Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 343 страниц)

Глава 15

Не то что бы его появление стало для меня сюрпризом, все-таки не такая у меня должность, чтобы люди появлялись в моем окружении внезапно, но все же одно дело депеша из Генштаба, другое – видеть в живую. Мы обнялись. Я велел Сироткину принести обед.

– Ну что, Яков, – спросил я. – Как ты? Как семья?

– С семьей все в порядке. Успел вывезти своих из Литвы, сейчас они с Басей и Розой в Москве. В тесноте, да не в обиде, – ответил Смушкевич. – А что касается меня… Вот, отпросился снова под твое командование… Заодно, чтобы сказать тебе спасибо.

– Не за что, – отмахнулся я. – Рад, что сумел помочь тебе и Штерну… Тебе спасибо, что решил снова служить со мною. Сейчас отдохнешь и принимай командование авиацией Юго-Западного фронта… Дел, сам понимаешь, невпроворот. Спасти авиацию нашу от разгрома в первые дни, слава труду, удалось, но немчура быстро учится и начинает усваивать наши хитрости… Досаждают их «Штукас». Кадровых мы еще до войны тренировали привыкать к их вою, а вот мобилизованным это в новинку. Нервничают. Нужно показать, что «Ю-87» не более, чем неуклюжие «Лаптежники».

– Да, Георгий, – кивнул генерал-лейтенант авиации. – Их надо бить, когда они из пике выходят, в этот момент «Лаптежники» наиболее уязвимы.

Принесли обед. Разделив его, не преминув опрокинуть по рюмочке коньяку, мы с Яковом Владимировичем перешли к детальному обсуждению планов по использованию авиации в оборонительно-наступательных боях вверенных мне войск на период июль–август 1941 года.

Это было предварительное обсуждение. Более подробное должно было состояться на официальном совещании командования фронта, когда генерал-лейтенант Птухин будет передавать дела генералу-лейтенанту Смушкевичу.

Евгения Саввича переводили на Западное направление, где наша авиация несла куда более существенные потери. Однако принять участие в этом совещании мне не пришлось. Едва мы закончили с новым командующим ВВС фронта обсуждать наши планы, как раздался звонок.

– На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка, товарищ Жуков, – прозвучал в трубке голос Сталина. – Противник рвется к столице Советской Белоруссии. Павлова я приказал отозвать. Маршал Кулик пропал. Маршал Шапошников болен. Можете ли вы немедленно вылететь в Москву?

– Вылетаю немедленно, товарищ Сталин, – отозвался я, понимая, что по пустякам вождь бы меня дергать не стал.

Крикнул Сироткина. Приказал ему готовиться к срочной поездке в Москву. С охраной быстро подскочили до ближайшего аэродрома. «Ли-2», в сопровождении группы истребителей, поднялся в воздух и направился на восток.

Штаб 1-й танковой группы вермахта. 10 июля 1941 года

– Как погиб⁈ – орал командующий 1-й танковой группой вермахта генерал-полковник Эвальд фон Клейст на ни в чем не повинного адъютанта. – Вы в своем уме, Генрих⁈

– Виноват, мой генерал, – лопотал тот. – Сообщение передано по линии Абвера.

Фон Клейст постарался взять себя в руки. В сущности гибель фон Хубицки не много добавит к его вине, особенно, если найдутся «свидетели», что произошло это не во время провального рейда по русским тылам, а в бою.

Допустим именно тогда, когда 9-я механизированная дивизия пыталась деблокировать 11-ю дивизию, попавшую в русский мешок. Что касается группы «Vergeltung»… То ее просто не существовало. Благо, генерал-полковник занимался ее организацией лично, и все посвященные мертвы.

Куда больше беспокоила командующего 1-й танковой группой общая ситуация, а зоне ответственности группы армий «Юг». По плану «Барбаросса» войска фельдмаршала фон Рундштедта уже должны были прорвать оборону русских и развивать наступление в сторону Житомира.

На деле вся мощь ударных армий раздробилась в первые же дни боев еще на подступах к так называемой «Линии Жукова», воздвигнутой русскими на новой границе. Именно – раздробилась. Вместо крепко сжатого кулака, получились растопыренные пальцы.

