Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 343 страниц)

Глава 17

– Вышел? – переспросил я. – Каким образом?

Грибник оглянулся на Маландина, но тот был целиком погружен в работу над планом.

– По его словам, ночью, когда его вели немцы, он сумел отбиться. Воспользовался тем, что конвоиры отвлеклись на перестрелку с нашими разведчиками. Убил одного, ранил другого и скрылся в лесу. И вот вышел к своим.

– Вы ему верите? – спросил я прямо.

Грибник помолчал. Потом ответил:

– Не знаю, Георгий Константинович. Слишком гладко врет. Слишком правильно. Сержант Петров подтверждает, что Лазоровича увели немцы. Подтверждает, что была перестрелка, но что было потом – не видел. Он был без сознания.

– Пакет?

– При нем. Не вскрывали. Ждем вашего распоряжения.

– Где он сейчас?

– В особом отделе. Ждет допроса.

– Допросите, но аккуратно. Если он наш, пусть видит, что мы ему доверяем. Если не наш… – я помолчал. – Если не наш, пусть и в этом случае думает, что ему верят.

– Вас понял, товарищ командующий.

Грибник повернулся, чтобы уйти, но я остановил его:

– И вот еще что. Семья моя в Москве. Проверьте, все ли там в порядке.

– Уже проверял, – ответил Грибник. – Все хорошо. Охрана усилена. Дополнительные посты выставлены. За квартирой наблюдают круглосуточно.

Я кивнул. Это было главное. Кто бы там что ни задумал, они не должны добраться до моих.

– Спасибо, товарищ майор государственной безопасности. Жду ваших сообщений.

Он приложил руку к козырьку фуражки, развернулся и вышел. Начштаба поднял голову от карты:

– Что-нибудь серьезное, Георгий Константинович?

– Пока не знаю, – ответил я, – но скоро буду знать.

Я вернулся к столу, взглянул на карту, на которую начштаба успел нанести свежие данные. Немцы отходили, но они, наверняка, оставили в нашем тылу, в освобожденном Минске, своих агентов. Так что произойти могло все, что угодно.

– Герман Капитонович, соберите совещание всех командующих, как только будет готов план наступления, – приказал я.

– Есть, товарищ командующий!

* * *

Кабинет, где еще месяц назад работал первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пономаренко, теперь стал штабом Западного фронта. Стены были увешаны картами, на столе выстроились полевые телефонные аппараты.

Стекла в окнах были выбиты, вместо них натянули плащ-палатки, но в помещении все равно гулял сквозняк. Я сидел во главе стола, покрытого зеленым сукном. Справа от меня расположился начальник штаба Маландин, слева – член Военного совета Мехлис.

Вдоль длинного стола, покрытого оперативными картами, разместились командующие армиями и командиры соединений. Генерал-лейтенант Филатов, 13-я армия которого первой приняла на себя удар Гёпнера и первой пошла в наступление.

Генерал-майор Фекленко, командир 19-го мехкорпуса. Это его танкисты размазали Гудериана. Генерал-майор Кондрусев, командир 22-го мехкорпуса, поддержавшего удар с юга. Они оба лишили противника его главной ударной силы.

Генерал-лейтенант Лукин, командующий 16-й армией, принявшей участие в освобождении Минска. Генерал-майор Коробков, командующий 4-й армией, державшей оборону по Березине.

Генерал-полковник Кузнецов, командующий 3-й армией, выведенной из окружения и приведенной в порядок, что также позволило ей эффективно действовать. Генерал-майор Голубев, командующий 10-й армией, что вышла из Беловежской пущи и ударила с тыла.

Генерал-майор Жадов, командир 4-го воздушно-десантного корпуса. Генерал-майор Пронин, командующий 1-й, 2-й и 3-й дивизиями Московского ополчения. Генерал-майор Швецов, командир 133-й Сибирской стрелковой дивизии, очень пригодившейся под Оршей.

Генерал-майор Копец, командующий ВВС фронта. Майор государственной безопасности Бирюков, командир партизанского соединения, громившего немецкие штабы и не дававшего им организовать тыл.

Я встал, обвел взглядом присутствующих.

