Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 343 страниц)

– Товарищ командующий, – подошел Сироткин, подавая бинокль. – Там, правее, штаб 1-й дивизии ополчения. Командир – генерал-майор Пронин.

Я взял бинокль, всмотрелся. Внизу, у небольшой рощицы, виднелись несколько палаток, штабные машины, сновали фигурки командиров. Обычный полевой штаб, каких я видел сотни. Правда, бойцы Пронина выглядели непривычно.

– Поехали вниз, – сказал я. – Хочу посмотреть поближе.

Машина осторожно спустилась по разбитой дороге к месту работ. Едва мы остановились, как нас окружили ополченцы. Пожилые мужчины с сединой в бородах, совсем молодые парни, еще не брившиеся, интеллигенты в очках с закатанными рукавами, рабочие в промасленных спецовках. Все с лопатами, кирками, ломами – кто во что горазд.

– Здравствуйте товарищ генерал! – раздавалось отовсюду.

Я поднял руку, призывая к тишине:

– Здорово, москвичи! Как работается?

– Работаем, товарищ генерал армии! – ответил кто-то из толпы. – Земля тут, правда, тяжелая – глина да песок. Однако ничего, осилим!

Я подошел к краю свежевырытой траншеи. Глубина ее была уже почти по грудь, ровные стенки, бруствер аккуратно обложен дерном. Хорошая работа. Профессиональная. Признаться, не ожидал от штатских.

– Кто учил? – спросил я.

– Саперы приходили, – ответил немолодой мужчина в кепке, с густыми усами. – Показали, как правильно. А мы уже сами.

Я посмотрел на его руки – рабочие, мозолистые. Такой не впервой лопату держит.

– Откуда сам?

– С завода, товарищ командующий. «Серп и Молот». Металлист я.

– Хороший металлист, видать, – сказал я. – Землю тоже хорошо роешь. Молодец.

Он смущенно улыбнулся. А я пошел дальше, вдоль линии обороны. Навстречу прибежал командир дивизии, генерал-майор Пронин – невысокий, коренастый, с простым крестьянским лицом. Кадровый военный, прошедший еще Гражданскую.

– Докладывайте, товарищ Пронин, – сказал я. – Сколько людей, как вооружены, какая задача?

– Людей, товарищ командующий, – десять тысяч двести человек, – четко ответил он. – Три стрелковых полка, артиллерийский дивизион – двадцать четыре орудия, сорок пять миллиметров. Пулеметов – сто двадцать, винтовок – по штату. Минометов – тридцать шесть. С боеприпасами пока напряженка, но обещали подбросить.

– И все ополченцы?

– Так точно. Рабочие московских заводов, студенты, профессора, инженеры. Есть даже артисты из театров. – Пронин усмехнулся. – Вчера один, артист, говорит: «Я в театре играл генералов, а теперь сам солдатом стал».

Я покачал головой:

– Артисты… А стреляют как?

– Пока не приходилось, товарищ командующий, но роют – залюбуешься. И учатся быстро. Вчера саперы показали, как мину ставить – сегодня уже полторы тысячи поставили. А главное – настрой. Сердитые они, товарищ командующий. У многих семьи в Москве, дети, внуки. Они за них драться будут – не остановишь.

Я кивнул. Настрой – это хорошо, но война, она не только настрою требует. Она требует умения, выдержки, навыка. А этого у ополченцев, очевидно, пока нет. Даже по тому, как они ко мне обращались, видно, что не строевые.

– Учить надо, – сказал я. – Каждый день, каждый час. Пока немцы не подошли. Стрелковое дело, тактика, взаимодействие. Вы, кадровые, отвечаете за это.

– Вас понял, товарищ командующий.

Мы подошли к артиллерийской позиции. Здесь ополченцы окапывали орудия – сорокапятки, малютки, но для борьбы с танками самое то. Возле одной пушки суетились трое – пожилой усатый дядька, похоже, бывший артиллерист, и два молодых парня, явно впервые видящих орудие вблизи.

– Товарищ генерал армии! – гаркнул усатый и вытянулся, приложив ладонь к кепке.

