Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 285 (всего у книги 343 страниц)

Напряженной. Задумчивой. Но я списал это на стресс, на эпидемию, на общую нервозность. И на волнение перед встречей с отцом.

Я был так поглощен своими проблемами, своими битвами, что не заметил, как начинается война в моем собственном доме. А потом я исчез на неделю. Не звонил, не писал. И вернулся к… этому. К выжженной пустыне в ее голосе.

– Гормоны! – уверенно заявил Фырк у меня на плече, пока седан несся по трассе в сторону Владимира. – Точно тебе говорю, двуногий. Пузожитель там у нее завелся!

– Что?

– Беременность! – бурундук энергично закивал своей пушистой головой. – Классические симптомы. Эмоциональная нестабильность, изменение тембра голоса, странное, апатичное поведение. Я читал в одном древнем медицинском трактате…

– Фырк, беременность не превращает женщин в зомби.

– А откуда тебе знать? Ты что, когда-нибудь был беременным?

Логика, конечно, была железная. Дырявая, как решето, но по-своему железная.

– Гормональные изменения могут вызывать тяжелую депрессию, – продолжал Фырк менторским тоном. – Резкие перепады настроения. Апатию. Потерю интереса к жизни. Это научный факт!

Я покачал головой. Беременность. Теоретически возможно. Но даже если и так – это не объясняло всего. Этого… фатального смирения. Этой звенящей пустоты в ее голосе. «Ты должен». Так говорят люди, которые уже сдались и не ждут ничего хорошего.

Нет. Тут что-то другое.

Ее отец? Все изменилось после его приезда. Возможно, это он что-то наплел ей и встроился как-то в ее голову. Но разбираться с этим прямо сейчас я не мог. Шаповалов сидел в камере. Его пациентка медленно умирала в реанимации. Граф Минеев жаждал крови. У меня просто не было на это времени.

Какая жестокая, злая ирония. Я убрал телефон в карман. Я спасаю чужие семьи, восстанавливаю разрушенные отношения отцов и дочерей, а моя собственная семья… она рушится. Прямо сейчас. А я даже не могу быть рядом.

– Что-то случилось? – спросила Кобрук, не отрывая взгляда от проносящегося за окном пейзажа.

– Нет, – холодно ответил я. – Всё в порядке.

Она скептически хмыкнула, но расспрашивать не стала. За это я был ей искренне благодарен.

Владимирская областная больница выросла из-за поворота, как айсберг из тумана.

Большое, монументальное здание. Четыре этажа. Тяжелый псевдоклассический стиль – массивные колонны, лепнина, фронтон с гербом губернии. Богаче, чем наша муромская. Солиднее. Официальнее.

Но что-то было не так.

Я не сразу понял, что именно. А потом дошло – атмосфера. Над больницей словно висело что-то тяжелое, давящее, невидимое. Как перед грозой, когда воздух густеет и становится трудно дышать. Ощущение затаенной беды.

Или это просто мое воображение разыгралось?

Машина остановилась у главного входа. Водитель – по-прежнему молча – открыл нам дверь.

На крыльце нас ждал человек. Корнелий Фомич Мышкин. Инквизитор. Он всегда выглядел… внушительно. Высокий, подтянутый мужчина. Безупречный, идеально сидящий костюм. Холодные, внимательные серые глаза. Непроницаемая аура власти и тотального контроля.

Сейчас от той внушительности не осталось и следа.

Он выглядел так, словно не спал трое суток подряд. Глубокие мешки под глазами. Серая, землистая кожа. Щетина на щеках – не стильная трехдневная, а именно щетина, неопрятная и клочковатая. Костюм – тот самый, безупречный – был измят, галстук съехал набок.

Но глаза… Глаза горели. Злым, упрямым, несгибаемым огнем.

– Аня, – он коротко кивнул Кобрук. Его взгляд задержался на ней на долю секунды дольше, чем того требовал этикет. Что-то короткое, молчаливое мелькнуло между ними. – Разумовский.

– Корнелий Фомич.

– Рад, что вы здесь, – он пожал мне руку. Хватка была крепкой, но я почувствовал, как едва заметно дрожат его пальцы. – Нам сейчас нужна любая помощь.

– Как Шаповалов? – спросил я без предисловий.

Мышкин поморщился, как от зубной боли.