– Товарищи командиры. Мы собрались здесь, чтобы обсудить план дальнейших действий. Ставка пока не утвердила его – я хочу услышать ваше мнение, ваши предложения, ваши сомнения. Говорить будем прямо, без оглядки на чины и звания.

Я кивнул Маландину. Начальник штаба поднялся, подошел к большой карте, висевшей на стене.

– Обстановка к исходу пятнадцатого августа такова, – начал он, беря указку. – Противник отброшен от Минска на запад на расстояние от пятидесяти до восьмидесяти километров. 3-я танковая группа Гота разгромлена, ее остатки отходят в направлении Вильно. Командующий группой генерал-полковник Гот в нашем плену.

По кабинету прокатился сдержанный гул. Лукин, сидевший напротив, одобрительно кивнул.

– 2-я танковая группа Гудериана, – продолжал Маландин, – уничтожена еще ранее. Сам Гудериан пробился к своим, но его группа как боевая единица перестала существовать. 4-я танковая группа Гёпнера отходит на север, к Лиде, понеся тяжелые потери. 1-я танковая группа Клейста отходит на юг, за Березину, прикрывая бобруйское направление.

Он перевел указку на карту, где синие стрелы немецких группировок были нанесены тонкими, прерывистыми линиями.

– Пехотные дивизии противника также понесли потери. По данным разведки, фон Бок перебрасывает резервы с центрального участка на фланги, опасаясь нашего прорыва к Варшаве. Однако, – начальник штаба повысил голос, – у немцев сохраняется возможность для контрудара. Гёпнер и Клейст, хотя и потрепаны, все еще представляют серьезную угрозу. Если мы не будем действовать активно, они могут окопаться и перейти к обороне.

Он опустил указку, сел на свое место. Я поднялся, подошел к карте.

– Товарищи, задача на ближайшее время – не дать немцам закрепиться. Мы должны продолжать наступление, пока они не оправились от удара. Вопрос, куда бить? Вариантов два. Первый – наступать на запад, к Бресту, выходить на государственную границу. Второй – наносить удары по флангам, добивая Гёпнера на севере и Клейста на юге, чтобы обеспечить безопасность нашего наступления. Слово за вами, товарищи командармы.

Филатов поднялся первым. Командующий 13-й армией выглядел усталым, что не удивительно после боев с Гёпнером. Его стрелковые дивизии дрались, как черти, и, понятно, понесли потери, которые еще предстояло подсчитать.

– Георгий Константинович. Товарищи, – начал он, – 13-я армия после боев под Минском нуждается в пополнении и отдыхе. Людей у меня осталось чуть больше половины, артиллерия потрепана, собственных танков почти нет. Если мы пойдем на Брест, я смогу выставить не больше двадцати тысяч штыков. Этого мало для прорыва укрепленных позиций.

– А если бить во фланги? – спросил я.

– Тогда я смогу поддержать Лукина или Коробкова, но не обоих сразу.

Я кивнул, повернулся к Лукину:

– Михаил Федорович, ваше слово.

Генерал-лейтенант Лукин поднялся неторопливо, поправил очки. В отличие от Филатова, он выглядел бодрее. Да, его 16-я армия приняла участие в боях, но филатовцы не вылезали из них уже почти два месяца.

– 16-я армия почти полностью укомплектована, – сказал он. – Сорок пять тысяч человек, сто двадцать орудий, шестьдесят танков. Люди обучены, настроение боевое. Я могу наступать хоть на Брест, хоть на Лиду. Был бы приказ.

– А ваше собственное мнение? – спросил я.

Лукин подошел к карте, задумался.

– Если мы ударим на Брест, – сказал он, – то выйдем к границе, перережем железную дорогу Варшава – Москва. Это будет серьезный удар по коммуникациям противника, но Гёпнер и Клейст останутся у нас на флангах, и они могут ударить нам в тыл, когда мы растянем коммуникации. Если мы сначала добьем Гёпнера и Клейста, то обеспечим безопасность флангов, но это даст немцам время окопаться на западном направлении, подтянуть резервы из Германии и из Франции.

– Значит, дилемма, – подал голос Мехлис, до сих пор молчавший. – Или скорость, или безопасность.

– Именно, Лев Захарович, – кивнул я. – Поэтому я и собрал вас. Нужно найти решение, которое устроит всех.