– Вольно, – сказал я. – Как звать?

– Командир отделения запаса Сидоров, Иван Петрович. В германскую в артиллерии служил, потом в Гражданскую. Сейчас вот… опять пригодился.

– Учишь молодых?

– Учу, товарищ генерал армии. Толковые ребята, схватывают на лету. За неделю, думаю, подготовлю.

Я подошел к одному из парней:

– Откуда сам?

– С завода, товарищ генерал армии. Срочную служил. Токарем работал. Фашистов еще не бил, но буду.

– Будешь, – сказал я. – Главное – не спеши. Прицелься, подпусти поближе, бей наверняка. Как понял?

– Вас понял, товарищ генерал армии.

Я пошел дальше. Везде, куда ни глянь, кипела работа. Люди рыли, копали, ставили мины, таскали бревна для дотов. Кто-то пел – тихо, вполголоса, словно сам себе. Московские песни, заводские, рабочие.

Они пришли сюда прямо со станков, из институтских аудиторий, из театральных гримерок. И теперь они возводили оборонительные сооружения, которые должны были остановить врага.

К полудню я добрался до командного пункта 1-й дивизии Московского ополчения, расположенног в нескольких палатках под большим дубом. Здесь меня ждали командиры полков, начальник штаба, политработники.

– Садитесь, товарищи, – сказал я, усаживаясь на складной стул. – Докладывайте подробно.

Пронин развернул карту, принялся докладывать:

– Участок обороны дивизии – двенадцать километров по фронту, от деревни Полыковичи до села Княжицы. Правый фланг примыкает к позициям 19-го мехкорпуса, левый – к 13-й армии. Готовим три линии траншей полного профиля, противотанковый ров, минные поля, дзоты. К исходу тридцатого июля планируем закончить основные работы.

– А если немцы раньше полезут?

– Тогда будем драться на недостроенных укреплениях, – твердо ответил генерал-майор. – Люди готовы.

Я посмотрел на командиров полков.

– Товарищи, – сказал я. – Вы, наверное, знаете, какая обстановка на фронте. Гитлер собирает все силы, чтобы раздавить нас. Он бросит сюда танки, авиацию, пехоту. И мы должны выстоять. – Я обвел взглядом присутствующих. – Ваша дивизия – ополченская. Это значит, что за вашей спиной – Москва. Ваши семьи, ваши дома, ваши заводы, ваши театры, ваши институты. Если мы не выстоим здесь, враг придет туда. Поэтому каждый из вас должен сделать все, чтобы остановить его. И даже больше.

– Выстоим, товарищ командующий! – сказал один из командиров, молодой парень с нашивками лейтенанта. – Мы не отступим.

– Верю, – ответил я. – Однако мало не отступить. Надо научиться наступать, чтобы фрицы поняли, что с нами воевать – себе дороже… Работайте, товарищи. Я буду навещать вас. Если что нужно – докладывайте сразу, через штаб фронта. Снаряды, патроны, лопаты – все дадим. А вы дайте мне оборону, через которую враг не пройдет.

– Есть, товарищ командующий!

Берлин, гестапо, камера предварительного заключения. 27 июля 1941 года.

Отто Скорцени сидел на голом бетонном полу, прислонившись спиной к стене. Камера была маленькой, сырой, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно. Трое суток без допросов, без объяснений, без надежды.

Он не понимал, что произошло. Еще неделю назад он был на подъеме – его доклады о «вербовке» Жукова вызывали одобрение, его имя произносили с уважением в коридорах РСХА. А теперь вот камера, вонь, крысы в углах и полная неизвестность.

Лязгнул засов. Дверь открылась. На пороге стоял тюремщик в форме гестапо, буркнул:

– Выходите.

Гауптшарфюрер поднялся с трудом. Затекшие ноги плохо слушались. Его вывели в коридор, повели длинными переходами, затем вверх по лестнице, снова коридорами. Наконец остановились у массивной двери. Тюремщик постучал, открыл, втолкнул Скорцени внутрь.