– В одиночной камере предварительного заключения. Формально – на время проведения следствия. Фактически – уже осужден и ждет приговора.

– Он в порядке?

– Физически – да. Психологически… – Мышкин покачал головой. – Подавлен. Раздавлен. Но держится. Точнее, делает вид, что держится, – он сделал паузу. – Его жена в реанимации, сын только оправился от болезни. А он сидит в камере и не знает, что с его родными. Представляете, каково это?

Я представлял. Слишком хорошо представлял. Сидеть в бетонном мешке, зная, что твоя жена и сын едва выкарабкались. Это пытка. Изощренная, средневековая пытка.

– Какие шансы на оправдание? – спросила Кобрук.

Мышкин криво, безрадостно усмехнулся. В этой усмешке не было и капли веселья – только бесконечная горечь.

– Юридически? Почти никаких. Три официальные экспертизы. Три заключения от магистров с безупречной репутацией. Все, как один, указывают на Шаповалова. Следствие фактически закончено, дело готовится к передаче в суд.

– Эти магистры – карманные шавки Ерасова? – уточнил я.

– Естественно, – Мышкин развел руками. – Не знаю как у него это получилось. Но каждый второй хирург в этой области обязан ему либо местом, либо ученой степенью, либо и тем и другим.

– И кто-то из них посмел бы написать честное заключение?

– Посмел бы – его карьера закончилась бы на следующий же день, – Мышкин скривился. – Ерасов давно метил на место главы нового областного хирургического центра. А тут – идеальный шанс. Уничтожить сильного конкурента из провинции и заодно показать всем, что все эти ваши «новомодные методы» опасны и ведут к смерти пациентов.

– То есть это месть?

– Месть. Плюс амбиции. Плюс политика. Плюс… – он помедлил, – граф.

– Минеев?

– Он самый, – Мышкин оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Понизил голос. – Аня сказала, у вас есть что-то новенькое?

– Разумовский получил Мастера-Целителя, – сказала Кобрук. – Личным указом Императора.

Мышкин уставился на меня. В его уставших глазах мелькнуло что-то – удивление? уважение? Подозрение? Все сразу.

– Личным указом…

– Детали секретны, – быстро добавил я. – Но ранг – официальный. Я имею право потребовать проведения независимой экспертизы, как и любой другой Мастер, но я один из немногих кто может понять что там нам самом деле происходит. И, видимо, практически единственный, кому не страшен Ерасов.

– Это… – Мышкин медленно кивнул. – Это меняет дело. Немного. Но все равно – юридически нам крыть нечем. Три экспертизы против одной.

– Юридически – не чем, – согласился я. – Но медицински – есть.

Он вопросительно поднял бровь.

– В смысле?

– Почки и кишечник не отказывают от прокола в грудной клетке на третьи сутки, – отчеканил я. – Это физиологически невозможно. Анатомически невозможно. Причинно-следственно невозможно. Там что-то другое. И я собираюсь выяснить – что именно.

– Как?

– Мне нужно увидеть пациентку. Осмотреть ее. Изучить полную историю болезни. Проанализировать все анализы.

Мышкин нахмурился.

– Это… сложно. Она в отдельной палате реанимации. Граф приставил к ней свою частную охрану. Никого не пускают без его личного разрешения.

– Вы – инквизитор. Неужели не можете нас провести?

Он помолчал. Я видел, как в его голове идет борьба – риски против возможностей. Долг против правил. Дружба против карьеры.

– Могу попробовать, – сказал он наконец. – Это грубейшее нарушение протокола. Если узнают… – Он не закончил. Не нужно было. – Вы уверены, что найдете там что-то?

– Нет, – честно ответил я. – Не уверен. Но если там есть правда – я ее найду.

Мышкин переглянулся с Кобрук. Она чуть заметно, почти неуловимо, кивнула.

– Идемте, – сказал он. – И молитесь всем богам, чтобы нас не застукали.

Мы шли по коридорам Владимирской областной больницы, и я физически ощущал, как сгущается и тяжелеет атмосфера.

Это была большая больница. Полированные полы из плитки. Высокие потолки с лепниной. Широкие окна с цветными витражными вставками на поворотах. Современное оборудование – я то и дело замечал аппараты, которых в нашей муромской больнице не было и в помине.

Но персонал…

Персонал смотрел на нас волком.