Фон Клейст вспомнил те редкие голоса в Генштабе, которые выражали робкие опасения по поводу превосходства русских в технике и живой силе. Если русские используют это свое преимущество в полной мере, уверяли они, от наших наступающих войск только пыль останется.

Командующий 1-й танковой группой на собственном опыте убедился, что те офицеры, что высказывали такое мнение, оказались одновременно и правы и не правы. На Западе и Северо-Западе русские хоть и упорно сопротивляются, но все же не так, как здесь на Юге.

Неужто покойный фон Хубицки прав, и генерал Жуков, до войны командовавший Киевским Особым военным округом, не так уж и тяжело болен, как это утверждает разведка? Сидит где-то, как паук в центре паутины, и дергает за ниточки, в которых вязнут лучшие.

Москва. 11 июля 1941 года

Прямо с аэродрома я отправился в Кремль, по дороге глядя на то, как готовится к военным действиям столица. В небе висели привязные аэростаты заграждения. А на Краснойплощади кипела стройка. Мавзолей маскировали под прежде никому неизвестное здание.

Когда я вошел в кабинет вождя, там уже стояли навытяжку нарком Тимошенко и мой первый заместитель генерал-лейтенант Ватутин, вызванный из Киева. Оба были бледными, осунувшимися, с покрасневшими от бессонницы глазами. Сталин выглядел не лучше.

Увидев меня, вождь кивнул и сказал:

– Вот и Жуков. Прежде чем, что-то предлагать, сядьте и подумайте, что можно сделать в сложившейся обстановке?

И он швырнул на стол карту Западного фронта.

– Нам нужно сорок минут, товарищ Сталин, чтобы во всем разобраться, – сказал я.

– Хорошо, через сорок минут доложите.

Поскребышев проводил нас троих в соседнюю комнату. Там уже были разложены по папкам последние сводки с Западного фронта. Даже на беглый взгляд было видно, что данные неполны и отрывочны. Это означало, что связи со многими подразделениями просто нет.

– Обстановка, товарищи, похоже, сложилась действительно тяжелая, – заговорил я, сразу взяв на себя роль председателя нашей небольшой комиссии. – Как видно из представленных сводок, западнее Минска окружены и дерутся в неравном бою остатки 3-й и 10-й армий, тем не менее, сковывая значительные силы противника. Остатки 4-й армии, судя по всему, частично отошли в Припятские леса. Опять же, насколько можно судить по этим, явно не полным данным, разрозненные части войск, которые понесли наиболее серьезные потери, с линии Докшицы, Смолевичи, Слуцк, Пинск отошли или только отходят на реку Березину. Их преследуют мощные группировки противника. Наша задача, предложить меры по недопущению обрушения фронта.

– Я предлагаю, немедленно занять оборону на рубеже реки Западная Двина, по линии Полоцк, Витебск, Орша, Могилев, Мозырь, и для обороны использовать 13, 19, 20, 21-ю и 22-ю армии, – произнес Тимошенко. – Кроме того, следует срочно приступить к подготовке обороны на тыловом рубеже по линии Селижарово, Смоленск, Рославль, Гомель силами 24-й и 28-й армий резерва Ставки. Помимо этого, необходимо срочно сформировать еще две– три армии за счет дивизий Московского ополчения. Ваше мнение, товарищи?

Ватутин посмотрел на меня. А я думал. Насколько я помню историю, примерно, такие меры и были приняты командованием РККА, только, не в июле, как сейчас, а раньше, в июне. К сожалению, остановить наступление немцев на Москву тогда не вышло.

Мог ли я предложить альтернативный план, учитывая то, что по сравнению с предыдущей версией истории, у Красной Армии сейчас все появились некоторые дополнительные возможности? Мог, но за счет ослабления мощи Юго-Западного фронта.

Ну так я воюю за всю страну, а не только за ее юго-западное направление. И потом, победив в Белоруссии и Центральной России, немцы смогут обрушить свои силы на Киев, только уже зайдя не с запада, а с севера.

– Я согласен с предложением товарища Тимошенко, – заговорил я, – но с некоторой поправкой. Предлагаю снять часть мехкорпусов с Юго-Западного фронта и направить их на Западный фронт, на поддержку перечисленных вами, Семен Константинович, армий.