Кабинет был неожиданно уютным с хорошей мебелью, ковром на полу и портретом Гитлера на стене. За столом сидел Вальтер Шелленберг, элегантный, спокойный, холодно поблескивающий стеклами очков.

Рядом с ним, чуть поодаль, находился еще один человек – сухой, с неприятным цепким взглядом, в форме группенфюрера СС. Увидев его, гауптшарфюрер поневоле содрогнулся. Не удивительно, ведь это был шеф Гестапо Генрих Мюллер.

– Садитесь, гауптшарфюрер, – произнес начальник IV управления СД и указал на стул напротив стола.

Скорцени сел, чувствуя себя нашкодившим школьником.

– Вы, наверное, гадаете, зачем вы здесь, – начал Шелленберг спокойно. – Объясняю. Ваша операция с Жуковым провалилась. Провалилась полностью и катастрофически. Жуков не был вашим агентом. Он был инициатором операции русской контрразведки, который использовал вас и вашего фон Вирхова для передачи нам дезинформации. Благодаря ей Клейст и Гудериан попали в ловушку. Вверенные им дивизии уничтожены.

Гауптшарфюрер побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но начальник внешней разведки жестом остановил его:

– Молчите. Я не закончил. Фюрер в ярости. Он требовал вашей головы. Я отдал приказ о вашем аресте, чтобы спасти себя и управление от гнева рейхсканцлера. Формально вы арестованы за провал операции и дезинформирование высшего руководства.

– Штурмбаннфюрер, клянусь, я действовал исходя из тех данных, которые…

– Молчать! – рявкнул Мюллер, делая шаг вперед. – Вы действовали исходя из собственного тщеславия. Вы хотели выслужиться, хотели славы, хотели, чтобы вас заметил фюрер. И из-за этого мы и потеряли целые дивизии.

Скорцени вжался в стул. Шеф Гестапо был страшен в гневе.

– Однако, – продолжил Шелленберг, снова беря инициативу в свои руки, – я не собираюсь отдавать вас под трибунал. Пока не собираюсь. Вы мне нужны.

Гауптшарфюрер поднял глаза, не веря услышанному.

– Вы допустили ошибку, – сказал начальник внешней разведки, – но вы не трус и не дурак. Вы умеете работать. Вы умеете рисковать. И теперь, когда мы знаем, что Жуков переиграл нас, нам нужен человек, который сможет переиграть его.

– Но я… – начал Скорцени.

– Вы будете работать на меня лично, – перебил его Шелленберг. – Ваше имя будет вычеркнуто из всех официальных документов. Для всех вы – арестованный, отстраненный от дел, возможно, расстрелянный. Вы станете тенью. Человеком без имени. И если вы снова провалитесь, я отдам вас группенфюреру, и он сделает с вами все, что захочет.

Мюллер усмехнулся – холодно и многообещающе.

– Что я должен делать? – спросил гауптшарфюрер сорванным голосом.

– Ждать, – ответил штурмбаннфюрер. – Ждать и готовиться. Мы найдем способ добраться до Жукова. Не сейчас – сейчас он слишком силен, но война дело долгое. Будут новые возможности. И когда они появятся, вы будете готовы. А пока… – он кивнул шефу Гестапо. – Побудьте пока в гостях у группенфюрера. Познакомьтесь поближе с его методами работы. Это будет полезно для вас.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Скорцени тоже вскочил, хотя ноги его подкашивались. Мюллер подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо:

– Пойдемте, гауптшарфюрер. Я покажу вам ваше новое жилье. Оно будет… комфортнее, чем камера, но ненамного.

Скорцени кивнул. Хлопнула дверь – это вышел Шелленберг. А шеф Гестапо вдруг выхватил из кобуры «Вальтер» и ткнул его в щеку гапутшарфюрера. Тот замер, боясь даже моргнуть.

– А теперь, мой австрийский друг, – проговорил Мюллер, – быстренько расскажи, как тебя завербовал Жуков?

Глава 4

Генерал-полковник Хайнц Гудериан сидел в приемной перед массивными дверями кабинета фюрера уже двадцать минут. Адъютанты пробегали мимо, не глядя на него, машинистки молотили по клавишам «Рейнметаллов», но никто не приглашал его войти.