Медсестры, спешившие по своим делам, отводили глаза при нашем приближении. Врачи, стоявшие группами у ординаторских, демонстративно замолкали и делали вид, что не замечают нас. Санитарка, мывшая пол, с недовольным ворчанием повернулась к нам спиной, преграждая дорогу шваброй.

Слово «Муром» здесь явно стало ругательством.

– Не обращайте внимания, – тихо сказал Мышкин, не сбавляя шага. – Ерасов постарался. Слухи уже разнеслись по всем отделениям. «Муромские коновалы», «экспериментаторы-убийцы»… Обычная, хорошо организованная травля.

– Эффективная, – заметил я.

– Очень. Он в этом деле мастер.

Они даже не знают нас. Не видели ни Кобрук, ни меня. Но уже ненавидят. Коллективная травля – страшное оружие. Оно не требует доказательств, только слухов, брошенных в благодатную почву страха и зависти. И Ерасов, похоже, владеет этим оружием в совершенстве.

Мы прошли несколько постов внутренней охраны. На каждом Мышкин молча доставал свое удостоверение инквизитора, и суровые лица охранников мгновенно бледнели, а спины выпрямлялись. Магия красных корочек работала безотказно.

– Граф Минеев, – говорил Мышкин на ходу, не оборачиваясь. – Про него нужно понимать главное. Это не просто очередной богатый самодур.

– А кто?

– Человек чести, – Мышкин произнес это слово так, словно ставил медицинский диагноз. – Старой. Замшелой. Почти средневековой.

– В чем разница? – спросила Кобрук.

– В мотивации, – Мышкин свернул в очередной безупречно чистый коридор. – Обычный богач злится, когда ему причиняют ущерб. Он хочет компенсации. Денег. Публичных извинений. Чего-то материального и измеримого.

– А граф?

– А граф не злится. Он мстит, – Мышкин остановился и повернулся к нам. – Для него это не эмоция. Это долг. Священная обязанность. Восстановить справедливость. Наказать виновного. Защитить поруганную честь своего рода.

– В его собственном понимании.

– Именно. Ему вбили в голову – а профессор Ерасов очень постарался, – что Шаповалов использовал его жену как подопытную крысу. Экспериментировал на ней. Ради науки, славы и собственного эго.

– Это же бред.

– Конечно, бред. Но граф в это свято верит. И теперь он считает своим священным долгом уничтожить «коновала». Стереть его в порошок. Отправить на каторгу – или хуже.

– Хуже? – переспросила Кобрук.

Мышкин посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

– Дуэль. Старые аристократические рода еще помнят этот обычай. Если суд, по его мнению, не даст достаточно сурового приговора… граф может вызвать Шаповалова лично.

– Но Игорь же не дворянин!

– Это можно обойти. Если очень сильно захотеть, – Мышкин снова двинулся вперед. – Поэтому я и говорю – это хуже обычной злости. С эмоциями можно работать. Они со временем выгорают. А извращенное чувство долга не выгорает никогда.

– Вот же крысы! – возмущенно взвизгнул в моей голове Фырк. – Мало того, что человека ни за что топят, так еще и гордятся этим, честью своей прикрываются!

Я был с ним полностью согласен.

Мы свернули в последний коридор, и Мышкин остановился.

Впереди были двойные распашные двери. Широкие, с матовыми стеклами. Над ними горела строгая табличка: «Реанимационное отделение. Посторонним вход воспрещен».

У дверей стояли двое.

Не врачи. Не санитары. И не больничная охрана.

Амбалы. Другого, более точного слова, подобрать было невозможно. Высокие – оба под два метра. Широкоплечие, с бычьими шеями и квадратными челюстями. Внимательные, холодные глаза. Дорогие, сшитые на заказ костюмы – стандартный размер на такие горы мышц просто не налезет. У одного под пиджаком отчетливо угадывалась кобура.

Частная охрана. Профессиональная.

– Вот и наше первое препятствие, – тихо сказал Мышкин. – Дайте мне попробовать.

Он уверенно двинулся вперед. Достал свое удостоверение. Развернул, показывая красные корочки.

– Инквизиция. Мне нужен немедленный доступ в отделение.

Охранники лениво переглянулись. Тот, что был повыше – если такое вообще возможно – сделал шаг вперед, преграждая путь. Его лицо было каменным, глаза – пустыми.