– Благодарю вас, Георгий Константинович, – кивнул тот.

– Думаю, мы можем использовать те мехкорпуса, которые до сих пор находятся у нас в резерве, – поддержал меня Ватутин.

Я посмотрел на часы. Сорок минут, данные нам вождем, истекали.

– Идемте, товарищи, докладывать, – сказал я.

Сталин выслушал нас, попыхтел трубкой, кивнул.

– Хорошо, товарищи генералы, – сказал он. – Действуйте.

Мы вытянулись по стойке смирно, а вождь добавил:

– Прошу вас, Георгий Константинович, не просто передать в распоряжение Ставки упомянутые механизированные корпуса, а возглавить их и дивизии Московского ополчения.

– Есть, товарищ Сталин! – откликнулся я, и добавил: – Разрешите мне самому провести мобилизацию Московского ополчения, задействовав с этой целью все необходимые ресурсы?

– Хорошо, товарищ Жуков.

Попрощавшись с вождем, мы покинули кремлевский кабинет и, по предложению Тимошенко, перебрались в наркомат обороны, чтобы подробнее обсудить свои действия. После совещания у наркома, я сразу же отослал своего начштаба обратно на Украину.

Помимо выполнения текущих задач, стоявших перед командованием Юго-Западного фронта, Николай Федорович должен был организовать переброску мехкорпусов нашего резерва. Я же отправился на свою квартиру.

Шура и девочки встретили меня с радостью. Да и я по ним соскучился. Вечер и ночь я провел в кругу семьи. Было так тихо и спокойно, что если бы не прожекторы ПВО, прощупывающие темное небо с целью обнаружения вражеских самолетов, можно было бы совсем забыть о войне.

Утром я опять был в наркомате, в своем старом кабинете, где полностью погрузился в дела, изучая собранные для меня данные по мобилизационному ресурсу столицы. Надо понимать, что Москва регулярно пополняла кадровые части РККА, так что для ополчения оставались только категории граждан, годных к нестроевой или ограниченно годных.

Тем не менее, это был довольно значительный людской ресурс. Вслух я этого не говорил, но про себя держал, что если столичное ополчение поможет удержать фрицев, покуда они еще в Белоруссии, им не придется мерзнуть в окопах рано наступившей зимы 1941 перед самой столицей нашей Родины.

Собственно главной задачей формирования не только ополчения, но и по сути, нового фронта, было создание на дальних подступах к Москве глубоко эшелонированной обороны. Войска, собранные на этом рубеже, должные были в боях измотать противника, остановив его.

По хорошему, сконцентрировав на этом рубеже значительные силы, надо было начать выдавливать врага с нашей территории, попутно сдерживая натиск противника на юге и севере, но пока не стоило забегать вперед даже мысленно.

В этот же день, по аппарату «Бодо», я передал начальнику штаба Западного фронта генералу-майору Климовских приказ Ставки Главного Командования:

– Слушайте приказ Ставки Главного Командования. Во-первых, найти все части, достучаться до командиров, втолковать им обстановку. Они должны знать, где прорвались немецкие танковые клинья, где еще тлеют очаги нашей обороны. Использовать все базы с горючим, снарядами и продфуражом, чтобы снабдить их всем необходимым. Приказать им сражаться на месте или отходить в леса. Если будут отходить – то следует определить, по каким дорогам и в каком порядке. Во-вторых, выяснить, кого еще можно спасти с воздуха. Каким частям срочно сбросить горючее и патроны, чтобы не бросать на дорогах тяжелые танки и пушки. В-третьих, организовать отвод войск тремя потоками, а именно, к Докшицам и Полоцку, за Лепельский и Полоцкий УРы, к Минску, за его укрепрайон, и в Глусские леса, на Бобруйск. В-четвертых, бить врага там, гдде только можно. Немецкая мотопехота отстала, их первый механизированный эшелон слишком оторвался от нее. Это его слабость. Если наши командиры сумеют собрать кулак, особенно из танков, то смогут нанести сокрушительный удар. Сначала по тылам этого оторвавшегося эшелона, рвущегося к Минску и Бобруйску, а потом обрушиться на пехоту, идущую без прикрытия. Особенно если ударить ночью. Такая победа принесла бы славу войскам округа. В-пятых, конницу отвести в Пинские леса! Оттуда, опираясь на Пинск и Лунинец, нападать на тылы врага. А мелкие конные группы, под командой преданных и храбрых командиров, расставить по всем дорогам.