Он чувствовал себя нашкодившим школяром, вызванным к директору гимназии. Пять дней прошло с тех пор, как он, оборванный, изможденный, заросший щетиной, вышел к позициям пехотной дивизии в районе Барановичей.

За это время бывший командующий 2-й танковой группой успел доложить обстановку, написать рапорт, отоспаться и вынести осуждающие взгляды красноречиво молчавших штабных офицеров. А теперь вот вызов в Берлин.

Двери наконец открылись. На пороге вырос личный шеф-адъютант Гитлера, Юлиус Шауб.

– Фюрер ждет вас, генерал-полковник.

Гудериан вошел. Кабинет был огромен, но сейчас казался тесным от напряжения, которое царило в нем. И источником его был человек, что стоял у карты Восточного фронта, с нанесенными на ней позициями сражающихся сторон.

Рядом, застыв в почтительных позах, стояли Кейтель, Йодль и рейхсмаршал Геринг, который редко появлялся на совещаниях у фюрера в последнее время. Гудериан остановился у входа, щелкнул каблуками, вскинул руку:

– Мой фюрер, генерал-полковник Гудериан по вашему приказанию прибыл.

Тишина. Гитлер медленно повернулся. Гудериан увидел его лицо и содрогнулся. Фюрер выглядел постаревшим на десять лет. Под глазами залегли глубокие тени, кожа на лице приобрела землистый оттенок, пальцы нервно подрагивали.

– Гудериан, – проговорил фюрер тихо, почти ласково. – Мой лучший танковый генерал, захвативший Польшу за две недели, раздавивший Францию за месяц. Человек, который должен был вести мои железные армады на Москву. – Он помолчал, и в этом молчании чувствовалась такая ненависть, что у генерала-полковника пересохло во рту. – И что я вижу? Вы приползли ко мне, как побитая собака, бросив всю свою технику, бросив своих солдат, растоптав честь германского оружия в грязи под Бобруйском!

– Мой фюрер, – начал Гудериан, – я готов доложить все обстоятельства…

– Молчать! – взвизгнул Гитлер, и эхо заметалось под высокими потолками. – Знаю я ваши обстоятельства! Вы угодили в ловушку, которую вам устроил какой-то русский генерал! Вы позволили себя обмануть, переиграть, разгромить! Вы потеряли целую танковую группу – двести тысяч солдат, тысячу танков! И вы собираетесь рассказывать мне об обстоятельствах?

Он заметался по кабинету, размахивая руками. Бывший командующий 2-й танковой группой стоял неподвижно, чувствуя, как струйка пота стекает по спине.

– А этот Жуков! – продолжал фюрер. – Вы знаете, кто это? Это тот самый человек, которого ваши друзья из разведки считали больным и сломленным! Тот самый, которого вы должны были раздавить в первые дни войны! А теперь он не просто разбил вас – он переиграл всех нас! Он выиграл время, он поднял дух русских, он заставил этих японских свиней выйти из войны!

– Мой фюрер, – рискнул вставить Кейтель, – возможно, следует учесть, что Жуков действовал…

– Молчите! – снова рявкнул Гитлер, и фельдмаршал отшатнулся. – Я не для того собрал здесь своих военачальников, чтобы слушать оправдания! Я хочу знать одно, что делать дальше? – Он подошел к карте, ткнул пальцем в район Могилева: – Здесь, по данным разведки, Жуков сосредоточил остатки своих войск. четыре армии, два мехкорпуса и какой-то сброд из Москвы. Всего, – он презрительно скривился, – не больше ста пятидесяти тысяч человек. Мы бросим против них все, что у нас есть. Клейст, Гёпнер, пехотные дивизии, авиацию. Мы раздавим их, как тараканов! – Он повернулся к Гудериану: – А вы, генерал-полковник, отправляйтесь под домашний арест. До выяснения всех обстоятельств вашего… провала.