– Приказ графа. Никого не пускать.

– Я – представитель Инквизиции, – Мышкин говорил ровно, но я слышал, как напрягся его голос. – Мои полномочия…

– Мне плевать на ваши полномочия.

Охранник сказал это ровным, почти скучающим тоном. Без вызова. Без агрессии. Просто как констатацию непреложного факта.

– Приказ графа. Никого. Без исключений.

Мышкин побагровел.

– Вы понимаете, что вы препятствуете работе государственного органа? Это статья…

– Прекрасно понимаю, – охранник даже не шелохнулся. – Жалуйтесь, кому хотите. Пишите рапорты. Подавайте в суд. Приказ графа – никого не пускать.

Я видел, как Мышкин стискивает кулаки. Как белеют костяшки его пальцев. Как напрягаются мышцы на шее. Кобрук рядом со мной тоже напряглась. Я чувствовал – еще секунда, и она скажет что-то резкое. Что-то, что превратит этот холодный конфликт в открытую войну.

И тут двери реанимации с оглушительным грохотом распахнулись.

Звук был такой, словно кто-то ударил в них с разбега ногой. Створки разлетелись в стороны, с силой врезались в стены.

И из проема вылетел человек.

Нет. Не вылетел.

Он вырвался.

Как разъяренный бык на арену. Как демон из преисподней. Как ураган, вырвавшийся из своего эпицентра.

Высокий. Грузный. Лет шестидесяти, но все еще крепкий, мощный. Седые, коротко стриженные волосы. Лицо – багровое, почти свекольное от ярости. Глаза – красные, воспаленные, безумные.

Рубашка на нем была расстегнута, дорогой шелковый галстук сорван и болтался на шее, как удавка. На подбородке – щетина, на щеке – свежая, кровоточащая царапина. Граф Минеев.

Граф замер, увидев нас. Его взгляд – бешеный, почти нечеловеческий – метнулся от Мышкина к Кобрук. И остановился на мне.

– Вы, – прорычал он.

Голос был низким, хриплым. Как рык раненого, загнанного в угол зверя.

– Муромские.

Кобрук открыла было рот – что-то сказать, объяснить, попытаться успокоить.

Не успела.

– УБИЙЦЫ!!!

Крик ударил по ушам с силой взрывной волны. Эхо прокатилось по длинному коридору, отразилось от стен, вернулось.

– Вам мало⁈ – граф сделал шаг вперед. Охранники мгновенно расступились, пропуская его. – Вам мало того, что ваш коновал угробил мою жену⁈ Вы еще смеете являться сюда⁈

– Ваше сиятельство, – Мышкин шагнул вперед, подняв руки в примирительном жесте. – Позвольте объяснить…

– МОЛЧАТЬ!!!

Граф ткнул в него пальцем. Толстым, унизанным массивным перстнем с гербом.

– Ты! Инквизитор! Ты должен был посадить этого мясника! Запереть его в самой глубокой, самой темной яме! А вместо этого – что⁈ Ты водишь сюда его дружков⁈

– Мы просто хотим…

– Я знаю, чего вы хотите! – граф обвел нас бешеным, налитым кровью взглядом. – Спасти своего убийцу! Отмазать! Найти какую-нибудь юридическую лазейку!

Он сделал еще шаг. Потом еще. Я стоял неподвижно. Смотрел ему прямо в глаза.

Я видел не просто гнев. Я видел боль. Дикую, первобытную боль человека, чей мир рухнул. Который потерял самое дорогое. И которому нужен был виновный. Любой.

И Ерасов умело подсунул ему этого виновного. Шаповалова. Нас. Это была не ненависть. Это было горе, вывернутое наизнанку и превратившееся в чистую ярость.

– Вон отсюда, – прошипел граф. – Все. Немедленно.

– Ваше сиятельство…

– Я сказал – ВОН!

Он резко взмахнул рукой.

– Если кто-то из вас, муромских, переступит этот порог – я прикажу стрелять!

Двое амбалов за его спиной синхронно, как по команде, положили руки на кобуры.

– Пойдем отсюда, Корнелий Фомич, – громко сказал я Мышкину. – Его сиятельство хочет убить свою жену, не будем ему в этом мешать. Пускай потом полиция разбирается с ним. Потому что на вскрытии выяснится, что его супругу можно было спасти.