Коробков поднялся. Генерал-майор, командующий 4-й армией, держал Березину с первого дня войны, так что ему было, что сказать.

– Товарищ командующий, – сказал он, – 4-я армия может сковывать Клейста на Березине еще неделю, не больше. У нас кончаются снаряды, люди устали. Если мы не ударим по Клейсту в ближайшие дни, он сам может ударить по нам.

– А если мы ударим по Клейсту? – спросил я.

– Тогда 4-я армия поддержит наступление, но для этого мне нужно пополнение – хотя бы пять тысяч человек и двадцать орудий.

Я кивнул, повернулся к Голубеву:

– Ваше слово, товарищ генерал-майор.

Голубев поднялся. Его 10-я армия вышла из окружения через Беловежскую пущу и сейчас находилась восточнее Минска, накапливая силы.

– Товарищ командующий, 10-я армия готова к бою, – сказал он. – У меня пятнадцать тысяч человек, двадцать танков, тридцать орудий. Мы можем ударить по тылам Клейста с юга, когда он ввяжется в бой с Коробковым. Или можем выйти к Бресту, перерезать железную дорогу.

– Что лучше, по вашему? – спросил я.

– Клейст опаснее, – ответил Голубев. – Если мы не добьем его сейчас, он окопается и будет угрожать нашему левому флангу. А Брест – это уже вопрос политический, не военный.

Я повернулся к Кузнецову:

– Товарищ генерал-полковник, ваше мнение?

Кузнецов, командующий 3-й армией, встал. Его соединение после выхода из окружения и участия в боях за освобождения столицы Советской Белоруссии, приводило себя в порядок в районе Полоцка.

– 3-я армия еще не готова к активным действиям, – сказал он. – Люди устали, техники мало. Мы можем только прикрывать северный фланг, не более.

– Вас понял, – кивнул я. – Садитесь.

Я повернулся к Фекленко и Кондрусеву.

– Дмитрий Данилович, Николай Иванович, ваше слово. Танкисты – наше главное ударное средство. Что скажете?

Фекленко встал, одернул гимнастерку. Командир 19-го мехкорпуса тоже выглядел уставшим, но было видно, что по-прежнему готов выполнить приказ.

– Георгий Константинович, 19-й мехкорпус потерял в боях с Гудерианом и Гёпнером до сорока процентов техники. Сейчас в строю четыреста танков, из них двести – «Т-34» и «КВ». Горючее есть, снаряды – на два дня активных боев. Мы можем наступать, но нуждаемся в пополнении.

– А куда лучше ударить, как вы считаете? – спросил я.

– По Клейсту, – ответил Фекленко. – Гёпнер уже разбит, его танков почти не осталось. А у Клейста еще есть сила. Если мы ударим сейчас, пока Коробков и Голубев сковывают его с фронта и тыла, мы сможем окружить и уничтожить 1-ю танковую группу.

Кондрусев, командир 22-го мехкорпуса, кивнул, подтверждая.

– Поддерживаю, – сказал он. – У меня в строю триста двадцать танков. Вместе с Фекленко мы можем выставить семьсот машин. Против двухсот-трехсот у Клейста. Шансы хорошие.

Я повернулся к Жадову:

– Алексей Семенович, что скажут десантники?

Генерал-майор Жадов встал. Его 4-й воздушно-десантный корпус после боев под Минском был выведен в резерв и находился в стадии пополнения.

– У меня три тысячи человек личного состава, – сказал он. – Мы готовы к выброске в любой точке. Можем поддержать наступление на Брест – перерезать железную дорогу западнее города. Можем помочь в окружении Клейста, в частности, высадиться у него в тылу.

– Что лучше, на ваш взгляд? – спросил я.

– Окружение Клейста, – ответил Жадов. – Если мы его уничтожим, южный фланг будет обеспечен. А Брест мы возьмем и без высадки с воздуха.

Я повернулся к Пронину. Генерал-майор, командующий дивизиями Московского ополчения, выглядел старше своих лет. Его можно было понять. Москвичи понесли тяжелые потери под Могилевом.

– Товарищ командующий, – сказал он, – ополчение готово к бою. Люди обстрелянные, злые. Мы можем наступать, но нуждаемся в пополнении – потеряли больше половины состава.