Гудериан побледнел:

– Мой фюрер, я прошу дать мне возможность искупить вину на фронте. Я готов командовать любой частью, любой дивизией, любым полком…

– Вы готовы? – переспросил рейхсканцлер, и в голосе его слышалась ирония. – Вы готовы командовать полком? После того, как провалили командование группой? Нет, Гудериан. Вы останетесь здесь. И будете думать о своих ошибках. А если вам станет скучно – можете написать мемуары. О том, как германский генералитет проиграл кампанию из-за собственной самоуверенности.

Геринг хмыкнул, но промолчал. Йодль смотрел в пол. Кейтель делал вид, что изучает карту.

– Идите, – бросил Гитлер. – Вы мне больше не нужны.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Могилева. 29 июля 1941 года.

Телефон заквакал, когда я уже собрался выпить очередную кружку чая. Сироткин протянул трубку:

– Товарищ командующий, Ставка.

Я поднялся, взял трубку, и через секунду в наушнике услышал глуховатый, с характерным акцентом голос:

– Здравствуйте, товарищ Жуков! Докладывайте, как у вас дела?

– Здравствуйте, товарищ Сталин! Обстановка на фронте следующая. Разведка подтверждает, что немцы завершают переброску войск. Клейст вышел к Бобруйску, Гёпнер сосредотачивается севернее Минска. По пехоте данные уточняются, но не меньше десяти дивизий. Ждем удара в ближайшие дни.

Молчание. Потом Сталин спросил:

– Выстоите?

Я помедлил секунду. Вопрос был не праздный. От ответа на него зависело все – судьба Москвы, судьба страны, судьба миллионов людей, которые сейчас копали окопы на подступах к столице. Об этом не следовало забывать.

– Выстоим, товарищ Сталин, но нужны подкрепления. 16-я армия Лукина сейчас стоит под Шепетовкой. Если возможно, прошу перебросить ее на Западный фронт. Лукин – командир надежный, люди у него обстрелянные. Поставлю их за Днепром, вторым эшелоном.

Снова молчание. Вождь думал. Я слышал в трубке его дыхание и характерное посапывание трубки.

– Лукина дам, но прибудет он не раньше чем через неделю. Сами понимаете – железная дорога, перевозки. Продержитесь семь дней?

– Продержимся, товарищ Сталин.

– Хорошо. Что еще?

– Боеприпасы. Снарядов мало. Если немцы попрут всерьез, у нас будет большой расход.

– Подбросим. Сегодня ночью отправят два эшелона. Держитесь, Жуков. Москва на вас надеется.

– Есть, товарищ Сталин.

Я положил трубку. Лукин будет через неделю. Значит, эту неделю надо держаться теми силами, что есть. Четыре армии, два мехкорпуса, ополченцы, партизаны, летчики. Против нас танковые группы Клейста и Гёпнера, пехотные дивизии, авиация.

– Начсвязи! – крикнул я. – Связь с Филатовым и Фекленко. Живо.

Через минуту я уже говорил с Филатовым. Голос у командующего 13-й армией был спокойный, даже будничный, будто он не оборону держать собирался, а картошку копать. Что и говорить, железный командарм.

– Петр Михайлович, – сказал я, едва командующий 13-й армии откликнулся. – Данные подтвердились. Немцы начнут со дня на день. Удар, скорее всего, придется по вашему стыку с Фекленко. Что у вас готово?

– Все готово, товарищ командующий, – ответил он. – Траншеи полного профиля, мины поставили, артиллерию рассредоточили. Люди ждут. Пусть только сунутся.

– Артиллерию держите в кулаке. Не распыляйте. Как только немцы попрут, бейте по головным танкам. Фекленко ударит с фланга, когда они втянутся. Ваша задача, не дать им прорваться в первые часы.

– Понял, товарищ командующий. Сделаем.

Я переключился на Фекленко:

– Дмитрий Данилович, как у вас?

– Все в порядке, Георгий Константинович, – откликнулся комкор, голос его звучал глухо, видно, мало спал. – Танки в лесу, замаскированы, горючее есть, снаряды тоже. Готовы выполнить приказ командования.

– Смотри, Фекленко. Не спеши. Пусть они втянутся в бой с Филатовым, потеряют первые танки, растянутся. Тогда и бей. Во фланг, по колоннам, чтобы им некуда было развернуться.

