Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 108 (всего у книги 343 страниц)

Снуур взял конверт, открыл, вынул фотографии. Внимательно рассмотрел, тщательно вглядываясь в изображение лежащего навзничь человека. Удовлетворенно кивнул, убрал снимки во внутренний карман.

– Хорошо. Деньги получите завтра.

Он поднялся, собираясь уйти, но в этот момент из-за соседнего столика поднялись двое, у входа встали еще двое. Снуур обернулся, но дорога была перекрыта. Оглянулся на Шульца, но тот сделал вид, что ничего особенного не происходит.

– Господин Снуур, – раздался голос позади дипломата. – Вы задержаны органами государственной безопасности СССР.

– В чем дело? Я шведский дипломат! – запротестовал тот.

– Ваш протест будет учтен только после того, как вы дадите исчерпывающие объяснения по поводу фотографий, которые вам передал этот гражданин, – сказал Кривцов. – Спасибо.

Оперативники вывели Снуура и Шульца через черный ход. Через десять минут оба были доставлены на Лубянку. Туда же вызвали ответственного сотрудника НКИД, чтобы официально уведомить о задержании иностранного дипломатического сотрудника.

Фленсбург, штаб-квартира Дёница. 19 ноября 1941 года.

Туман над Балтикой был плотным, как вата. Он скрывал очертания города, причалов, крыш. В такую погоду немецкие зенитчики не ждали налета. Все-таки формально наступил мир. Поэтому не знали командиры батарей, следует стрелять или нет?

Первыми из серой пелены вывалились «Илы». Они шли на бреющем, почти над самыми крышами. Сработал рефлекс и некоторые из зениток все же открыли огонь, но беспорядочно, наугад. Штурмовики ответили – двумя парами ракет по позициям батарей.

Взрывы взметнули воду в гавани, осколки посыпались на набережную. Следом, снижаясь, шли «Ли-2» с десантом. Их было десять. Из них, в предрассветных сумерках, один за другим высыпались десантники в белых маскировочных халатах, в тумане их почти не было видно.

Они приземлялись прямо на улицах города, на площади у ратуши, на крышах портовых складов. Сразу же после приземления, десантники, собравшись в группы, начали выдвигаться к заданным объектам.

Город просыпался в панике. Жители, выглядывая из окон, видели белые фигуры, бегущие по улицам, и не сразу понимали, что это – не немцы. Патрули вермахта, не ожидавшие атаки, были блокированы в казармах.

Охрана штаба, около сорока человек, попыталась организовать оборону, но была подавлена автоматным огнем с двух сторон. Две гранаты, брошенные в окна, вынудили их сдаться. Фрицы привычно выбросили белые флаги.

В итоге, через полчаса после высадки генерал-майор Жадов вошел в здание, где находилась штаб-квартира правительства «Демократической Германии». Все этажи были уже под контролем его бойцов. Он поднялся на второй этаж, вошел в просторную комнату.

Здесь за длинным столом сидело несколько человек. Возглавлял эту компанию рейхспрезидент гросс-адмирал Дёниц. Рядом с ним восседали командующий войсками переходного периода генерал-полковник Йодль, министр Шпеер и партайгеноссе Борман.

– Господа, – обратился к ним командир 4-го десантного корпуса, – по приказу командования оккупационных сил Красной Армии вы арестованы.

Рейхспрезидент поднялся, уперся кулаками в столешницу.

– Выражаю самый решительный протест, – заявил он. – Мы подписали капитуляцию. Наши полномочия признаны вашими союзниками.

– Ваши полномочия не признанны советским правительством, – возразил Жадов, – что касается условий капитуляции, то вы сами нарушили их, передав остатки вермахта под командование британских офицеров.

– Это было необходимо для сохранения порядка.

– Порядок будет восстановлен советскими войсками. Собирайтесь. Самолет ждет.

Дёниц не стал спорить. Он кивнул Йодлю, который уже поднялся, собирая бумаги. Остальные тоже поднялись, понимая, что возражать этому русскому генералу не только бесполезно, но и опасно. Игра в «Демократическую Германию» завершилась.

