Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 343 страниц)

– Передайте Филатову и Фекленко, Герман Капитонович, чтобы усилили наблюдение и разведку. Артиллерию держать в полной боевой готовности. Голубеву, Кузнецову, Коробкову, Жадову и Лукину прикажите, чтобы держали ухо востро. Фрицы могут ударить в любом месте. Кстати, как там ополчение и сибиряки?

– Не успел доложить, Георгий Константинович, – виновато произнес начштаба. – По решению Ставки, генералу-майору Пронину передано командование над 2-й, 3-й и 4-й дивизиями Московского ополчения. Сибирская 133-я стрелковая дивизия, под командованием генерала-майора Швецова завершила развертывание.

– Хорошо, товарищ Маландин! – сказал я. – Через час оперативное совещание.

Берлин, Силезский вокзал. 6 августа 1941 года.

Вильгем Вебер приехал на вокзал всего за несколько минут до отправления поезда. Над столицей Третьего Рейха занимался серый, промозглый рассвет. Моросил дождь. Перрон был залит тусклым светом редких фонарей. Пахло паровозной гарью, мазутом и сыростью.

На перроне толклись обычные пассажиры военного времени. Отбывающие на восточный фронт офицеры. Прибывшие в отпуск по ранению солдаты, которых радостно встречали жены и матери. Чиновники, отвечающие за порядок в оккупационных зонах.

У Вильгельма Вебера был служебный проездной билет в вагон второго класса. Одет «инженер-путеец» был в добротный, но неброский плащ, на голове покоилась фуражка. В руке отъезжающий держал чемодан из свиной кожи.

В сопроводительных документах было написано, что герр Вебер инженер-путеец, направляется в действующую армию для восстановления железнодорожных путей. В кармане лежало командировочное предписание, завизированное в транспортном отделе Гестапо.

На груди поблескивал значок члена НСДАП, который был единственным подлинным предметом в его экипировке. Правда, выдан он был на имя Владимира Сергеевича Воронцова, русского эмигранта.

Отец Воронцова, полковник лейб-гвардии Семеновского полка, был расстрелян большевиками в 1919-м под Орлом. Сам Владимир Сергеевич, на тот момент бывший студент Казанского университета, вместе с матерью сумел перебраться в Константинополь.

Оттуда они переехали сначала в Париж, а затем в Берлин. Здесь он поступил в инженерное училище, где его и завербовали. Сначала просто в качестве переводчика, потом – как агента имеющего выход на русские эмигрантские круги.

Воронцов-Вебер посмотрел на часы. До отправления осталось около трех минут. На перроне появилась фигура человека, которого он ждал. Невысокий, неприметный, в плаще и с мокрым сложенным зонтом в левой руке. Остановившись, он попросил у «путейца» закурить.

– Все чисто, – сказал он, поднося свою сигарету к огоньку на кончике сигареты Вебера. – В Варшаве пересадка, под Минском получите проводника. Удачи.

Благодарно кивнув, человек с зонтом удалился, не оглядываясь. Воронцов тоже не стал провожать его взглядом, а выбросив окурок в урну, вошел в вагон. Нашел свое купе, поздоровался с попутчиками, снял и повесил плащ и фуражку, засунул чемодан под полку.

В купе кроме него были еще трое. Пожилой господин, по виду коммерсант, читающий газету. Молоденькая женщина, одетая как медицинская сестра. Хмурый фельдфебель с нашивками за ранение, похоже, возвращающийся на фронт.

– Далеко едете, господин инженер? – спрасил его коммерсант, отрываясь от газеты.

– В Генерал-губернаторство, – ответил «инженер-путеец» по-немецки с берлинским выговором.

– А-а, – кивнул коммерсант понимающе. – Вам, железнодорожникам там много работы. Мой племянник тоже там служит.

Воронцов вежливо кивнул, но дальнейшего разговора не поддержал. Поезд тронулся и он уткнулся в окно, где проплывали берлинские окраины, сменяющиеся пригородами, полями, лесами. Обгоняя состав, на восток тянулись воинские эшелоны.