– Понял, Георгий Константинович. Не подведу.

Следом я связался с Кондрусевым. Тот же разговор, те же указания. Потом меня соединили с Коробковым, который держал Березину. Затем – с Кузнецовым, стоявшим во втором эшелоне. Следом я поговорил с Жадовым, командиром десантников. И так далее.

Только к часу ночи я закончил обсуждать с командующими действия Западного фронта. Сироткин принес ужин. Я поел, не чувствуя вкуса пищи. Мои мысли занимало грядущее сооружение. Как оказалось, не только мои.

– Товарищ командующий, разрешите обратиться, – заговорил сержант.

Я кивнул.

– А что, если немцы не там ударят, где мы думаем? Если обманут?

Я посмотрел на него. Усмехнулся. Адъютант поневоле в курсе происходящего, а голова, у него варит. Так что хороший вопрос он задал, правильный. Командующий должен думать не только о том, где враг ударит, но и о том, где он может обмануть.

– Не обманут, сержант, – ответил я. – У них один путь – на Москву. А здесь, через Днепр, самая короткая дорога. Так что будут лезть к нам. Им деваться некуда.

Я встал, подошел к карте, где над моими позициями нависали новые синие стрелы, как тучи перед грозой. Где-то там, за рекой, Клейст и Гёпнер уже, наверное, отдавали последние приказы, а немецкие солдаты заправляли танки, грузили снаряды, писали своим фрау письма.

– Сироткин, – сказал я. – Коль ты у меня такой стратег, встань-ка ты завтра пораньше и сгоняй к ополченцам. К командиру 1-й дивизии Пронину. Посмотри, как у них дела. И передай, пусть не дрейфят. Мы с ними.

– Есть, товарищ командующий.

– Выстоим, подумаю о присвоении тебе командирского звания.

Берлин, квартира Гудериана. 2 августа 1941 года.

Генерал-полковник сидел в кресле у камина, глядя на огонь. Он мерз, хотя на дворе было лето. Рядом, на столике, стоял нетронутый бокал с коньяком. Жена, фрау Гудериан, тихо плакала в соседней комнате, но он не реагировал на бабьи слезы.

Бывший командующий 2-й танковой группой вспоминал. Колонны его танков, идущие через Польшу. Парад во Франции. Торжественные речи, цветы, ордена. И вот теперь тихая квартира, охрана у подъезда и позор на всю жизнь.

Почему? Почему Жуков оказался умнее? Почему русские, которых они считали недочеловеками, смогли дать такой отпор? Почему он, гений танковой стратегии, попал в элементарную ловушку?

В дверь позвонили. Гудериан не двинулся с места – пусть открывает охрана, но через минуту в комнату вошел человек в штатском, которого генерал-полковник уже точно не ожидал увидеть у себя. Вернее – боялся. Группенфюрер Мюллер.

– Генерал-полковник, – начал он, едва поприветствовав хозяина дома. – Я понимаю ваше состояние, но у меня есть к вам несколько вопросов. О Жукове. О том, как он вас переиграл. Для нас это важно, чтобы не повторять ваших ошибок.

Гудериан опустил глаза:

– Моих ошибок?.. – пробормотал он. – Вы хотите знать, как я ошибся?

– Мы хотим знать, как думает Жуков, – спокойно ответил шеф Гестапо. – Чтобы в следующий раз переиграть его.

Гудериан усмехнулся горько:

– Переиграть Жукова? Это невозможно. Его можно только убить. И то – если повезет. Потому что он думает быстрее, видит дальше и чувствует войну лучше, чем кто-либо из нас.

Мюллер помолчал, потом опустился напротив:

– Рассказывайте, генерал-полковник. Рассказывайте все. А мы уж решим, что с этим делать…

И Гудериан начал рассказывать. О том, как Жуков заманил его в ловушку. О том, как русские танки вышли из леса в тот момент, когда он считал себя победителем. О том, как партизаны гнали его через леса с собаками.