– Сколько у вас сейчас? – спросил я.

– Восемь тысяч штыков. Артиллерии – двадцать стволов, пулеметов – сто.

– Мало, – сказал я, – но вы будете во втором эшелоне, на зачистке и охране коммуникаций. А в первых рядах пойдут кадровые дивизии.

Пронин кивнул, сел. Швецов, командир 133-й Сибирской стрелковой дивизии, поднялся следом.

– Товарищ командующий, – сказал он, – наши потери не значительные. Можно считать, что дивизия полностью укомплектована. Двенадцать тысяч человек, сорок орудий, двадцать минометов. Готовы к наступлению в любом направлении.

– Сибиряки – наша надежда, – ответил я. – Вы пойдете в первом эшелоне. Куда именно – решим.

Я повернулся к Копецу:

– Иван Иванович, что скажет авиация?

Генерал-майор Копец, командующий ВВС фронта, поднялся. Лицо его было суровым. Тоже можно было понять. Наши авиаполки несли потери от вражеской ПВО и во встречных воздушных боях, прикрывая наше наступление.

– В моем распоряжении триста самолетов, – сказал он. – Сто пятьдесят истребителей, сто бомбардировщиков, пятьдесят штурмовиков. Горючее есть, боеприпасы – на неделю активных действий. Можем поддержать наступление на любом направлении.

– А если ударить по Клейсту и по Бресту одновременно? – спросил я.

– Разделим силы, – ответил Копец, – но тогда эффективность удара снизится. Лучше сосредоточить авиацию на одном направлении.

Я кивнул, повернулся к Бирюкову. Майор госбезопасности, командир партизанского соединения, сидел в углу, перебирая самокрутку. Почувствовав мой взгляд, вскочил, вытянулся по стойке смирно.

– Товарищ Бирюков, – сказал я. – Ваше слово.

– Партизан у меня сейчас пятнадцать тысяч, – сказал он. – Действуем в тылу врага, на коммуникациях. Можем перекрыть дороги на запад, не дать немцам подтянуть резервы к Бресту. Можем ударить по тылам Клейста, если он попытается отойти на юг.

– Что лучше с вашей точки зрения? – спросил я.

– Клейст, – ответил Бирюков. – Если он уйдет на Украину, мы его там не достанем. А Брест – он тут, рядом. Мы его и так возьмем.

Я взял указку. Маландин и Мехлис смотрели на меня, ожидая решения.

– Товарищи, – сказал я, обводя взглядом присутствующих. – Я выслушал всех. Теперь скажу свое мнение. Если план удастся согласовать со Ставкой верховного главнокомандования, мы будем наступать на двух направлениях. Основной удар нанесем по Клейсту, с целью его окружения и уничтожения. Вспомогательный – на Брест, для выхода к государственной границе. Задача 13-й армии Филатова – наступать на Барановичи, отвлекая на себя резервы противника. 16-я армия Лукина и 19-й мехкорпус Фекленко наносят удар с севера, в обход Клейста. 4-я армия Коробкова сковывает его с фронта. 10-я армия Голубева и 22-й мехкорпус Кондрусева наносят удар с юга, отрезая пути отхода. 4-й воздушно-десантный корпус Жадова высаживается в тылу Клейста, перерезая железную дорогу Бобруйск – Слуцк. Партизаны Бирюкова перекрывают дороги на запад и юг, не давая немцам уйти. Авиация Копеца поддерживает наступление.

Я помолчал, чтобы перевести дух, затем продолжил:

– Вспомогательное направление. 3-я армия Кузнецова прикрывает северный фланг. Сибирская дивизия Швецова и ополчение Пронина наступают на Брест, с задачей выйти к государственной границе и перерезать железную дорогу Варшава – Москва. – Я опустил указку, повернулся к столу. – Вопросы, товарищи?

Филатов снова поднялся первым.

– Товарищ командующий, – заговорил он. – 13-я армия после боев под Минском сильно потрепана. Мы сможем наступать, но не быстро. Если немцы ударят по нам с севера или юга, мы не удержим фланги.

– Не удержите, – согласился я. – Поэтому на флангах у вас будут Лукин и Коробков. Они не дадут немцам обойти вас.

– Вас понял, – кивнул Филатов. – Вопросов нет.