– Мы готовы, – сказал гросс-адмирал.

Через час всех арестованных, включая Германа Геринга, сидевшего под домашним арестом, доставили на аэродром, который уже контролировался десантниками. Там их уже ждал специальный борт. Оставшиеся силы десанта взяли под охрану город, до подхода основных сил РККА.

Берлин, штаб Западного фронта, 19 ноября 1941 года.

– Дёниц и прочие арестованы. Правительство отправлено в Берлин, – прочитал мне Маландин радиограмму.

– Хорошо, – ответил я. – Прилетят, разместите их с комфортом, в соответствии с положением. Не хочу, что западные газеты писали о жестоком обращении с военнопленными.

– Отдельные камеры? – уточнил начштаба.

– Скорее – гостиничные номера. И обеспечьте их питанием, книгами, письменными принадлежностями. Пусть знают, что мы не звери.

– Есть, товарищ командующий.

Маландин вышел. Я закурил, глядя в окно. Берлин лежал в руинах, но жизнь уже возвращалась в него. На улицах появлялись люди, открывались лавки, работали водопроводные колонки.

Через час в штаб доставили арестованных. Я вышел в коридор, чтобы встретить их. Дёниц шел первым. Он был в адмиральском кителе при всех регалиях. За ним шагал Йодль, опустив голову.

Шпеер и Борман, а особенно Геринг, выглядели еще хуже. Понимали, гниды, что в отличие от вояк, им придется отвечать за преступления перед целыми народами. Вместе с подохшими или сбежавшими Гитлером и Гиммлером, эти господа были лично виновны в развязанной мировой бойне.

– Господа, – обратился я к ним через переводчика. – Вы будете размещены в отдельных номерах гостиницы. Вам предоставят все необходимое. До суда.

– Благодарю вас, господин Маршал, – ответил за всех бывший рейхспрезидент.

– Не за что, – отмахнулся я. – В отличие от вас, мы соблюдаем все международные договоренности по обращению с военнопленными. Уведите.

Едва я вернулся в свой кабинет, как мне позвонил Грибник. В эти дни у него было много работы. Вместе с другими сотрудниками народного комиссариата государственной безопасности, он занимался зачисткой города от сотрудников Гестапо, Абвера и СД.

– Товарищ Маршал, – сказал начальник особого оперативного отдела, – есть агентурные сведения по местонахождению Геббельса.

Глава 16

Йозеф Геббельс, маленький, хромой демон, который годами лил яд в уши немецкого народа, разжигая ненависть к русским, евреям, цыганам, ко всем, кто не подходил под нацистское определение «арийской расы».

Он был одним из тех, кто превратил Германию в сумасшедший дом, из которого потом вырвалась война. Понятно, что Гитлер, Гиммлер, Геринг и Борман были покрупнее, но первые два либо сдохли, либо сдриснули, а второй и третий сидят сейчас в «нумерах» и трясутся.

– Где он? – спросил я.

– По агентурным данным, Геббельс скрывается в бункере на окраине Потсдама. С ним семья и несколько охранников, – ответил Грибник.

Я кивнул. Если мы возьмем эту брехливую обезьянку живой, у нас будет возможность допросить ее и предать суду, ибо эта хитрая тварь опасна в качестве идейного вдохновителя для таких же недобитков, и оставлять ее на свободе было недопустимо.

– Что за бункер? – уточнил я.

– По нашим данным, он встроен в систему старых подземных коммуникаций, – ответил майор госбезопасности. – Охрана небольшая, но хорошо вооружена. Возможно, у них есть и припасы, чтобы удерживать оборону в течение нескольких дней. Надо брать быстро.

– Организуйте операцию, – приказал я. – Используйте штурмовую группу. Задача – взять Геббельса живым. Если не удастся… Не нужно, чтобы об этом знали. Не хватало еще, чтобы эта гадина стала мучеником.