«Инженер-путеец» думал о том, что через несколько дней окажется на той стороне. В стране, где родился, где расстреляли его отца. Где живет народ, который изгнал своих лучших сынов и дочерей в угоду коммунистической химере.

– Красные – звери, – любила талдычить его мать. – Они убили твоего отца. Они разрушили нашу жизнь. Никогда не забывай этого.

Воронцов этого не забыл. Красных он ненавидел всей душой, но в последние годы, работая с немцами, слушая выступления фюрера, призывавшего очистить Россию от «жидобольшевизма», глядя, как они обращаются с евреями, он начал сомневаться.

Не в необходимости освободить Россию от большевиков, а в том, что именно немцы принесут ей свободу. Впрочем, сомнения – это роскошь, которую агент СД не может себе позволить. Он получил задание. Он его выполнит. И будь что будет.

Поезд набирал ход. Берлин остался позади. Впереди была Варшава, Минск, Москва… Из столицы Генерал-губернаторства пришлось ехать в жестком вагоне, прицепленном к военному составу, а сойти – в нескольких десятках километров от Минска.

Сойдя на безымянном полустанке «инженер-путеец» впервые за два десятка лет вдохнул воздух Родины, и сразу почувствовал разницу с тем, что жил в его памяти. Воздух здесь был другим – пахло гарью, сырой землей и чем-то сладковатым, что он не смог сразу определить.

Повсюду были видны следы недавних боев. Разрушенные здания, закопченные стены, немецкие патрули, редкие прохожие, жмущиеся к стенам. У прибывшего сразу же проверили документы. Фельдфебель полевой жандармерии угрюмо осведомился:

– В Минск следуете, герр Вебер?

– Так точно, господин фельдфебель, – откликнулся тот. – Для восстановления путей сообщения.

– Поторопились, герр инженер… Минск еще у русских… Обратитесь в комендатуру.

Обращаться в комендатуру, «герру инженеру» не пришлось. Возле сгоревшего станционного домика его ждали. Высокий, сутулый человек в штатском, с лицом, изъеденным оспой, подошел, спросил вполголоса по-немецки:

– Герр Вебер?

– Да.

– Я Сидор, ваш проводник. Идемте.

Они обогнули руины, сели в старый, дребезжащий «опель». Машина, управляемая молчаливым шофером в форме шарфюрера СС, покатила по разбитым улицам, объезжая воронки и завалы. Они покинули поселок при станции и углубилась в лес.

Начало уже темнеть, когда они въехали во двор особняка, огороженного массивным чугунным забором. У Воронцова даже дыхание перехватило. Несмотря на явно немецкую архитектуру, это была настоящая русская усадьба.

– Спасибо, Ганс! – поблагодарил проводник шофера и сунул ему в руки бутылку шнапса.

«Инженер-путеец» выбрался из салона. Его мутило от тряски и голода. Последний раз он ел толком еще в Варшаве. Машина сдала назад. Развернулась и скрылась в подступающем сумраке.

– Сегодня ночуете здесь, – сообщил Сидор, перейдя на русский. – Завтра на рассвете выезжаем к линии фронта. Дальше отправитесь пешком. Легенду для той стороны, надеюсь, знаете?

– Назубок, – буркнул Воронцов

– Хорошо. Только хочу предупредить, попадете в лапы особистов, никакая легенда не поможет. Красные эвакуировали из прифронтовой полосы всех, кого успели. И здоровенный мужик призывного возраста сразу вызовет подозрения. Ну да мое дело маленькое. Проведу вас до нейтральной полосы, а там как повезет.

– Благодарю, – сухо откликнулся «инженер-путеец».

– Войдете через черный вход. Ваша комната на втором этаже, окнами во двор. Никуда не выходите до утра. Еду и ночной горшок вам принесут. До завтра!