Поднялся Лукин.

– Георгий Константинович, 16-я армия готова к наступлению, – сказал он, – но просьба уточнить, как именно мы будем взаимодействовать с 19-м мк товарища Фекленко?

– Стык ваших соединений у деревни Красная Слобода, – ответил я, показывая на карте. – 19-й мк пойдет в наступление севернее вас. Ваша задача – не отставать и не забегать вперед. Держать связь постоянно. Еще вопросы?

– Вопросов больше нет.

Пришел черед Коробкова.

– Товарищ командующий, – заговорил он, – по вашему плану, 4-я армия будет сковывать Клейста с фронта. Мой вопрос, как долго? И когда начнется основное наступление?

– Начнете через двое суток, – ответил я. – Как только Лукин и Фекленко выйдут на исходные позиции. Ваша задача – не дать Клейсту отойти на юг, пока Голубев и Кондрусев не зайдут ему в тыл. Продержитесь двое суток?

– Продержимся, – твердо сказал Коробков.

Заговорил Голубев:

– Товарищ командующий, 10-я армия может ударить по тылам Клейста, но для этого нужно точно знать, куда он будет отходить.

– Будет отходить на Бобруйск, – ответил я. – Это единственная дорога, пригодная для танков. Вы перережете ее у деревни Старые Дороги. Кондрусев поддержит вас с севера.

– Вас понял.

– Георгий Константинович, – заговорил Жадов, – десантников можно выбросить за сутки до начала наступления, но где именно? Нужны точные координаты.

– Вот здесь, – я ткнул указкой в точку южнее Бобруйска. – Железная дорога и шоссе. Перережете – и Клейст окажется в мешке.

– Ясно, товарищ командующий.

Слово взял Копец.

– Товарищ командующий, авиация готова к вылету, – доложил он, – но прошу уточнить, когда и куда наносить первый удар?

– Первый удар – по аэродромам Клейста, – ответил я. – Чтобы его авиация не поднялась. Второй – по штабам и узлам связи. Третий – по колоннам на марше. Начинаете в пять ноль ноль восемнадцатого августа.

– Есть, товарищ командующий.

Бирюков заговорил последним:

– Товарищ командующий, партизаны перекроют дороги. Однако у нас мало взрывчатки. Не хватит на все мосты.

– Взрывчатку подбросят самолетами, – ответил я. – К утру восемнадцатого августа получите. Справитесь?

– Справимся, товарищ командующий, – кивнул Бирюков.

Я обвел взглядом присутствующих.

– Итак, товарищи. Если Ставка утвердит наш план, начинаем восемнадцатого августа, в пять ноль ноль. Авиация наносит первый удар. В шесть ноль ноль артподготовка. В семь ноль ноль Лукин и Фекленко идут вперед. Коробков начинает активные действия одновременно с ними. Голубев и Кондрусев выходят из лесов в ночь перед наступлением. Жадов высаживает десант за сутки. Бирюков перекрывает дороги. Швецов и Пронин наступают на Брест с задачей выйти к границе к двадцать пятому августа. Еще вопросы есть?

Вопросов больше не было. Командармы молчали, обдумывая свои задачи.

– Тогда приступайте к подготовке. О решении Ставки вы будете извещены заблаговременно.

– Есть, товарищ командующий! – ответили они почти в один голос.

Командармы начали расходиться. Я задержал Филатова, Лукина и Фекленко.

– Петр Михайлович, Михаил Федорович, Дмитрий Данилович, – сказал я. – Вы наша главная ударная сила. Клейст будет пытаться прорваться на юг, к своим. Не дайте ему это сделать. Отрежьте, окружите, уничтожьте. Любой ценой.

– Есть, товарищ командующий, – ответил за всех Лукин.

– Тогда – ждите решения Ставки.

Они вышли. Я остался у карты. Подошел Мехлис.

– Георгий Константинович, – сказал он тихо. – Понимаю, что вам решать, но все, что было сказано сегодня, прозвучало так, словно решение Ставки уже у вас в кармане. Не слишком ли это опрометчиво, с политической точки зрения?

– Не слишком, Лев Захарович, – ответил я. – Этот план продиктован необходимостью, а не прихотью командующего.