– Есть, товарищ командующий.

Берлин – Потсдам. 19 ноября 1941 года.

Грибник вышел из кабинета Маршала, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре его уже ждал старший лейтенант Белов, командир штурмового отряда особого отдела, тот самый, что захватил Канариса и Мюллера в Гердауэне.

– Белов, – сказал ему майор госбезопасности, – собирайте группу. Нужно человек пятьдесят из штурмовиков. Причем, самые лучшие. Через час выезжаем.

– Есть, товарищ майор государственной безопасности.

Через пятьдесят минут у черного хода штаба стояли две машины – бронированный «Додж» и грузовик с брезентовым тентом, в кузове которого расположились с полсотни вооруженных бойцов в пятнистых комбинезонах, бронежилетах и касках.

Все они брали штурмом Варшаву, Лодзь и Берлин, участвовали в захвате бывших главарей Абвера и Гестапо, а также, входили в состав жадовского десанта, который арестовал «правительство» Дёница. Грибник сел в «Додик», Белов устроился за рулем.

– Потсдам, – сказал начальник особого оперативного отдела. – Недлиц-штрассе, Людендорфские казармы.

Старший лейтенант нажал на газ и «Додж» покатил по расчищенным военнопленными улицам немецкой столицы. Потсдам пострадал меньше, чем Берлин и потому здесь мирная жизнь возродилась быстрее. Тем больше внимания привлекли две военных машины.

– Сколько там их на месте, товарищ майор госбезопасности? – спросил Белов.

– Охрана – до десяти человек, но могут быть разные сюрпризы. Главное взять Геббельса живым. Он должен предстать перед судом.

Бункер располагался под одним из зданий Людендорфских казарм. Сотрудники особого оперативного отдела заранее разведали все коммуникации. И как только начался штурм, первым делом были подорваны вентиляция, водоснабжение и канализация.

Старший лейтенант дал сигнал. Бойцы бесшумно окружили все входы и выходы, ожидая, что засевшие в бункере сами полезут наружу. Не полезли. Тогда Грибник приказал взорвать запертые изнутри двери.

– Пошли, – скомандовал он, когда взрывы вынесли железные двери, ведущие в подвалы.

Штурмовики ворвались внутрь и двинулись вниз по узкой лестнице. На первой площадке сразу же повязали двоих охранников, оглушенных взрывом. За ними оказался коридор, перекрытый еще одной, обитой железом, дверью.

– Ломайте, – приказал майор госбезопасности.

Сапер подложил под дверь небольшой заряд, поджег бикфордов шнур. Через три секунды дверь была сорвана с петель. Изнутри сразу же раздались автоматные очереди. Охрана открыла огонь. Сопротивлялась она не долго.

Бойцы Белова, проникшие через запасной вход, открыли огонь с тыла и эсэсовские автоматчики предпочли задрать лапы. Грибник схватил их командира, белобрысого юнца в мундире гауптшарфюрера, за грудки. Спросил:

– Wo ist Goebbels?

Тот молча указал на неприметную дверь в дальнем углу. Белов мотнул головой и шестеро бойцов бросились туда. Раздался выстрел. Один единственный. Потом раздался мат. Начальник особого оперативного отдела проследовал на звук.

За дверью оказалась небольшая комната, заставленная ящиками и освещенная керосиновой лампой на столе. Бойцы завернули за спину локти бледному трясущемуся человечку. На полу валялся «Вальтер» и гильза. У стенки жалась женщина с шестью детьми.

– В себя стрелял, товарищ майор государственной безопасности, – сказал старший лейтенант, – но промахнулся.

– Josef Goebbels? – осведомился Грибник и когда тот кивнул, добавил: – Sie sind verhaftet.

Геббельса отпустили. Он попытался что-то сказать, но голос его сорвался. Посмотрел на жену, детей, потом снова на арестовавшего его советского офицера. Постепенно к его лицу снова прихлынула кровь.

