны, который возил меня, когда я работал здесь после Халхин-Гола.

– Товарищ генерал армии, куда едем?

– Домой, – сказал я.

Машина тронулась. Я смотрел в окно на московские улицы и думал о Трофимове. Где он сейчас? Жив ли? Старый служака, прошедший Финскую, знающий, что такое война. Такой не подведет. В отличие от некоторых.

Прибалтика, вражеские аэродромы. 21 сентября 1941 года.

Федюнинский поднялся на пригорок, когда небо на востоке только начало сереть. Внизу, в лощине, угадывались очертания взлетно-посадочных полос. Немецкий аэродром. Первый из тех, откуда «юнкерсы» летали бомбить Ленинград.

Разведка подтвердила, что здесь, под Тарту, у фрицев базируются три эскадрильи, сорок тяжелых бомбардировщиков. Охраняют аэродром зенитные батареи, расположенные по периметру взлетно-посадочного поля.

– Товарищ генерал-майор, – обратился к командующему 42-й армией начальник штаба, полковник Ушаков, приложив к глазам бинокль. – Охрана – до батальона пехоты. Зенитки – шесть стволов.

– Артиллерия готова?

– Да, восемьдесят стволов.

– Начинайте.

В шесть пятнадцать утра началась артподготовка. На стоянках самолетов, на позициях зенитных расчетов, в казармах вставали черно-алые грибы разрывов. Немцы не ожидали нападения – зенитки замолчали после третьего залпа, пехота залегла, не успев организовать оборону.

– Вводите танки, – приказал Федюнинский.

Тридцать «БТ» и пять «Т-34» вышли из леса, развернулись веером. Они шли через поле, стреляя на ходу, срывая проволочные заграждения. За ними пошла пехота. Цепью, бегом, строча на ходу из из автоматического стрелкового оружия.

Первый танк ворвался на летное поле Тартусского аэродрома через десять минут после начала атаки, развернулся, начал таранить самолеты. «Юнкерсы» горели один за другим. Взрывались бензобаки, отлетали крылья, лопасти винтов вонзались в землю.

– Вторая группа – на зенитки, – приказал командующий 42-й армией.

Колонна танков свернула к позициям зенитной батареи, которая пыталась развернуться на прямую наводку. Три орудия успели сделать по выстрелу – один танк задымил, экипаж покинул машину, но остальные ворвались на позиции, смяв расчеты гусеницами.

Пехота зачищала окопы боевого охранения аэродрома. Автоматчики стреляли короткими очередями, забрасывали гранатами блиндажи. И немцы быстро поняли, что сопротивление бесполезно. К восьми утра все было кончено.

– Доложите обстановку, полковник, – велел Федюнинский начштаба.

– Уничтожено тридцать самолетов на земле. Еще десять сбиты истребителями прикрытия в воздухе. Зенитки подорваны. Пехота уничтожена. Взято в плен до двухсот человек.

– Сколько захвачено техники?

– Двадцать грузовиков. Пять бензозаправщиков. Склад боеприпасов.

– Взять все, что можно. Остальное – сжечь.

Ушаков козырнул, ушел. Федюнинский спустился на летное поле. Горели самолеты, чадили грузовики. Пленные сидели в кювете, подняв руки. Красноармейцы обыскивали их, отбирали документы и личное оружие.

– Товарищ генерал-майор, – сообщил молодой лейтенант, – связисты перехватили радиограмму. Соседний немецкий аэродром вызывает подмогу.

– Передайте, что помощи не будет.

– Есть.

Федюнинский подошел к пленному офицеру. Увидев русского генерала, тот нехотя поднялся. Судя по знакам различия – это был летчик в звании обер-лейтенанта. На командующего он смотрел с угрюмым вызовом.

– По-русски понимаете? – спросил тот.

– Немного, – ответил немец.

– Как вас зовут?

– Ганс Шульц.

– На Ленинград летали?

– Таков был приказ.

– Больше не будете.

Генерал-майор повернулся и пошел к машине.

– Куда теперь, товарищ генерал-майор? – спросил Ушаков.

– На следующий аэродром. Этот не последний.

Второй аэродром был укреплен лучше. Бетонные укрытия для самолетов, минные поля, ДОТы. Немцы ждали. Однако наступающие дивизии 42-й армии ударили не с фронта, а с флангов. Танки обошли минные поля по болоту, вышли к стоянкам с тыла.

Немцы не успели поднять самолеты в воздух. Одни «юнкерсы» горели на взлетных полосах. Другие – в бетонных капонирах. ДОТы подавлялись артиллерией. Саперы проделали проходы в минных полях. Пехота пошла в атаку.

На этот раз было уничтожено пятьдесят самолетов. Сожжено семь складов с боеприпасами и три бензохранилища. В плен взяли триста человек. Их и трофеи передавали тыловым частям. Армия командарма Федюнинского продолжала рейд.

Под Ригой немцы бросили свой аэродром. Драпали так быстро, что технику не успели ни вывезти, ни толком сжечь. Два десятка самолетов остались на стоянках. Генерал-майор прошел по летному полю, глядя на «юнкерсы», которые только вчера бомбили Ленинград.

– Товарищ генерал-майор, разведка докладывает, что немцы отводят авиацию из Прибалтики. Остатки эскадр перебрасываются в Восточную Пруссию, – доложил Ушаков.

– Значит, Ленинград больше не бомбят?

– Не бомбят.

– Передайте в Ставку, что задача выполнена. Аэродромы уничтожены. Ленинград в безопасности.

Москва, 21 сентября 1941 года.

Вечером позвонил Василевский и сообщил, что сержант Трофимов, Иван Александрович, 1919 года рождения, жив. Воевал на Северо-Западном фронте. Был контужен, находится на излечении в одном из столичныхгоспиталей.

Я не стал медлить. Вызвал машину и поехал по указанному адресу. Увидев мои петлицы, а скорее всего, узнав по газетным фотографиям, меня пропустили в палату, несмотря на поздний час. Я вошел и сразу узнал ординарца. Тот лежал на койке, смотрел в потолок.

– Здравствуй, Трофимов, – сказал я, входя в палату.

Он вскочил, вытянулся. Другие бойцы, находящиеся в ней, тоже попытались встать, но я велел им лежать. Все-таки в госпитале свои порядки. Да и не пристало красноармейцам, раненым в боях за Родину, вставать, если военврач не разрешил.

– Здравствуйте, товарищ генерал армии!

– Вольно, – сказал я Трофимову. – Как здоровье?

– Спасибо, товарищ генерал армии, я здоров.

– Поедешь со мной на фронт, ординарцем, как в Финскую?

– С удовольствием, товарищ генерал армии.

– А врачи отпустят?

– Куда они денутся, – усмехнулся Трофимов. – Я здесь только зря кашу ем.

– Хорошо, переговорю с твоим лечащим. Разрешит, тогда выписывайся.

– Есть.

Лечащий разрешил. Оформили документы тут же. И через час мой новый старый ординарец уже садился в мою машину. Домой я вернулся, когда уже стемнело. Александра Диевна хлопотала на кухне, дочери возились с куклами. Услышав мои шаги, выскочили в прихожую.