Внятного ответа на этот приказ я не получил и потому сам связался с Климовских ночью.

– У аппарата Жуков, – сказал я, убедившись, что начштаба Западного фронта на связи. – Доложите, Владимир Ефимович, что вам известно о 3, 10-й и 4-й армиях? В чьих руках Минск? Где находится противник?

– Минск по-прежнему наш, Георгий Константинович, – ответил тот. – Было получено сообщение, что в районе Минска и Смолевичей высажен десант. В настоящий момент, усилиями 44-го стрелкового корпуса в районе Минска этот десант ликвидируется. Авиация противника почти весь день бомбила дорогу Борисов – Орша. Есть повреждения на станциях и перегонах. С 3-й армией по радио связь установить не удалось. Противник, по последним донесениям, был перед УРом. Барановичи, Бобруйск, Пуховичи до вечера были наши.

– Где находятся Кулик, Болдин, Коробков? Где мехкорпуса, кавкорпус?

– От Кулика и Болдина сообщений нет, – сказал Климовских. – Связались с Коробковым, он на КП восточнее Бобруйска. Соединение Хацкилевича подтягивалось к Барановичам, Ахлюстина – к Столбцам.

– Когда подтягивались соединения Хацкилевича и Ахлюстина?

– В этих пунктах они начали сосредоточиваться к исходу одиннадцатого числа. К ним вчера около девятнадцати ноль ноль выехал помкомкор Светлицын. Завтра высылаем парашютистов с задачей передать приказы Кузнецову и Голубеву.

– Знаете ли вы о том, что 21-й стрелковый корпус вышел в район Молодечно – Вилейка в хорошем состоянии?

– О 21-м стрелковом корпусе поступали сведения, что его командир наметил отход в направлении Молодечно, но эти данные подтверждены не были.

– Где находится тяжелая артиллерия?

– Большая часть тяжелой артиллерии в наших руках. Не имеем данных лишь по 375-му и 120-му гаубичным артиллерийским полкам.

– Где конница, 13, 14-й и 17-й мехкорпуса?

– 13-й мехкорпус находится в Столбцах. В 14-м мехкорпусе осталось несколько танков, присоединились к 17-му, находящемуся в Барановичах. Данных о местонахождении конницы нет. Коробков вывел остатки 42, 6-й и 75-й. Есть основание думать, что 49-я стрелковая дивизия в Беловежской пуще. Для проверки этого и вывода ее с рассветом высылается специальный парашютист. Выход 3-й армии Кузнецова ожидаем вдоль обоих берегов Немана.

– Кто вел бой с мехкорпусом противника перед Минским УРом и где сейчас противник, который был вчера в Слуцке и перед Минским УРом?

– Бой с мехкорпусом противника в Минском УРе вела 64-я стрелковая дивизия. Противник от Слуцка продвигался на Бобруйск, но к вечеру Бобруйск занят еще не был.

– Как понимать «занят еще не был»?

– Мы полагали, что противник попытается на плечах ворваться в Бобруйск. Этого не произошло.

– Смотрите, чтобы противник ваш Минский УР не обошел с севера. Закройте направления Логойск, Зембин, Плещеницы, иначе противник, обойдя УР, раньше вас будет в Борисове. У меня все. До связи.

Район Бобруйска, позиции 64-й стрелковой дивизии. 10 июля 1941 года

Едва сизая полоска на востоке начала размывать края ночи, как тишину разорвал нарастающий, низкий гул. Сначала единицы, потом десятки моторов. Они плыли с запада, заполняя собой все небо до самого горизонта.

Это были не бомбардировщики – это была армада штурмовиков «Ju-87. Штукас», со свастикой на изломанных крыльях. Первая волна нырнула и прошла на бреющем, заходя на позиции, занятые 64-м стрелковым корпусом.