Сергей Карелин, Александр Лиманский
Лекарь Империи 11

Глава 1

Здание Владимирской Инквизиции

Камера была маленькой.

Три шага в длину. Два в ширину. Игорь Степанович Шаповалов знал это точно – он измерил её в первый же час. Ходил от стены к стене, считая шаги, пока стражник не рявкнул через решётку: «Сядь и не мельтеши!»

Он сел.

С тех пор прошла вечность.

Каменные стены. Каменный пол. Каменный потолок. И холод. Не зимний, не морозный – другой. Сырой, липкий, въедающийся в кожу и кости, как инфекция. Холод, от которого не спасало тонкое казённое одеяло. Холод, который поселился внутри и не собирался уходить.

Шаповалов сидел на жёсткой койке – доски, обтянутые дерюгой, ни намёка на матрас. Обхватил голову руками. Вцепился пальцами в волосы.

Сколько он здесь? Неделю? Две? Какая разница. Время здесь – просто еще одна форма пытки. Оно не идет вперед, оно давит сверху.

Магический кристалл под потолком светил ровным, мертвенным светом. Всегда одинаково. Днём, ночью, утром, вечером – без разницы. Тусклое жёлтое сияние, от которого болели глаза, но которого не хватало, чтобы читать. Не то чтобы ему давали что-то читать.

Время потеряло смысл. Остались только стены. Холод. И мысли. Мысли, которые не давали покоя. Которые крутились в голове, как белка в колесе. Снова и снова. По кругу. Без остановки.

Кап.

Где-то капала вода. Мерно. Ритмично. Неумолимо.

Кап. Кап. Кап.

Как метроном. Как часы. Как сердцебиение умирающего пациента на мониторе.

Кап.

Шаповалов сжал виски сильнее. Ногти впились в кожу. Боль была хорошей. Настоящей. Она отвлекала от того, что творилось внутри.

Мишка.

Лицо сына встало перед глазами. Бледное, измождённое, с синевой под глазами. С потрескавшимися губами. С тонкой, почти прозрачной кожей, под которой проступали вены.

Таким он видел его в последний раз. Еще дома. Когда они прощались перед его командировкой в Владимир.

Своего сына. Своего Мишку. Шестилетнего мальчика, который ещё недавно бегал по двору, гонял мяч, смеялся так громко, что соседи жаловались. А потом – стекляшка. Проклятая, беспощадная стекляшка.

Хирург. Спаситель. Мастер-целитель. Все это шелуха. Пустые слова. Перед болезнью собственного сына он был никем. Просто испуганным отцом, который ничем не мог помочь.

А потом был звонок.

Голос Ильи в трубке – хриплый, усталый, но с такими нотками, которые Шаповалов узнал бы из тысячи. Нотки победы. Нотки облегчения. Нотки лекаря, который выиграл битву со смертью.

«Игорь Степанович. Мишка выкарабкался. Антидот сработал. Он будет жить».

Он будет жить. Три слова. Три простых слова.

Шаповалов помнил, как стоял в коридоре Владимирской больницы, прижав телефон к уху. Как ноги подкосились, и он привалился к стене. Как слёзы потекли по щекам – сами собой, без спроса.

Он плакал. Взрослый мужчина, хирург с двадцатилетним стажем, плакал как ребёнок посреди больничного коридора. И ему было плевать, что медсёстры смотрят. Что санитары оборачиваются. Что кто-то шепчется за спиной.

Мишка будет жить.Это должен был быть самый счастливый момент в его жизни.

И он был. Ненадолго, но был.

А потом в конце коридора появились люди в чёрных мундирах. С гербами Инквизиции на рукавах. С холодными, пустыми глазами.

«Игорь Степанович Шаповалов? Вы задержаны по обвинению в преступной халатности, повлёкшей тяжкие последствия для здоровья пациента. Пройдёмте».

И счастье закончилось.

Кап. Кап. Кап.

Мишка жив. Илья его спас. Антидот сработал.

А он, Игорь Шаповалов, отец и хирург, сидит в камере. Смотрит на каменные стены. Слушает, как капает вода. И не может – не может! – обнять своего сына.