В это время заквакал полевой телефон. Я кивнул армейскому комиссару 1-го ранга и взял трубку.

– Жуков!

– Георгий Константинович, – прошелестел в наушнике голос Грибника. – Лазорович хочет, чтобы вы поприсутствовали на допросе.

Глава 18

Подвал бывшего Дома правительства был переоборудован под нужды особого оперативного отдела фронта. Сыровато в нем было, тесно, пахло известкой и махоркой, но для допросов – самое подходящее место.

Ни окон, ни лишних глаз. Только бетонные стены, тусклая лампочка под потолком и стол, за которым сидел майор государственной безопасности Грибник. Напротив, на шатком табурете, опустив голову, сидел тот, кто выдавал себя за Игната Лазоровича.

Тот самый, которого уволокли немцы, а потом он каким-то чудом от них вывернулся. Плащ в грязи, лицо в ссадинах, под левым глазом наливался синяк. Вид он имел самый что ни на есть подходящий для человека, побывавшего в лапах врага.

И тем не менее, Грибник не торопился с выводами. Он сидел, положив руки на стол, и внимательно изучал задержанного, внешность которого совпадала с описанием, сделанным капитаном Юрловым.

– Рассказывайте, – наконец произнес Грибник.

– Что рассказывать-то? – пробормотал Лазорович, поднимая голову. Глаза у него были красные, воспаленные. Видимо, от недосыпа. – Схватили меня немцы, увезли. Допрашивали. Потом я сбежал. Вышел на наш КПП.

– А подробности? – Начальник особого оперативного отдела достал папиросу, прикурил, выпустил струйку дыма к потолку. – Где взяли? Кто допрашивал? Что спрашивали? Как сбежали?

Лазорович отвел взгляд.

– В лесу взяли. Недалеко от того места, где на нас с Петровым напали. Допрашивал офицер, по-русски говорил, с акцентом. Спрашивал, кто я, откуда, куда иду. Я сказал, что из этих их фольксдойче я, от большевиков бегу.

– И поверили?

– Не знаю. Били. Потом бросили в подвал. Я отлежался, нащупал в стене щель, выковырял кирпич, за ним еще несколько. Так и выбрался. Там лес рядом. Ушел.

– Куда ушли?

– На восток. К Минску.

– Почему не к партизанам?

– Не знал, где они. А на Минск выйти легче.

Грибник молчал, курил. Лазорович сидел, не поднимая глаз. Тишина давила на уши.

– Так, – сказал майор госбезопасности, докурив и затушив окурок о край стола. – А теперь, гражданин Лазорович, ответьте мне на один вопрос. Почему немцы вас отпустили?

– Я сбежал.

– Сбежали, – усмехнулся Грибник. – Из подвала, где стены кирпичные, а охрана наверху. Через щель, которую выковыряли голыми руками. С пакетом, который немцы почему-то не отняли…

Лазорович побледнел.

– Я не знаю…

– Знаете, – оборвал начальник особого оперативного отдела. – Вы знаете. И я знаю. Вас отпустили. С заданием.

– Никакого задания у меня нет, – голос Лазоровича дрогнул.

– Есть, – твердо сказал Грибник. – Иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали.

Он подошел к Лазоровичу вплотную.

– Что в пакете? – спросил он тихо.

– Не знаю. Мне не сказали.

– Кто вас завербовал? Кто дал задание?

– Никто. Я подпольщик. Я…

– Молчать! – рявкнул майор государственной безопасности, и эхо заметалось по подвалу. – Молчать и слушать. Я не знаю, кто вы на самом деле. Может, вы и вправду подпольщик. А может, немецкий агент. Но я точно знаю одно, вас отпустили. С пакетом, который вы должны передать известному вам лицу. Вы должны мне немедленно сообщить, кому и как вы собирались передать этот пакет. А – нет… Что ж, выбор, гражданин Лазорович, у вас небогатый.

– Пакет предназначен для командующего Западным фронтом, генерала армии Жукова, – признался тот. – Остальное я скажу только ему лично.

Берлин, квартира Вилли Лемана, 15 августа 1941 года.

Леман сидел в своем домашнем кабинете и просматривал документы, которые принес с собой из управления. Служебная папка с грифом «Секретно» лежала перед ним. В ней были заявки на перевозку войск и техники по железной дороге.