Пронзительный, воющий визг, способный парализовать волю, смешался с ревом моторов. Казалось, воют не машины, а сама смерть. Земля под ногами вздрогнула, когда первые тяжелые фугасы врезались в землю у переднего края.

Командир орудия 45-мм пушки, старший сержант Белов, прижавшись к щиту, видел, как в ста метрах впереди вздымается к небу черно-бурый столб земли, смешанной с обломками бревенчатого наката.

Рядом, в стрелковой ячейке, молоденький красноармеец Сидоров, не выдержав, вжался в грунт, закрыв голову руками.

– А ну вылезай! – надсадно крикнул ему Белов. – Сирены не слышал⁈

Вслед за пикировщиками пришли горизонтальные бомбардировщики «He-111». Разрывы слились в сплошной грохот. Дым и пыль заволокли позиции густой пеленой, сквозь которую пробивалось багровое зарево пожаров.

Воздух стал едким, пахло гарью, взрывчаткой и раскаленным металлом. Связь с командным пунктом батальона прервалась – перебило провода. Белов, отплевываясь от земли, видел, как связист, с катушкой за спиной, ползет вдоль линии окопов, под градом осколков.

Артиллерийская подготовка началась, казалось, сразу, без паузы. Как будто небо опустилось на землю и методично било по ней гигантским молотом. Немецкая артиллерия била не по площадям, а прицельно.

Не зря вчера «Рама» крутилась. Снаряды прилетели по пулеметным гнездам, по позициям минометов, по ходам сообщения. Земля ходила ходуном. Один из снарядов угодил прямо в блиндаж второго батальона. Из развороченного входа не вылез никто.

Белов, стиснув зубы, осмотрел казенник своей «сорокапятки». Все в порядке. И расчет уцелел. Пусть лица посерели от пыли, но мужики работали четко. Они знали, что будет дальше. После такого удара с воздуха и земли к их позициям выдвинется вражеская пехота. Или танки.

Накаркали. Из клубов дыма и пыли на окраине рощи показались первые угловатые силуэты. Это были фашистские «тройки» с короткими пушками и более тяжелые «четверки». Ползли уверенно, не спеша, ведя пулеметный огонь по переднему краю, выискивая уцелевшие огневые точки.

– По танкам! Бронебойным! Ориентир – отдельное дерево, слева! – крикнул командир батареи, его голос сорвался на хрип.

Белов поймал в перекрестье прицела пятнистый бок головной машины. Выстрел. Резкий, сухой хлопок. Снаряд ударил в грунт перед танком, подняв фонтан земли. Недолет.

– Щукин, ты что, уснул⁈ – заорал заряжающий.

– Тихо! – сквозь зубы процедил Белов, крутя маховики.

Танк, экипаж которого, видимо, засек направление выстрелы, повернул башню. Брызнул огонек пулеметной очереди. Пули застучали по орудийному щиту, отскакивая со звоном. Второй выстрел. На этот раз снаряд чиркнул по башне, оставив глубокую борозду, но не пробил. Рикошет.

– Броня, сука, толстая! – выдохнул наводчик.

– В борт! Бей в борт, когда развернется! – скомандовал Белов.

Танки, не останавливаясь, продолжали движение, давя пустые окопы первой линии. И тут, с фланга, откуда не ждали, ударили две другие пушки батареи. Один из снарядов попал по ведущему катку второй машины.

Танк развернуло, он встал, потеряв гусеницу. Сразу два красноармейца метнули бутылки с зажигательной смесью. Блеснуло дымное пламя. Экипаж начал выскакивать из люков, и их тут же скосил пулеметный огонь из стрелковых ячеек.

Однако главные события развивались левее. Там, где оборонялась рота лейтенанта Гурина. Немецкие танки, поддерживаемые цепями пехоты, попытались смять позиции бойцов 64-й стрелковой дивизии с ходу.

Не выгорело. Сразу две машины, напоровшись, на минное поле, подорвались и застыли уродливыми грудами лома. Из уцелевших окопов бойцы Гурина открыли шквальный огонь из пулеметов и противотанковых ружей. Пехота противника залегла.