– Что будет с моей семьей, господин офицер? – спросил бывший министр пропаганды на ломаном русском.

– С детьми и женщинами мы не воююем, – ответил майор госбезопасности СССР.

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 20 ноября 1941 года.

Черчилль, еще не успевший покинуть советскую столицу, сидел в кресле напротив лакированного стола, насупившись, с сигарой в руке. Он не курил, мял ее в толстых пальцах, поглядывая на хозяина кабинета. Рядом маячил личный переводчик.

Маршал Сталин держался совершенно спокойно, попыхивая трубочкой. В его взгляде не было ни напряжения, ни торжества – только холодное любопытство по поводу того, с какой целью британский премьер напросился на аудиенцию.

– Господин Сталин, – начал глава британского правительства, и голос его звучал глухо, с металлическими нотками, – я должен выразить решительный протест. Арест правительства рейхспрезидента Дёница – это нарушение всех договоренностей о послевоенном устройстве Германии.

– Каких договоренностей? – переспросил Сталин, и голос его был ровным, почти любезным.

Черчилль замялся, но быстро взял себя в руки.

– После подписания акта о капитуляции, Дёниц был признан законным главой германского государства. Его правительство должно было существовать до момента создания постоянных органов власти.

– Должно было, – повторил Генеральный секретарь ЦК ВКП (б), – но Дёниц нарушил условия капитуляции. Он передал остатки вооруженных сил Германии под командование Великобритании. Это было сделано без согласования с Советским Союзом.

– Это временная мера! – воскликнул Черчилль. – Мы стремились сохранить порядок, предотвратить хаос, не допустить…

– Хаос? – перебил Сталин. – Вы хотите сохранить немецкую армию, чтобы впоследствие использовать ее против нас. Это вы называете порядком?

Британский премьер-министр побагровел, сжал сигару так, что та переломилась.

– Я протестую против такого рода подозрений!

– Протестуйте, – ответил вождь советского народа, и в голосе его впервые мелькнуло раздражение. – Однако факт остается фактом. Вы нарушили соглашение. Вы пытались сохранить военный потенциал Германии, чтобы ослабить позиции Советского Союза в Европе.

– Мы действовали в интересах стабильности!

– А мы – в интересах справедливости, – сказал Сталин. – СССР потерял многих советских граждан в борьбе с гитлеризмом. Мы выиграли эту войну. И мы будем устанавливать порядок там, где он нарушен.

Британский премьер поднялся, опершись руками о стол.

– Это неприемлемо, господин Генеральный секретарь! Мы будем требовать международного расследования!

– Требуйте, – ответил хозяин страны, тоже поднимаясь, – но не забывайте, господин премьер-министр, что наши, а не ваши войска стоят в Европе.

Черчилль перевел дыхание, поправил пиджак.

– Это еще не конец разговора, господин Сталин. Мы еще вернемся к этому вопросу.

– Возвращайтесь, – отмахнулся тот, – когда будете готовы к честному разговору.

Он не протянул руки для прощания. Глава британского правительства поклонился, развернулся и направился к двери. Его шаги гулко отдавались в кабинете. Вождь проводил его насмешливым взглядом. Английский бульдог погавкал, но укусить побоялся.

Шлезвиг-Гольштейн, окрестности Киля – Любек. 20 ноября 1941 года.

Колонна 47-й армии генерала армии Лелюшенко вышла к Кильскому заливу на рассвете. Танки, самоходки, грузовики с пехотой двигались по узким сельским дорогам, наводя через реки переправы, так как мосты были разрушены.

Сопротивления немцы почти не оказывали – их части, деморализованные капитуляцией, ждали прибытия британского командования, но вместо долгожданых англичан приходили русские, которые не церемонились, если по ним открывали огонь.

Лелюшенко сидел в штабной машине, сверяясь с картой. Киль был впереди, его портовые сооружения виднелись в дымке. За ними – Любек, Фленсбург и все побережье Балтики. Если он перекроет эти порты, британцы не смогут высадить свои войска.