Не может быть рядом, когда Мишка откроет глаза. Не может держать его за руку, когда ему будет страшно. Не может читать ему сказки на ночь, пока он выздоравливает. Не может ничего.

Шаповалов застонал сквозь зубы. Тихо, глухо, чтобы стражник не услышал. Алёна. Ещё одно имя. Ещё одно лицо. Ещё одна рана.

Когда ему сообщили – сухо, казённо, между делом, как сообщают о погоде или о расписании допросов – он не сразу понял.

«Ваша супруга госпитализирована. Острое нарушение мозгового кровообращения. Состояние тяжёлое».

Инсульт. Алёна.

Его Алёна. Сильная, несгибаемая, железная женщина, которая держала семью на плаву все эти годы. Которая работала, пока он оперировал. Которая воспитывала Мишку, пока он дежурил сутками. Которая улыбалась, даже когда было невыносимо.

Она сломалась. Не выдержала. А он был не рядом. Он сидел в камере, пока его собственная жена рухнула под тяжестью всего этого. Вина. Всепоглощающая, липкая, как этот тюремный холод. Его вина.

Сломалась, потому что Мишка умирал, а она была одна. Сломалась, потому что он, её муж, был здесь, во Владимире. Сломалась под тяжестью страха за сына. Под тяжестью неизвестности. Под тяжестью одиночества.

И он снова – снова! – не может быть рядом. Не может держать её руку.

Не может говорить с ней. Не может даже узнать, как она себя чувствует.

Кап.

В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, мерные, как удары молота. Стражник. Каждые полчаса – или час? или два? – он проходил мимо камеры. Заглядывал в зарешёченное окошко. Убеждался, что заключённый на месте.

Словно Шаповалов мог куда-то деться.

Шаги приблизились. Остановились. Лицо в окошке – грубое, равнодушное, с оспинами на щеках. Пауза. Шаги удалились.

Снова тишина. Снова капли. Снова мысли.

Минеева.

Шаповалов разжал пальцы, уронил руки на колени. Уставился в стену. Его разум, не в силах больше выносить эмоциональную боль, сбежал в единственное безопасное место. В операционную.

Он прокручивал эту операцию в голове сотни раз. Тысячи раз. Каждый разрез. Каждое движение инструмента. Каждую секунду. Пациентка на столе. Общий наркоз. Маленький разрез. Камера показывает чёткую картинку.

Он помнил, как аккуратно выделял все. Как следил за каждым сосудом, за каждым нервом. Идеально. Безупречно. Одна из лучших его операций. Он был горд за нее. Кровопотеря – сто двадцать миллилитров. Время – час сорок. Никаких осложнений. А потом…. Почки. Креатинин до четырёхсот. Анурия. Кишечник. Мелена. Литр крови.

Связи не было. Анатомически невозможно. Физиологически абсурдно. Почки – в забрюшинном пространстве. Грудь – отдельная полость. Он не мог их повредить. Впрочем он это уже узнал после ареста. Но как это доказать?

Факт оставался фактом. До его операции Анна Минеева ходила. После – лежала на диализе. И Ерасов это знал.

Шаповалов скрипнул зубами.

Ерасов. Долбаный интриган. Змея в белом халате. Он не возражал. Он ждал. Как паук. Любого осложнения. Любой случайности. Чтобы нанести удар. Три экспертизы. Три заключения от карманных профессоров. Три печати, три подписи, три приговора.

Против его слова. Против слова хирурга из провинциального Мурома, который посмел показать, что методы великого Ерасова устарели. Шаповалов уронил голову. Закрыл глаза.

Где-то там, за стенами, за решётками, за стражниками – его сын учился заново жить. Его жена лежала, глядя в пустоту. Его пациентка умирала от чего-то, что он не мог понять.

А он сидел здесь. Бессильный. Бесполезный. Сломанный.

Кап. Кап. Кап.

Владимирская областная больница

Мой голос прозвучал странно в этом хаосе. Ровный. Спокойный. Почти равнодушный.

Все замерли. Даже граф. Он ожидал криков в ответ. Оправданий. Угроз. Он готовился к битве. Он не ожидал отступления.

– Мы здесь лишние, – продолжил я, обращаясь к Мышкину, но достаточно громко, чтобы слышали все. Каждое слово – чёткое, весомое, падающее в тишину, как камень в воду. – Его сиятельство, очевидно, больше озабочен наказанием невиновных, нежели спасением собственной жены.