Атака забуксовала. Танки, лишившись пехотного прикрытия, не решались лезть вглубь обороны в одиночку. Они отползли, укрываясь за складками местности, откуда начали методично обстреливать позиции из пушек. Прорыва с ходу не получилось.

Когда грохот немного стих, Белов, вытирая пот со лба, увидел, как по ходу сообщения бежит связной.

– Товарищ сержант! Комбат приказал доложить о потерях и расходе снарядов!

– Потери… один ранен легко. Расход – семь бронебойных. Два танка подбито, – отбарабанил Белов.

– Молодцы, – кивнул связной и побежал дальше.

Долго отдыхать артиллеристам не пришлось. Воздух вновь наполнился гулом моторов и лязгом гусениц. У сержанта отвисла нижняя губа, вместе с прилипшей к ней самокруткой. Еще бы! Ведь звук накатывал с тыла.

– Твою ж мать! – выдохнул Белов.

Глава 16

– Разворачивай орудие! – крикнул он.

Бойцы расчета подхватили станины, выдернули сошники из земли, развернули «сорокопятку». Заряжающий рванул затвор, вгоняя в казенник последний бронебойный. Сержант приник к прицелу.

С тыла, значит, обошли, фрицы. Выходит, прорвались где-то у соседей и сейчас ударят по батальону с фланга, а то и прямо в спину. Расчет присел за щитом, ожидая следующего приказа. Заряжающий перекрестился.

Однако Белов уловил в гуле моторов странную, незнакомую ноту. Это не был надсадный вой немецких «майбахов». У машин, накатывающих с тыла, был иной тембр. Движки завывали глубже, ровнее, тяжелее. И гусеницы лязгали как-то основательней.

– Погоди… – прохрипел сержант, отрываясь от прицела.

Из-за рощи, разворачиваясь веером, выходили танки. Это не были пятнистые, угловатые, с крестами на бортах немецкие панцеры, а приземистые, стремительные, с покатой лобовой броней и красными звездами на башнях «тридцатьчетверки».

Они двигались на большой скорости. Из открытых люков виднелись черные шлемы и чумазые лица мехводов. Было видно, что они уже не первый час в пути. Похоже, командование экстренно перебросило танковую роту на выручку стрелкам.

Первая машина, чуть притормозив, кивнула башней. Ствол длинноствольной 76-миллиметровой пушки качнулся, словно принюхиваясь. Белов проследил за его движением. Он нацеливался туда, за бугор, где засел немецкий танк, расстреливая наши окопы.

Выстрел. Грохот, дым, хлесткий удар. Снаряд вошел немецкой «четверке» в борт, у самой моторной перегородки. Из машины вырвался черный жирный дым, потом огонь. Башня дернулась и застыла навеки.

– А-а-а! – заорал заряжающий, срывая горло. – А-а-а! Наши! Братцы, наши!

«Тридцатьчетверки», не снижая темпа, прошли сквозь позиции 64-й стрелковой дивизии. через промежутки между пулеметными ячейками. Они уходили вперед, туда, где из дымной завесы выползали новые немецкие танки.

Белов стоял во весь рост, забыв о своей пушке, забыв о самокрутке, которая все еще свисала с нижней губы. Смотрел, как наши танки врезаются во вражеский клин, как ломают его строй, как заставляют немецкие машины пятиться, искать укрытие.

В наушниках у комбата, который только что восстановил связь, прохрипел голос командира танковой роты:

– 64-я? Говорит «Молот-4». Выдвинулись на усиление. Видим цель – группировка танков и пехоты на вашем левом фланге. Работаем по ней. Артиллерия, поддерживай!

Командир батареи махнул рукой. Передал по цепочке:

– По пехоте и танкам, беглым, огонь!

У Белова не было бронебойных. Остались только осколочные, как раз сгодятся для уничтожения немецкой пехоты, оставшейся без прикрытия танков. Она уже поднималась из своих укрытий, чтобы драпать вслед за бронированными коробочками.

– Картечью! Беглый! По пехоте! – скомандовал сержант, и голос его, чистый и яростный, перекрыл гул боя.