– Товарищ генерал армии, – обратился к нему радист, – командир передового отряда докладывает, что у шоссе на Киль перехвачен военный автомобиль. В нем три человека, судя по униформе, британцы. Требуют пропустить их к немецким частям.

Лелюшенко усмехнулся.

– Передайте, пусть ждут. Подъеду, разберемся.

Через полчаса его машина остановилась у блокпоста, где уже стоял британский «Humber 'Box». Возле него курили три офицера, в британской военной форме, при орденах, с аккуратными усами и ледяными взглядами.

Командующий 47-й армии вышел из машины и направился к ним, в сопровождении переводчика и охраны. Увидев русского генерала, они вытянулись, приложил растопыренные пятерни к козырькам фуражек. Старший по званию заговорил, обращаясь к Лелюшенко:

– Это полковник Соммерсет, – перевел лейтенант-переводчик. – Спрашивает, с кем имеет честь встретиться?

– Ответьте ему, – сказал генерал армии.

– Генерал Лелюшенко, – начал лейтенант переводить слова британского полковника. – Это британская военная миссия. У них предписание принять командование над немецкими частями, расквартированными в этом районе. Просит обеспечить им беспрепятственный проезд.

Командующий 47-й армией извлек коробку «Казбека», достал из нее папиросу, неторопливо закурил. Выпустил струю дыма, посмотрел на низкое, затянутое тучами небо, потом снова на британского полковника, спросил:

– От кого именно получено это предписание?

– От правительства его величества.

– Правительство его величества, – сказал Лелюшенко, – не имеет полномочий распоряжаться на территории, занятой советскими войсками. Мы действуем по приказу командующего Оккупационными силами РККА, Маршала Жукова.

– Но ведь нашими странами подписан договор о послевоенном мире! – возразил Соммерсет. – Судьбу Германии теперь решает международное сообщество!

– Прежде всего, судьбу Германии решает советский народ, – не согласился Лелюшенко, – и уж никак не ваше правительство. Маршал Жуков приказал разоружить все части вермахта до прибытия британского командования. Мы выполняем приказ.

– Это нарушение договоренностей!

– Это обеспечение безопасности, – ответил командующий 47-й армией, выбрасывая окурок. – Я не могу пропустить вас. Обратитесь в штаб Оккупационных сил в Берлине. До свидания.

Он повернулся и направился к машине. Британцы остались стоять у своего неуклюжего автомобиля. Полковник армии его величества хотел еще что-то сказать, но передумал. Только стиснул зубы. Лелюшенко сел в машину.

– Продолжаем движение, – приказал он и добавил, обращаясь к своему начальнику штаба: – Нужно как можно скорее занять порт, Андрей Алексеевич, и блокировать немецкие части.

История повторилась с командаром 16-й армии, которая заняла портовые сооружения Любека. Немецкий гарнизон, около двух тысяч человек, сложил оружие без боя. Командующий гарнизоном, пожилой полковник вермахта, вышел с белым флагом.

– Приказываю сдать оружие, – передал ему переводчик Лукина.

Полковник кивнул и отдал приказ. Вытянувшись в очередь, солдаты начали складывать винтовки, автоматы, ручные пулеметы, подсумки с патронами и гранаты на длинных рукоятях. После чего выстраивались в колонны.

Однако через два часа на катере, судя по флагу, принадлежавшем военно-морскому флоту его величества, в порт прибыли британские эмиссары – капитан и два лейтенанта ВСФ Соединенного королевства. Они требовали, чтобы их пропустили к командованию немецким гарнизоном.

– Извините, сэр, – ответил ему советский комендант, – но мы выполняем приказ командующего Оккупационных сил РККА. Вам запрещен доступ к германским военнослужащим.

Тогда британцы потребовали связи с командованием. Комендант приказал проводить «союзников» в пункт связи. Разговора с Маршалом Жуковым они удостоены не были, получив отрицательный ответ от Маландина, уплыли ни с чем.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 20 ноября 1941 года.