И о том, что теперь, оставшись один в этой пустой квартире, он понял главное, Жуков не просто выиграл битву. Он выиграл войну за умы. И немцам теперь не победить. Группенфюрер СС слушал молча, запоминая каждое слово. Потом встал.

– Благодарю вас, генерал-полковник. Ваши показания будут учтены.

Когда Мюллер вышел также бесшумно, как и появился, бывший командующий 2-й танковой группы понял, что совершенно промок от пота. Ведь шеф Гестапо вполне мог взять его с собой.

Что последовало бы, возьми его с собой этот палач, который когда-то разгонял нацистские митинги, а теперь ликвидирует всех, кто хотя бы в мыслях противится фюреру, Хайнц Гудериан хорошо представлял. Он не поднимал лишь одного – зачем Мюллер вообще приходил?

Передовая, стык 13-й армии и 19-го мехкорпуса. 2 августа 1941 года.

Рассвет только начинал разгонять предутреннюю мглу, когда земля вздрогнула. Сначала далеко, на западе, потом ближе, потом сразу везде. Тысячи орудий ударили одновременно – немецкая артиллерия начала обработку наших позиций.

Я стоял на наблюдательном пункте, врытом в склон холма метрах в восьмистах от передовой. В бинокль было видно, как взметается земля на первой линии траншей, как летят в воздух бревна перекрытий, как бойцы вжимаются в дно окопов, пережидая огненный шквал.

Рядом со мной, пригнувшись, стоял Филатов. Командующий 13-й армией выглядел спокойным, только желваки ходили на скулах.

– Товарищ командующий, вам бы в укрытие, – сказал он. – Здесь опасно.

– А им там не опасно? – я кивнул в сторону передовой, где рвались снаряды. – Здесь мое место.

Генерал-лейтенат промолчал. Видать, решил, что не стоит спорить с командующим фронтом. Артподготовка длилась сорок минут. И этого фрицам было мало. Они бросили на наши позиции свои визгливые «штукас».

«Ю-87» выли в небе, сваливаясь в пике линия за линией. Зенитчики не дремали. Утреннее небо покрылось белыми облачками разрывов. Не всем вражеским самолетам удавалось отбомбиться на траншеям 13-й армии. Тем более, что наши истребители тоже не дремали.

Из-за плотного прикрытия, «штуки» не сумели нанести нам достаточного урона и чтобы не потерять свои штурмовики, немецкое командование, видать, было вынуждено отозвать их. Когда последние разрывы стихли, в наступившей тишине стал нарастать другой звук.

Не узнать его было невозможно. Он мне уже снился этот тяжелый, утробный гул множества моторов. Фрицы, верные своей тактике танковых клиньев, шли напролом, надеясь прорвать нашу оборону с фронта и начать хозяйничать в нашем тылу.

– Танки пошли, – сказал я.

Первые силуэты выползли из утренней дымки на противоположном берегу речушки, отделявшей наши позиции от ничейной полосы. Привычные взгляду «тройки» с «четверками» и бронетранспортеры с пехотой.

Многовато их было. Сначала я насчитал несколько десятков. Потом бросил, когда дело подошло к сотни. «Коробочки» шли широким веером, нацеливаясь в стык между армией Филатова и корпусом Фекленко.

– Передайте артиллеристам, – приказал я. – Огонь открывать по головным машинам. Пусть подойдут поближе.

Связист закричал в трубку. А я смотрел, как танки переходят речушку, как выползают на наш берег, как разворачиваются в боевой порядок. Красивое зрелище, если забыть, что эти «коробочки» идут, чтобы убивать моих красноармейцев.

Первые выстрелы наших орудий раздались, когда головные танки подошли к минным полям. Хлестко защелкали сорокапятки, спрятанные в дотах, ухнули с закрытых позиций с закрытых позиций. Несколько вражеских машин замерло, задымило.

Однако остальные продолжали движение, срывая гусеницами колючую проволоку, ломая надолбы, прорываясь к первой линии траншей. И неумолимо приближаясь к минным полям. Не успела, видать, разнюхать фрицовская разведка.

– Фекленко готов? – спросил я.