Проводник повернулся и потопал к воротам усадьбы. Проводив его взглядом, Воронцов отыскал черный ход, поднялся по скрипучей лестнице в комнату, бросил на кровать чемодан. Открыл его. Достал из чемодана бельгийский браунинг, проверил магазин.

За спиной пронзительно скрипнула дверь. «Инженер-путеец» резко обернулся, нацелив ствол пистолета на согбенную фигуру, смутно нарисовавшуюся в дверном проеме. И тут он понял, чем так сладко воняло на станции.

Глава 10

– Не стреляйте, барин, – произнесла согбенная фигура в дверном проеме. – Я поесть вам принес.

– Входи! – велел Воронцов.

Старик вошел, поставил на стол поднос с миской щей, ломтем хлеба и кружкой мутной жидкости, похожей на компот. Глаза у него были выцветшие, слезящиеся, руки дрожали. Он не смотрел на пистолет, не смотрел на гостя, косился куда-то в сторону, в угол.

– Кушать подано, – сказал он и попятился к двери.

– Погоди, – остановил его Воронцов. – Как тебя зовут?

– Митрич я… В прислугах здесь.

– Давно у немцев служишь, Митрич?

Старик помолчал, потом ответил нехотя:

– Не служу я германцам. Я тут живу. Хозяева еще в тридцать девятом сбежали, дом пустой стоял, опосля детский дом был… Вакуировали его… А мне куда идти?.. Восьмой десяток пошел, ноги не ходят… Пришли германцы, велели прибрать.

– А партизаны к себе не звали?

Митрич поднял на него слезящиеся глаза, и в них мелькнуло что-то, чего Воронцов не смог разобрать – страх, ненависть или просто усталость. Похоже, его не первый раз об этом спрашивают. Ну понятно, СД проверяло…

– Партизаны, барин, в лесу. А я тут. Ешьте, остынет.

Старик вышел, прикрыв за собой дверь. «Инженер-путеец» опустил браунинг, спрятал его обратно в чемодан. Сел за стол, взял ложку. Щи были кислые, постные, без мяса. Хлеб оказался черным, пахнущим кислой закваской.

В кружке и впрямь обнаружился компот из сухофруктов, в котором плавали какие-то листья. Он ел медленно, чувствуя, как желудок сводит от голода, но каждую ложку приходилось запихивать насильно. Потому что и здесь пованивало, как на станции…

Воронцов отодвинул миску, встал, подошел к окну. На западе, за лесом, полыхало зарево. Минск горел? Или что-то перед Минском? Он стоял, смотрел на это зарево и думал о том, что двадцать лет назад его отец шел на Орел с белой армией.

Шел, чтобы спасти Россию от большевиков. Не дошел. Расстреляли. А теперь он, сын полковника Семеновского полка, идет туда же, но с другой стороны. И с другим заданием. В дверь постучали. Три коротких, два длинных. Условный стук.

– Войдите, – сказал «инженер-путеец», отходя от окна.

Вошел Сидор. Оглядел комнату, стол с остатками еды, чемодан на койке.

– Как устроились?

– Нормально.

– Завтра в четыре утра выезжаем. До линии фронта километров двадцать. Дальше – пешком. Легенду повторите.

– Путеец из отдельного батальона НКПС, отбился от своей части, ищу своих. Документы при мне.

– Надеюсь, они у вас не с никелированными скобками? – с усмешкой произнес Сидор, и, помолчав, добавил: – Только русские все равно не дураки. Прифронтовую полосу прочесывают плотно… Если поймают, могут и не поверить вашей ксиве…

– Надеюсь, что не поймают.