Граф дёрнулся. Словно от удара. Словно от пощёчины.

Я не остановился.

– Он уже вынес ей приговор. Решил, что она обречена. Что помочь ей нельзя. Что остаётся только искать виноватых.

Я повернулся к Кобрук и Мышкину. Сделал шаг к выходу.

– Не будем мешать ему в этом убеждении. Пойдёмте. Пускай потом Инквизиция разбирается, почему граф Минеев сознательно отказался от медицинской помощи, которая могла бы спасти его супругу.

Контрольный выстрел. Теперь мяч на его стороне. Я дал ему выбор: остаться правым и потерять жену, или проглотить обиду и получить шанс. Посмотрим, что для него важнее: его гордость или ее жизнь.

Тишина.

Я чувствовал на себе взгляды. Мышкин смотрел на меня с недоумением. Кобрук – с ужасом, её лицо побледнело. Охранники переглядывались, не понимая, что происходит.

А граф… Граф стоял неподвижно. И я видел, как багровый цвет его лица медленно – очень медленно – сменяется мертвенной бледностью. Рот открылся. Закрылся. Снова открылся. Он хотел что-то крикнуть. Я видел это по напряжённым жилам на шее. Но слова застряли в горле. Я ударил туда, куда он не ждал. Не по его гордости. Не по его власти. По его любви.

– Вот это ход конем, двуногий! Прямо по яйцам! – восхищенно присвистнул Фырк. – Ставлю свой последний астральный орех, что этот надутый пузырь сейчас сдуется!

Я перегрузил его систему. Вызвал когнитивный диссонанс. Его мозг, работавший в режиме «атака», получил несовместимую с этой программой информацию. Сейчас произойдет перезагрузка. Либо он взорвется окончательно, либо… сломается.

Я ведь не спорил с ним. Просто показал ему зеркало. И то, что он там увидел, ему очень не понравилось. Потому что под всей этой яростью, под всей жаждой мести, под всем безумием – граф Минеев хотел только одного. Чтобы его жена жила.

– Ты… – прохрипел граф.

Но договорить не успел.

Из-за угла коридора появилась ещё одна фигура.

– Ваше сиятельство!

Голос был масляным. Обеспокоенным. Профессионально-заботливым.

– Я услышал крики. Что-то случилось? Вам плохо?

Я обернулся. И увидел его. Магистр Ерасов.

Высокий – выше меня на полголовы. Сухощавый, почти тощий, но с какой-то жилистой, неприятной силой в движениях. Лицо узкое, вытянутое, с острыми скулами и тонким носом. Губы – две бледные полоски, сжатые в вечном выражении лёгкого презрения. И глаза – холодные. Серые. Рыбьи. Глаза человека, который смотрит на мир как на шахматную доску. И видит в людях только фигуры.

Мой внутренний диагност заработал на автомате: признаки хронического стресса отсутствуют. Пульс, я уверен, не выше семидесяти. Походка уверенная. Мимика контролируемая. Социопатический тип личности с нарциссическими чертами. Опасен. Очень опасен.

Костюм – дорогой, явно не на больничную зарплату. Тёмно-синий, идеально сидящий. Галстук – шёлковый. Запонки – золотые, с гербами.

Он шёл к нам с видом хозяина положения. Уверенная походка. Приподнятый подбородок. Лёгкая снисходительная улыбка на тонких губах. Человек, привыкший всегда быть правым.

Потом он увидел меня. И улыбка стала шире.

– А, – протянул он, и в голосе появились нотки брезгливого превосходства. – Так вот в чём дело.

Он остановился рядом с графом. Положил руку ему на плечо – покровительственный, доверительный жест. Как отец с неразумным ребёнком.

– Не слушайте этих людей, граф.

Он кивнул в нашу сторону. Небрежно. Пренебрежительно.

– Это Разумовский. Тот ещё персонаж. Выскочка из Мурома, который возомнил себя светилом медицины.

Он посмотрел на меня. Прямо в глаза. И в его взгляде было что-то… змеиное. Холодное. Расчётливое.

Интересная тактика. Прямая дискредитация. Он не спорит с моими словами и не пытается уничтожить мой авторитет. Классика. Но он совершает одну ошибку – он думает, что говорит с графом. А на самом деле он говорит со мной.