– Ждет сигнала, – ответил Филатов.

– Пусть ждет. Рано.

Первый немецкий танк ворвался на минное поле. Я видел в бинокль, как он уверенно прет вперед, покуда гусеницы не зацепили ТМ-ку. Шарахнуло. «Т-4» клюнул коротким рылом. Встал. И тут же из-за бугра ударила наша пушка прямой наводкой. Танк задымил.

За ним еще несколько «коробочек» напоролись на противотанковые мины и были расстреляны нашей артиллерией. Остальные вынуждены были повернуть, но развернув башни начали бить по нашим артиллерийским позициям. Впрочем, наши отвечали взаимностью.

– Молодцы, – похвалил артиллеристов Филатов.

Я был с ним согласен, но сказал:

– Рано радуетесь. Это только начало.

Немецкие танки первой волны двинулись в обход, что отвечало моему оперативному замыслу. А вот вторая волна была настырнее первой. «Коробочки» шли плотнее, увереннее, зная, куда не следует соваться. За ними, пригибаясь, бежала пехота.

– Пора, – сказал я. – Сигнал Фекленко. Пусть бьет.

Связист застрочил ключом. Через минуту с левого фланга, из лесного массива, донесся нарастающий гул. Это были уже наши «коробочки». Фекленко выводил свои «тридцатьчетверки» из леса, разворачивая их в боевую линию.

Они ударили во фланг немецкой группировке, когда та уже втянулась в наши позиции. Удар был страшным. Я видел, как запылали сразу несколько немецких машин, как заметалась пехота, пытаясь укрыться от огня. Наши танки шли компактной группой, били наверняка.

– Хорошо пошел Фекленко, – сказал я. – Передайте Кондрусеву, чтобы готовился. Как только немцы начнут отходить пусть бьет с юга.

– Есть, товарищ командующий!

Бой разгорался. Немцы, атакованные с фланга, попытались развернуться, но вязли в наших минных полях, попадали под огонь артиллерии, теряли управление. Вторая волна смешалась с первой, танки мешали друг другу маневрировать, пехота залегла.

В этот момент ударил 22-й мк. Он вышел из леса южнее, ударил по растянутым тылам противника, по колоннам снабжения, по резервам. Немцы заметались еще сильнее. Я видел, как некоторые экипажи начали покидать машины, как побежала пехота.

– Петр Михайлович, – сказал я. – Теперь ваша очередь. Пехоту – вперед. Закрепить успех, занять первую линию траншей, взять пленных.

– Есть!

Филатов бросился к телефону, отдавая приказы. А я смотрел на поле боя, где наши солдаты уже поднимались из окопов, шли в контратаку, добивали отступающую немецкую пехоту и спешившихся танкистов.

Теперь моторы заревели и в небе. Это наша авиация наконец пробилась сквозь заслон, созданный фашистской 3-й воздушной армией, и начала обрабатывать немецкие тылы. «Илы» хорошо смотрелись, когда штурмовали вражеские уже и без того расстроенные порядки.

– Товарищ командующий! – крикнул связист. – Командующий 19-м мк докладывает. Уничтожили до сорока танков, гоним немцев к реке.

– Передайте, чтобы не увлекался. Закрепиться на достигнутом рубеже, заправиться и пополнить боезапас. Немцы еще вернутся.

– Есть, товарищ командующий!

Я опустил бинокль. Руки чуть подрагивали от напряжения и адреналина, от всего сразу. Ясно было, что первый удар мы отбили. Вот только это было лишь начало. Клейст и Гёпнер не успокоятся, покуда не сомнут нас.

– Петр Михайлович, – сказал я, когда командарм подошел. – Уточните наши потери. Немцы выдохлись, отступают. И хотелось бы знать, чего нам это стоило.

– Есть, товарищ командующий.

– Товарищ командующий, генерал-майор Коробков на линии! – доложил связист.

Я взял трубку, спросил:

– Что там у тебя, Александр Андреевич?

– Товарищ командующий! – прокричал он в самое ухо. – Большая группа немец…

На том конце провода раздался глухой взрыв и связь с Коробковым оборвалась.