– Как скажете. – Проводник повернулся к выходу, но на пороге остановился. – Вижу, не дохлебали щи, герр Вебер… Напрасно. Понимаю, воняет… У нас тут два дня назад разбомбили санитарный поезд с ранеными. Сгорели все. Теперь вот ветром тянет от станции… Советую привыкать…

Он вышел. Воронцов лег на кровать, закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали картины, которым он не был свидетелем, но легко мог представить. Горящий санитарный поезд. Крики раненых, которые не могут выбраться из огня. Вонь паленого человеческого мяса…

Он понимал, что это война. Вот только почему-то сейчас, в этой комнате, в старом доме, где должно пахнуть деревом, старыми обоями и кислыми щами, воняло смертью. И некуда деваться от этой вони…

– Господи, – прошептал он одними губами, сам не понимая, к кому обращается. – Господи, прости…

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 7 августа 1941 года.

Грибник вошел в палатку, когда я уже собирался отдать распоряжения отыскать его. Выглядел он озабоченным, но не тревожным, а скорее, сосредоточенным, как человека, который получил новую информацию и осмысливает ее.

– Георгий Константинович, – сказал он, опускаясь на ящик. – Новости от Брайтенбаха.

Я отложил карандаш:

– Докладывайте.

– Наш источник передал уточнение, что агент Скорцени не будет переходить линию фронта как немецкий инженер. Документы на имя Вебера нужны только для того, чтобы добраться до Минска. Дальше – другая легенда.

– Это понятно, – сказал я. – И какая же?

– Красноармеец из частей НКПС, отставший от своего подразделения. Имя, фамилия, отчество его собственные. Воронцов Владимир Сергеевич. В двадцатом году уехал с матерью в эмиграцию. Отца, полковника лейб-гвардии Семеновского полка, расстреляли в девятнадцатом.

– Значит, советским гражданином Воронцов не был?

– Не был, Георгий Константинович. Место рождения – Казань. Год рождения – 1901-й. При нем должны быть красноармейская книжка и справка о ранении. Все, что нужно, чтобы легализоваться на нашей стороне.

Я кивнул.

– Стандартный прием, – сказал я. – Переодеть своего человека в нашу форму, снабдить нашими документами. При переходе он не будет вызывать особых подозрений. Мало ли отставших после боев. А если его проверят, он скажет, что служил в такой-то части, попал под бомбежку, отстал, ищет своих.

– Именно, Георгий Константинович. И главное – его не смогут проверить быстро. Части, в которой он якобы служил, может уже не существовать, или она на другом участке фронта, или документы потеряны.

– Как бы то ни было, – сказал я. – его должны взять ваши люди, а не фронтовые особисты.

– Возьмем, – твердо сказал Грибник. – Мы знаем, когда он выехал, знаем маршрут, знаем легенду. Встретим.

– Как именно?

– Брайтенбах передал, что смена легенды должна произойти до того, как он окажется в районе Минска. Оттуда он пойдет к линии фронта пешком, с проводником из местных. Переход запланирован в нейтральной полосе, на участке, где оборону держит 13-я армия. Мы предупредим тамошний особый отдел. Его люди будут ждать.

– А если он пойдет не через позиции Филатова?

– Другого пути у него нет. Немцы полагают, что 13-армия после боев с танковой группой Гёпнера понесла самые большие потери, следовательно этот участок они считают наиболее уязвимым. Скорцени не дурак, он выберет то место, где его агенту легче будет пройти.

– Значит, так, – сказал я. – Свяжитесь с особым отделом 13-й армии. Пусть выделят разведчиков и сотрудников особого отдела, постадят их в засаду на всех вероятных маршрутах перехода. Воронцова надо брать, понятно, живым, но без шума.

– Понял, Георгий Константинович.

– И вот еще что, – сказал я. – Если он действительно переодет в красноармейца, вряд ли будет стрелять и вообще сопротивляться. Он же не диверсант, его задача уцелеть и добраться до цели. А значит, пойдет спокойно, сдастся, когда прихватят, и начнет излагать легенду.

Грибник усмехнулся:

– Именно так, Георгий Константинович. Только взять его должны, все-таки не разведчики с особистами, а мои люди.

– Хорошо. – Я подошел к столу, взял кружку с остывшим чаем, отхлебнул. – Действуйте, товарищ Грибник. И помните, нам нужен этот человек живым. И нужна информация, которой он владеет.