«Сорокапятки» взвода ударили вразнобой, часто, словно взахлеб. Каждый выстрел косил серо-зеленые фигуры, валил их в мокрую, изрытую снарядами землю. Бог войны сеял смерть, широко, щедро, уничтожая топчущих нашу, советскую землю врагов.

Первый эшелон «тридцатьчетверок» скрылся в дыму, откуда доносился тяжелый, утробный грохот танковой дуэли. Второй эшелон, более легкие «БТ», выходил из леса, везя на броне автоматчиков в пыльных, выгоревших гимнастерках с бронежилетами поверх них.

– Ребята, – тихо сказал Белов, глядя, как спрыгивают с брони десантники, как разворачиваются в цепь, выцеливая залегшую немецкую пехоту. – Ребята, мы вас заждались.

Он нащупал в подсумке мятый, изрядно опустошенный кисет. Самокрутка куда-то пропала. Ничего. После боя он свернет новую. Если останется в живых. Правда, теперь в это верилось легче.

Москва. Кабинет Жукова в Наркомате обороны. Июль 1941 года

Доложив в Ставку, я еще долго сидел над картой, стискивая карандаш и лихорадочно перебирая варианты. Положение Западного фронта было хуже некуда. Управление потеряно, связь отсутствует, командующие либо молчат, либо не могут дать внятного ответа.

А самое главное, похоже, они сами не понимают, что с ними происходит. Я встал, прошелся по кабинету. Вспомнил голос начштаба Климовских. Он явно растерян, устал до чертиков, чувствует, что земля уходит из-под ног, но еще надеется, что это ему только кажется.

В своем докладе начштаба Западного фронта упомянул 44-й стрелковый корпус. Хорошее соединение, но один корпус не удержит Минск, если немцы подтянут основные силы. А они подтянут. Они давно уже не бьют в лоб по УРам, они их охватывают. И Минский УР для них лишь препятствие, которое можно обойти с флангов.

Я снова сел. Набросал короткую записку для начальника Генштаба: «Положение на Западном фронте требует немедленного вмешательства. Предлагаю направить на место комиссию с особыми полномочиями. Нужно наводить порядок железной рукой».

При этом я понимал, что комиссия будет в лучшем случае завтра. А что сегодня? Сегодня там, под Минском и Бобруйском танки горят, дивизии исчезают в лесах. И никто не знает, где свои, где чужие. Никто не может связать разрозненные очаги сопротивления в единый кулак.

Я вспомнил слова, которые только что продиктовал в приказе: «Такая победа принесла бы славу войскам округа». Я понимал, что требую почти невозможного от командиров, которые сутками не имеют связи, не знают обстановки, потеряли половину личного состава.

А я хочу, чтобы Ерёменко с Климовских в таких условиях организовали контрудар и разгромили хотя бы первый эшелон противника. Чем они этот удар будут организовывать при полной потери управления.

Вот только иного выхода не было. Если они не соберутся сейчас, не ударят, покуда немецкие танки оторвались от пехоты, после будет поздно. Через неделю немцы будут под Смоленском. А через месяц все пойдет, как в известной мне версии истории.

В комнате было душно. Я подошел к окну, приоткрыл створку. Оттуда потянуло сыростью и бензином – внизу, во дворе Генштаба, дежурили машины. Ночь стояла тихая, московская. Где-то там, далеко на западе, сейчас горели леса, танки, села.

И тысячи красноармейцев – живых и полумертвых, контуженных, отступающих – брели по пыльным дорогам, не зная, что впереди, не понимая, почему отступают. Я вернулся к столу. Карта лежала передо мной, как приговор.

Набившие оскомину синие стрелы вонзились в наши позиции глубоко, до самых жизненных центров. Красные флажки обозначали остатки армий, разрозненные очаги сопротивления, последние рубежи обороны. По крайней мере, такая картина складывалась на основе имеющихся данных.

Все это надо было спасать. Все это можно было спасти, имей мы в запасе хотя бы неделю. Однако у нас не было недели. У нас были часы. Вспомнил, как маршал Тимошенко сказал на совещании в наркомате:

– Георгий Константинович, положение хуже, чем мы докладываем Верховному.