– Товарищ маршал, – обратился ко мне Грибник, – Борман и Геббельс доставлены. Сидят по одиночке в соседних комнатах.

– Введите.

– Кого первым?

– Сначала – Бормана. Геббельса давайте через час.

Начальник особого оперативного отдела, теперь уже не фронта, а Оккупационных сил РККА в Германии, выглянул в приемную и сказал:

– Введите Бормана.

Через минуту в кабинет вошел коренастый, плотный человек с тяжелым взглядом и квадратной челюстью. Мартин Борман, начальник канцелярии НСДАП, тень Гитлера, человек, который знал все тайны нацистской верхушки.

– Садитесь, – сказал я, указав на стул напротив.

Партайгеноссе сел, сложил руки на коленях. Молчал. Я закурил, разглядывая его. В прошлой версии реальности он пропал без вести, и ходили слухи, что его убили наши солдаты. Здесь же он сидел передо мной – живой, хотя и изрядно осунувшийся.

– Господин Борман, – сказал я. – Вы знаете, зачем вы здесь?

– Догадываюсь, – ответил он по-немецки и майор госбезопасности начал переводить. – Вы хотите получить информацию.

– Вы умный человек. Я ценю это, – проговорил я, выпустив дым в потолок. – Где архивы партии? Финансовые документы, тайные счета, списки агентов за рубежом? Где спрятаны ценности, которые вы вывозили из оккупированных стран?

Борман молчал. Я видел, как он просчитывает варианты, взвешивает, что можно сказать, а что лучше скрыть.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – ответил он наконец.

– Лжете, – сказал я спокойно. – Вы – начальник канцелярии нацистской партии. Вы знаете все. Гитлер доверял вам больше, чем кому-либо. Вы прятали его золото, документы, переписку. Если вы не скажете сейчас, скажете позже. Суд учтет добровольное сотрудничество со следствием.

Партайгеноссе еще сильнее побледнел.

– А моя семья… Она в безопасности? – спросил он.

– Мы не мстим семьям нацистских преступников, – сказал я, – остальное зависит от вас.

Борман задумался. Я не торопил его. Он понимал, что выбора у него нет. Война проиграна, союзники далеко, а русские здесь, в Берлине. И не только в Берлине, а по всей Германии.

– Часть архивов вывезена в Баварию, – сказал он глухо, – часть спрятана в Тироле. Счета в швейцарских банках. Я могу сообщить все адреса, номера банковских ячеек, коды к замкам сейфов.

– Хорошо, – ответил я. – Вот вам листок, пишите.

Москва, квартира на улице Грановского. 20 ноября 1941 года.

Александра Диевна уже укладывала дочерей, когда в коридоре загудел репродуктор. Обычно в это время передавали концерты или сводки с фронта, но сегодня голос диктора звучал по особенному торжественно.

Она замерла, прислушиваясь. Девочки, уже устроившиеся в кроватях, притихли. «В последний час… – разнеслось по квартире. – Передаем сообщение Советского Информбюро…»

Она не верила своим ушам. Слова были простыми, сухими, но за ними стояло то, о чем она мечтала все эти долгие месяцы. «…Войска Западного фронта под командованием Маршала Советского Союза Жукова, Георгия Константиновича…»

Александра Диевна прижала руку к груди, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Это о нем, о Георгии… Он там, в Берлине, который взял штурмом. Она не слышала остального – слова слились в один сплошной гул, в котором слышалось только имя мужа.

– Мама? – окликнула ее Элла, младшая дочь, подняв голову с подушки. – Что случилось?

– Война кончилась, доченька, – ответила она, и голос ее дрогнул. – Папа победил. Мы победили.

– Папа приедет? – спросила старшая, Эра, уже стоявшая на кровати.

– Приедет, – сказала Александра Диевна. – Обязательно приедет.

Она подошла к окну. На улице уже собирались люди. Кто-то выбегал в пальто нараспашку, кто-то, не одеваясь, выглядывал из окон. Слышался смех, крики «Ура!», кто-то пытался петь, но голос срывался от волнения.