– Будет сделано, Георгий Константинович.

Грибник вышел. Я остался один, глядя на карту, где на позициях 13-й армии Филатова сейчас, наверное, уже готовились к ночному патрулированию. Люди в плащ-палатках, с автоматами и рацией, которые должны были взять того, кто шел по мою душу.

– Сироткин! – крикнул я. – Связь с командармом Филатовым.

Адъютант, прихрамывая, подошел к телефону. Через минуту протянул трубку.

– Генерал-лейтенант Филатов на проводе, – раздалось в наушнике.

– Петр Михайлович, – сказал я. – У тебя на участке сегодня-завтра могут появиться гости. Точнее – гость. По документам Владимир Сергеевич Воронцов, путеец из формирований НКПС, якобы, отставший от части.

– Понял вас, Георгий Константинович.

– Возьмут его мои люди, но ваши особисты и разведчики должны зафиксировать факт перехода линии фронта, взять под наблюдение и обеспечить, чтобы никто моим не помешал.

– Ясно, товарищ командующий. Сделаем.

– Действуйте.

Прифронтовая полоса, нейтральная зона между советскими и немецкими позициями. 8 августа 1941 года.

Воронцов шел уже третий час, время от времени замирая и опускаясь на землю. Почва была влажной, холодной, пахла прелыми листьями и еще чем-то кислым, въедливым. Где-то впереди, в темноте, находились позиции русских. Позади, за лесом, остались немцы.

Он в очередной раз замер, прислушиваясь. Тишина. Только ветер шуршал листвой да где-то далеко ухала артиллерия, уже непонятно чья. В кармане гимнастерки лежали документы на его собственное имя. Все что было на инженера-путейца Вебера, осталось в старом доме.

Сейчас при нем было все, что нужно, чтобы убедить русских, что он свой… Воронцов усмехнулся в темноте. Какой же он свой? Он – немецкий агент, идущий, чтобы нагадить своей Родине еще больше…

Впереди хрустнула ветка. Воронцов замер, вжался в землю. Кто-то шел. Осторожно, крадучись, как ходят те, кто знает, что ночью в прифронтовом лесу можно умереть, даже не заметив сего прискорбного факта.

– Стой! Руки вверх! – негромко приказали по-русски.

Агент был готов к этому, но все равно вздрогнул. Он выпрямился, поднимая руки.

– Топай сюда!

Воронцов зашагал на голос, подняв руки еще выше. Из темноты выступили трое. В плащ-палатках, с автоматами, не знакомой агенту конструкции. Один подошел ближе, посветил фонариком в лицо.

– Ты кто такой? Откуда?

– Красноармеец отдельного железнодорожно-эксплуатационного батальона Воронцов, – откликнулся агент. – От своих отбился, когда бомбили станцию.

Фонарик скользнул по лицу, по гимнастерке, галифе, ботинках с обмотками.

– Документы есть?

– Есть.

Воронцов медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, расстегнул клапан нагрудного кармана, достал красноармейскую книжку, протянул. Старший группы взял документы, повертел, поднес к фонарику.

– Воронцов? – переспросил он. – Путеец?

– Путеец, – кивнул Воронцов.

– Русский, говоришь? – Старший хмыкнул. – Ладно, путеец. Пойдешь с нами. Там разберутся.

Его обыскали, отобрали справку о ранении, завязали глаза и повели. Воронцов шел, спотыкаясь о корни, и думал о том, что ничего еще не кончилось. Если Скорцени сработал качественно, проверят и отправят на фронт. А ему главное, благополучно пройти проверку.

Через час его привели в какую-то землянку, сняли повязку. Тусклый свет керосиновой лампы, стол, два стула. За столом сидел человек в форме летчика, но это вполне мог оказаться сотрудник государственной безопасности.

– Садитесь, герр Вебер, – сказал он по-немецки, без акцента. – Или мне лучше называть вас Воронцовым?