– Правая рука убийцы Шаповалова. Его подельник и соучастник. Неудивительно, что он явился сюда – пытается выгородить своего дружка. Спасти его от заслуженного наказания.

– Ах ты крыса! – зашипел в моей голове Фырк. – Ах ты гадина подколодная! Двуногий, дай я ему глаза выцарапаю! Ну пожалуйста! Один глазик! Маленький!

Я не ответил. Я смотрел на графа. И видел, как что-то меняется в его лице.

– Стоп, – сказал Минеев.

Голос был хриплым. Слабым после крика. Но в нём появилось что-то новое. Не ярость. Не боль. Что-то похожее на… фокус. Как будто взгляд, блуждавший в тумане безумия, вдруг нашёл точку опоры.

– Как ты сказал?

Ерасов удивлённо моргнул.

– Я сказал, что это Разумовский. Провинциальный выскочка, который…

– Разумовский, – повторил граф медленно. Он смотрел на меня. И я видел, как шестерёнки крутятся в его голове.

Вот оно. Его главный просчет. Ерасов думает, что мое имя – это клеймо позора, связь с «убийцей» Шаповаловым. А для графа, для его круга, мое имя – это уже бренд. Легенда. Последняя надежда.

– Разумовский… – пробормотал он себе под нос. – Тот самый… что спас сына Ушакова… Фон Штальберг… диагностический центр…

Его глаза расширились.

– Молодой граф Беляев, которого все уже похоронили…

Он резко повернулся ко мне.

– Это вы? Вы – тот самый Разумовский?

Вот оно. Сработало. Репутация – странная штука. Ты можешь быть гением или шарлатаном, но если о тебе говорят в определённых кругах, если твоё имя передают из уст в уста… тогда ты становишься легендой. А с легендами не спорят.

– Это вы спасли мальчика Ушаковых? – требовательно спросил граф. – На приеме у фон Штальберга…

– Я, – ответил я спокойно.

– И диагноз барону фон Штальбергу – тоже вы? Опухоль, которую никто не видел?

– Было дело.

Граф замер. Смотрел на меня. И я видел, как в его глазах борются две силы. Ярость – слепая, требующая крови. И надежда – робкая, отчаянная, цепляющаяся за соломинку. А потом он развернулся к Ерасову. И я увидел, как меняется объект его гнева.

Перенаправление агрессии. Идеально. Теперь он не мой враг. Он мой… союзник. Разъяренный, непредсказуемый, но союзник.

– Ты… – прошипел граф.

Ерасов отступил на шаг. Улыбка сползла с его лица, как маска.

– Ваше сиятельство?

– Так это ты, старый интриган, мне голову заморочил⁈

Голос графа набирал силу с каждым словом.

– Ты со своими профессорами и экспертизами совсем меня замучал. У меня и из головы вылетело. Есть же Разумовский! Точно!

– Граф, я не понимаю, о чём вы…

– Я из-за тебя чуть не прогнал единственного лекаря в Империи, который творит чудеса!!!

Он рванулся ко мне. Схватил за рукав – резко, сильно, как утопающий хватается за спасательный круг.

– Разумовский! Вы должны… Вы обязаны… Пойдёмте! Немедленно! Посмотрите, что с моей женой!

Он уже разворачивался. Уже тянул меня к дверям реанимации. Уверенный, что я пойду. Уверенный, что любой пойдёт за ним – он граф, он приказывает, и люди подчиняются.

Маятник качнулся в другую сторону. Из врага он превратился в просителя. Но правила игры теперь устанавливаю я. Я мягко, но твёрдо высвободил свой рукав.И остался на месте.

Граф сделал несколько шагов к двери. Потом понял, что за ним не идут. Остановился. Ошарашенно обернулся.

– Разумовский?

В его голосе было недоумение. Почти детское. Он просто не мог обработать ситуацию, в которой кто-то осмелился не подчиниться его порыву.

– Почему вы не идёте?

– Сначала вы извинитесь.

Мой голос был тихим. Но в звенящей тишине коридора он прозвучал как удар колокола.

Граф замер.

– Что⁈

– Вы только что публично назвали моих коллег дружками убийцы.

Я кивнул в сторону Кобрук и Мышкина. Оба смотрели на меня – она с ужасом, он с изумлением.