Обычная работа для сотрудника транспортного отдела гестапо. Вот только сегодня в этих заявках было кое-что необычное. Брайтенбах перелистывал страницы, сверяя маршруты, даты, наименования частей.

Приказ о переброске 4-й танковой группы Гёпнера из района Минска в район Пскова. Сосредоточение 16-й и 18-й армий под Лугой. Перебазирование 1-го и 2 воздушных флотов на аэродромы под Нарвой.

Не надо быть крупным военным специалистом, чтобы понимать, что это не просто перегруппировка. Это подготовка к большому наступлению. И цель его Ленинград. Похоже, именно там фюрер решил отыграться за поражение в Белоруссии.

Леман отложил папку, достал из тайника лист тонкой, почти прозрачной бумаги. Принялся писать, выводя буквы мелко, убористо, почти стенографически. Это было его очередное донесение.

«Центру. По данным, полученным из документов транспортного отдела, 4-я танковая группа Гёпнера перебрасывается из-под Минска в район Пскова. 16-я и 18-я армии сосредотачиваются под Лугой. 1-й и 2-й воздушные флоты – на аэродромах под Нарвой. Сроки: конец августа – начало сентября. Предположительная цель – Ленинград. Брайтенбах».

Он перечитал написанное, зашифровал, переписал на чистовик. Спрятал лист в потайной карман плаща. Через час Леман сидел уже за другим своим столом, в управлении, перебирая бумаги. В кабинет вошел курьер, положил новую папку.

– Господин криминальинспектор, срочные заявки из штаба ОКВ.

– Спасибо, – гауптштурмфюрер кивнул, взял папку.

Он просматривал документы, делая вид, что проверяет соответствие форм. На самом деле Брайтенбах запоминал. Его подозрения подтверждались. Вермахт и впрямь готовился к масштабной переброске войск на север.

– Много работы, господин гауптштурмфюрер? – спросил сосед по кабинету, пожилой чиновник, не поднимая головы от своих бумаг.

– Как обычно, – ответил тот. – Война.

Он закрыл папку, отложил в сторону. Сегодня вечером он должен передать все, что узнал в Центр. По окончанию рабочего дня, Брайтенбах был уже на окраине Шарлоттенбурга, где у него была назначена встреча со связным.

Он шел по пустынной улице, держась теней. На нем был старый плащ и шляпа, в каких он ходил на подобные встречи уже много лет. В подкладке плаща, зашитые в специальный карман, лежали документы.

На скамейке в маленьком скверике, где обычно гуляли матери с детьми, но сейчас было пусто, сидел человек. В похожей шляпе, с газетой в руках. Леман подошел, сел рядом, развернул свою газету.

– Что нового, Вилли? – тихо спросил человек, не поднимая головы.

– Гитлер готовит массированное наступление на Ленинград, – так же тихо ответил Леман. – По меньшей мере несколько крупных войсковых соединений перебрасываются на север.

– Сроки?

– Конец августа – начало сентября. Точной даты пока нет, но перевозки идут полным ходом.

Связной помолчал, потом спросил:

– Что еще?

– Больше ничего.

– И этого пока достаточно, – сказал человек. – Спасибо.

Он сунул руку в карман плаща, достал конверт, незаметно переложил в карман Лемана. Обратно перекочевала составленная гауптштурмфюрером шифровка.

– Что в конверте? – спросил Брайтенбах.

– Как всегда – деньги и новые указания, – ответил связной. – На словах просьба беречь себя. Ты нужен нам живым.

Леман промолчал.

– Когда следующая встреча? – спросил он.

– Через три дня. В обычном месте. Если будет срочное – сигнал по телефону, как договорились.

– Понял.

Человек встал, свернул газету и пошел прочь. Брайтенбах еще минуту посидел на скамейке, потом тоже поднялся и направился домой.

Минск, штаб Западного фронта, 15 августа 1941 года.

Я вышел из кабинета, прошел по коридору, спустился по лестнице в подвал. Часовой у двери козырнул, пропуская меня. Грибник ждал в коридоре, курил, прислонившись к стене. Увидев меня, бросил окурок в мусорный бачок.

– Где он? – спросил я.