Агент почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Берлин, штаб-квартира гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 8 августа 1941 года.

Кабинет Генриха Мюллера на Принц-Альбрехт-штрассе был местом, где даже стены, казалось, умели молчать. Тяжелые портьеры, массивная дубовая мебель, ни одного лишнего предмета – только стол, кресла, сейф в углу и портрет фюрера на стене.

Даже часы здесь тикали приглушенно, будто боялись потревожить хозяина. Мюллер сидел за столом, перебирая донесения от своих агентов в частях вермахта. В последние дни информация из России была на редкость удручающей.

Гудериан разбит, Гёпнер остановлен, Клейст зарылся в землю под Минском. Русские, которых должны были раздавить за две недели, стояли насмерть и даже контратаковали. И во всем этом, везде, на каждом участке, в каждой сводке фигурировала одна и та же фамилия.

Групеннфюрер отложил бумаги, снял очки, устало потер переносицу. Напротив, вытянувшись в струнку, стоял Отто Скорцени. Австриец старался держаться уверенно, но Мюллер знал, что этот человек уже однажды провалил дело с Жуковым.

– Агент отправлен? – спросил шеф Гестапо, не глядя на него.

– Так точно, группенфюрер. К этому часу он уже в районе Минска. Проводник ведет его к линии фронта.

– Легенда?

– Русский военнослужащий Владимир Воронцов. Документы на подлинных советских бланках. По ним он – красноармеец-железнодорожник, отставший от своей части при отступлении. В вещах – красноармейская книжка, справка о ранении, письма из дома. Все, что нужно, чтобы легализоваться.

– Оружие?

– Без оружия. У отставшего от своих путейца его вполне может не быть.

Мюллер наконец поднял глаза. Холодные, немигающие, они смотрели на Скорцени так, будто видели его насквозь.

– Вы уверены в этом человеке? – спросил он тихо.

– Абсолютно, группенфюрер. Воронцов – русский эмигрант. Его отец, полковник Семеновского полка, расстрелян большевиками в 1919-м. Мать умерла в Берлине в 1938-м, ненавидя красных до последнего вздоха. Ненависть к советской власти в нем поселилась с молодых лет. Он пойдет до конца.

– Ненависть – плохой советчик, – заметил шеф Гестапо. – Она затуманивает разум. Нам нужен не фанатик, а исполнитель. Холодный, расчетливый.

– Он и есть исполнитель, группенфюрер. Прошел подготовку в нашей школе. Стреляет, владеет приемами рукопашного боя, умеет работать с документами. Психологически устойчив. Я проверял его лично.

Мюллер помолчал, обдумывая услышанное. Потом встал, подошел к карте, висевшей на стене. Восточный фронт. Минск. Смоленск. Москва. Там, за линией фронта, за Днепром, засел человек, который меньше, чем за два месяца переломил ход войны.

Он уничтожил 2-ю танковую группу. Сильно потрепал 3-ю. Из-за него, задуманный Гитлером блиц-криг стремительно превращается в череду приграничных стычек. Этого человека фюрер ненавидел больше, чем Сталина.

– Что вы думаете о Жукове, Скорцени? – спросил шеф Гестапо.

Гауптшарфюрер на секунду замялся, но потом ответил:

– Он опасен, группенфюрер. Он мыслит не по шаблону. Он умеет ждать и умеет бить, когда его не ждут. Он победил Гудериана, который считался лучшим танковым стратегом Рейха.

– Значит, вы признаете свое поражение?

– Я признаю, группенфюрер, что недооценил противника, но это поражение научило меня. Теперь я знаю, как он думает. И я знаю, как его остановить.

Мюллер усмехнулся одними губами:

– Надеюсь, гауптшарфюрер, – произнес он. – Потому что если этот ваш Воронцов провалится, если его возьмут живьем и он заговорит – я вас уничтожу. Не торопясь.

Скорцени побледнел, но голос его не дрогнул:

– Не провалится, группенфюрер.

– Почему вы так уверены?