Да, хуже, но не докладывать правду во всей ее полноте, означало подтолкнуть руководство к принятию неверных решений. А этого нельзя было допустить. Я поднял трубку, приказал соединить меня с наркоматом авиационной промышленности.

Надо было форсировать поставки штурмовиков. Если фронт рухнет окончательно, именно авиация станет последней силой, способной задержать немца на дальних подступах. Хотя, разумеется, авиация не заменит пехоту.

Не заменит танки. Не заменит артиллерию, которую бросают при отступлении. Не заменит растерявшихся командиров, ждущих приказа, который зачастую просто некому отдать. По крайней мере, на уровне армии, корпуса, дивизии.

– Замнаркома авиационной промышленности Яковлев у аппарата, – ответили в трубке.

– Здравствуйте, Александр Сергеевич, Жуков беспокоит.

– Здравствуйте, Георгий Константинович, слушаю вас.

– Как обстоят дела по производству «Ил-2», товарищ Яковлев? – спросил я. – Сами понимаете, они сейчас позарез нужны. Немецкие танки рвутся к Киеву и Минску.

– Понимаю, товарищ Жуков. Авиазаводы в Куйбышеве, Нижнем Тагиле и здесь, в столице, работают на полную мощность.

– Надеюсь, в двухместном исполнении? Не придется больше пилотам палку в заднюю часть кабины вставлять?

– Не придется, товарищ генерал армии. Теперь на всех машинах предусмотрено место для бортстрелка.

– А как быть с вооружением?

– 23-милиметровые пришлось снять с производства, не оправдали себя.

– Вот именно.

– Проводим испытание ШФК-37.

– Хотите добрый совет, Александр Сергеевич?

– Будьте любезны.

– Не тратьте время на пушки, сосредоточьтесь на бомбах. Идея о том, чтобы самолеты могли расстреливать из бортовых орудий танки, прекрасна, но на нынешнем этапе самолетостроения трудно реализуема, думаю, вы это знаете лучше меня, товарищ авиаконструктор. А вот идея засеивать их танковые армады ФАБами, более продуктивна.

– Хорошо. Спасибо, товарищ Жуков. Мы обсудим с товарищами ваши предложения.

В трубке щелкнуло. Я сидел до рассвета. Пепельница наполнилась окурками. Глаза слипались, но мне было не до сна. Я анализировал данные по формированию Московского ополчения, которое Генштаб намеревался бросить на то, чтобы заткнуть прорыв обороны. И звонок по ВЧ врасплох меня не застал. Я снял трубку.

– Здравствуйте, товарищ Жуков, – послышался голос вождя. – Как продвигаются ваши дела.

Я кратко доложил – как, но оказалось, что Сталина интересует совсем другое.

– Я принял решение отстранить Ерёменко и Климовских от командования Западным фронтом и прошу вас принять это командование сейчас, не дожидаясь формирования Московского ополчения. Здесь найдется кому заняться этим. Начальником штаба назначается генерал-лейтенант Маландин, членом Военного совета армейский комиссар 1-го ранга Мехлис. Вылетайте немедленно. Вышеуказанные товарищи будут ждать вас на аэродроме.

– Есть принять командование Западным фронтом, товарищ Сталин, – ответил я.

– Удачи вам, товарищ Жуков.

– До свидания, товарищ Сталин.

Я положил трубку. Что ж, это следовало ожидать. Придется лично делать то, что я требовал от других, а именно, собирать разрозненные части, организовывать контрудары, останавливать врага любой ценой.

Разбудив Сироткина, я велел ему смотаться на квартиру и захватить мои вещички. Сам написал подробную записку своему преемнику о состоянии дел по формированию Московского ополчения и вызвал дежурную машину.

На западе занималась заря, багровая, как пожар. Черными силуэтами выделялись на ее фоне аэростаты заграждения. Я мчался на аэродром в Тушино, зная, что далеко на западе первые немецкие самолеты уже поднимаются с полевых аэродромов, дабы продолжить бомбежку.

Я закрыл глаза и заставил себя думать о другом. О том, что буду докладывать в Ставку, когда разберусь на месте. Что ж, ни впадать в панику, ни заниматься самообманом я не имел права. Тем более – совершать ошибки.