– В третьей камере, Георгий Константинович, – ответил майор госбезопасности, затушив окурок. – Сначала юлил, врал, а потом сказал, что все расскажет только вам лично.

– Как-нибудь мотивировал?

– Никак.

Я кивнул.

– Ладно. Заходите со мной. Когда начнет говорить – не перебивайте. И без лишних вопросов.

– Вас понял.

Мы вошли в камеру. Лазорович сидел на табурете, опустив голову. Услышав шаги, поднял глаза. Увидел меня, вскочил. В глазах вспыхнула радость, словно он увидел давно потерянного брата, не меньше.

– Товарищ командующий, – сказал он тихо. – Спасибо, что пришли.

– Говори, – ответил я, садясь напротив. Грибник остался стоять у двери, скрестив руки на груди. – Мне передали, что ты хочешь что-то сообщить лично мне.

– Да, – Лазорович перевел взгляд на майора госбезопасности, потом снова на меня. – То, что я скажу, предназначено только для вас.

– Он останется, – твердо сказал я. – Или ты говоришь при нем, или я ухожу.

Лазорович помолчал. Потом кивнул:

– Хорошо. Пусть остается.

Он глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в холодную воду.

– Я не Лазорович, – сказал он. – И не подпольщик. Меня зовут Гюнтер Грааф. Я – личный курьер начальника IV управления РСХА Генриха Мюллера. В пакете, который у меня отобрали, было письмо для вас. От группенфюрера.

Я молчал. Грибник тоже молчал. В камере было тихо, только лампочка гудела под потолком.

– Что в письме? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Грааф. – Мне не положено знать. Я только доставляю. Но… – он запнулся. – Но есть еще одно. Второе письмо. От Абвера. Адмирал Канарис хочет с вами встретиться.

– Откуда у тебя письмо от начальника Абвера? – спросил начальник особого оперативного отдела.

Курьер взглянул на него, потом на меня.

– Меня перехватили, – сказал он. – Когда я шел к партизанам. Это были люди абверовского майора Штольца. Он и дал мне второй пакет и велели передать вам его вместо мюллеровского.

– А где письмо Мюллера? – спросил я.

– У них. Штольц забрал.

Я перевел дух. Две немецкие разведки, два письма, два предложения. Мюллер и Канарис. Второй хочет ни много, ни мало, личной встречи со мною. А вот чего хочет первый, неизвестно, но в любом случае нацистский гадюшник зашебуршился. А это уже хорошо.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил я. – Мог бы и промолчать. Передать то, что велели.

Грааф опустил голову.

– Потому что я хочу жить, – сказал он тихо. – Мюллер меня убьет, если я провалю задание. Канарис – если узнает, что я сдал его. Единственный шанс выжить – это работать на вас.

– И ты предлагаешь себя в качестве двойного агента? – спросил Грибник.

– Да, – сказал курьер. – Я буду передавать вам все, что узнаю. Имена, явки, задания.

– А мы должны тебе поверить? – спросил я.

– Нет, – честно ответил Грааф. – Но вы можете проверить. Я скажу, где лежит пакет Мюллера. Тот, который оказался у Штольца. Он спрятал пакет в тайник. Если вы его найдете – значит, я не вру.

– Где? – спросил майор госбезопасности.

– В лесу. В дупле старого дуба. Я запомнил место. Могу показать на карте.

Грибник взглянул на меня. Я кивнул.

– Показывай, – сказал начальник особого оперативного отдела, разворачивая карту на столе.

Курьер подошел, долго водил пальцем, наконец ткнул в точку:

– Здесь. В двадцати километрах от линии фронта. Дуб старый, раскидистый. Дупло с северной стороны.

Грибник поставил отметку, свернул карту.

– Если вы найдете пакет, – сказал Грааф, – вы поймете, что я не вру. И тогда… тогда мы сможем договориться.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал.

– Посмотрим, – сказал я. – А пока – сиди здесь. Товарищ майор, идите за мной.

Мы вышли из камеры. В коридоре я остановился.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил я начальника особого оперативного отдела.

– Думаю, что он либо гениальный актер, либо действительно решил перебежать, – ответил тот. – Но проверить его слова стоит. Если пакет там, где он сказал…

– То он наш, – закончил я. – Организуй поиск. И осторожно. Это может быть ловушкой.