– Потому что у него нет выбора. Если он вернется с пустыми руками, его ждет смерть. Если он откажется перейти линию фронта, его ждет смерть. Если его возьмут русские, умрет под пытками или у стенки. Единственный шанс выжить – выполнить задание и вернуться с победой.

– А если он заговорит? – Мюллер повернулся к Скорцени, и в глазах его блеснул опасный огонь. – Если его возьмут и он расскажет все? О вас, о нас, о вашей подготовке?

– Он не заговорит, группенфюрер. Он знает, что с ним сделают, если он предаст. И он знает, что его ждет в России, если он сдастся. Расстрел или лагерь, где смерть будет длиться годами. Он выберет смерть быструю. Или победу.

Мюллер долго смотрел на него, потом медленно кивнул:

– Хорошо. Идите. Жду результатов. Только помните, я буду следить за каждым вашим шагом. Если что-то пойдет не так – я узнаю об этом раньше, чем вы успеете доложить.

Скорцени щелкнул каблуками, вскинул руку:

– Хайль Гитлер!

– Идите.

Дверь за Скорцени закрылась. Мюллер остался один. Он снова подошел к карте, всматриваясь в синие стрелы, которые еще месяц назад уверенно вонзались в глубь русской территории, а теперь застыли, расплылись, потеряли остроту.

Этот русский генерал Жуков сделал невозможное. Он притормозил блицкриг. И теперь, если его самого не остановить, он пойдет дальше – на запад, к Варшаве, к Берлину… А может, пусть идет? Может, пора кончать с этой кровавой опереткой?..

Мюллер не боялся таких мыслей. Они были ему привычны еще с того времени, когда он разгонял нацистские митинги. Поражение в прошлой войне ввергло Германию в грязную яму нищеты и безысходности. Проигрыш в этой может не оставить от нее камня на камне.

«Ну что ж, Жуков, – сказал Мюллер про себя. – Посмотрим, какой ход ты сделаешь теперь… А может, тебе подыгарть?..»

Он подошел к сейфу, открыл его, достал тонкую папку. На обложке было написано: «Операция „Путеец“. Личное дело агента Воронцова». Мюллер перелистал страницы, глядя на фотографию человека с мягкими славянскими чертами лица.

Сын белого офицера. Человек, у которого больше нет ничего – ни родины, ни семьи, ни будущего. Только задание. И смерть, которая ждет его в случае провала. Однако он может стать неплохо отточенными инструментом, если использовать его правильно.

– Давай, Воронцов, – прошептал Мюллер. – Иди и сделай то, что должен. А если не сможешь… что ж, значит, ты нам не нужен.

Он спрятал папку обратно в сейф, запер его, проверил, закрыто ли. Потом подошел к окну. За стеклом шумел Берлин. Он не был похож на тот довоенный город, который так любил шеф Гестапо. Правда, это было еще до Мировой войны. Первой.

А сейчас опустелые улицы, редкие автомобили, патрули на перекрестках. Город не спал зная, что завтра на востоке, за тысячу километров отсюда, начнется новый день войны. День, который может все изменить. Или ничего не изменить.

Мюллер погасил свет и вышел из кабинета. В приемной его ждал адъютант, молодой оберштурмфюрер с безупречной выправкой. Служака, полный неподдельного рвения или агент внутренней службы безопасности, который стучит на своего начальника?

– Группенфюрер, машина подана.

– Хорошо. Проводите меня до машины.

Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Ночной воздух был сырым, пахло дождем. Где-то далеко, за крышами домов, ухало – то ли гром, то ли опять авианалет на заводы. Последнее время они не в новинку берлинцам.

Мюллер сел в машину, закрыл глаза. Итак, сегодня-завтра Воронцов перейдет линию фронта и начнется операция, задуманная Скорцени с одобрения Шелленберга. А потом, если «Путеец» не полный кретин, он примется выполнять его, папаши Мюллера, задание.

– Быстрее, – сказал он шоферу. – Я хочу спать.