– Собирайтесь, – сказала она дочерям. – Идем на площадь.

Они оделись быстро, наспех, накинув платки. В прихожей Александра Диевна задержалась на мгновение, глядя отражение в зеркале – не постарела ли. Рассмеялась, выскочила за дверь.

– Слава тебе, Господи, – прошептала она. – Все кончилось.

На улице их подхватила людская волна. Люди шли к площади, обнимались незнакомцы, плакали старухи, смеялись дети. Кто-то нес красный флаг, кто-то размахивал шапкой. Снег хрустел под ногами, но мороз не чувствовался – от тепла тел и эмоций было жарко.

На площади уже собралась огромная толпа. Репродукторы повторяли сообщение, и каждый раз, когда звучали имена Жукова, Ватутина, Рокоссовского и других военачальников, площадь взрывалась ликованием.

– Мама, а папа видит это? – спросила Элла, глядя на небо, где уже гремели первые залпы салюта.

– Видит, доченька, – ответила Александра Диевна. – Он сейчас далеко, но он все видит.

Она подняла голову к небу, где одна за другой вспыхивали разноцветные гроздья салюта. Где-то там, за домами, за лесами, за полями, на земле поверженной Германии, ее муж может быть тоже смотрел на небо и любовался огнями.

Алесандра Диевна обняла дочерей, прижала их к себе, и стояла так, глядя на салют. Вокруг гудела толпа, гремела музыка, кто-то плакал, кто-то плясал. Война закончилась. Начинался мир. И в этом мире у нее был муж, у детей был отец, а у страны – Победа.

– Спасибо тебе, Георгий, – прошептала она. – Спасибо тебе, Родина.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 20 ноября 1941 года.

Я кивнул Грибнику, и Бормана увели. Через час привели Геббельса. Он был даже меньше ростом, чем я ожидал. Худой, с острым лицом и потускневшим взглядом. Трудно было представить, что эта мартышка пудрила мозги миллионам.

– Господин Маршал, – с вызовом сказал министр пропаганды на довольно приличном русском, – вы, наверное, гордитесь своей победой.

– Я горжусь своей армией, своим народом, своей страной, – ответил я. – А вы, господин Геббельс, чем гордитесь?

Тот усмехнулся, но усмешка эта была кривой, нервной, как на карикатуре Кукрыниксов.

– Я горжусь тем, что мы не сдались. Мы сражались до конца.

– Это вы-то сражались до конца? – переспросил я. – Забились, как крыса, в подвал и даже застрелиться не сумели.

Министр пропаганды посмотрел на меня с ненавистью, но промолчал.

– Чтобы вы ни говорили, веры вам нет, – продолжал я. – Вы – мастер лжи. Вы врали немецкому народу, врали миру, врали самим себе. И теперь вы сидите передо мной – живое доказательство того, что ложь не работает.

– Мы проиграли войну, – выдавил он, – но идея бессмертна.

– Идея? – я усмехнулся. – Ваша идея была построена на крови, ненависти, уничтожении миллионов людей. И теперь эта идея мертва. Как мертвы многие из тех, кто верил в нее.

Геббельс опустил голову. Я видел, как дрожат его пальцы.

– Что вы хотите от меня? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы публично признали свою вину, – сказал я. – Признали, что вы сделали с Европой, с Советским Союзом, со своим народом. Это не поможет вам избежать суда, но поможет вашей семье. Жене, детям.

Он вздрогнул, услышав это, спросил:

– Что с ними будет?

– Мы не воюем с женщинами и детьми, как вам уже было сказано, но учитываем готовность нацистских преступников сотрудничать со следствием.

Министр нацистской пропаганды поднял глаза. Теперь в них не было ни намека на фанатизм.

– Я расскажу вам о пропагандистских структурах, – сказал он тихо. – О том, как мы управляли сознанием масс.

– Начинайте, – сказал я.