Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 93 (всего у книги 343 страниц)

– Где остальные? – спросил Грибник.

– Мы собрали около сотни человек, – ответил Збышек. – Все коммунисты и сочувствующие, истинные патриоты, которые хотят, чтобы Польша тоже стала социалистической. Они готовы действовать.

– Передайте им, чтобы не допускали лишней самодеятельности. Ваша задача блокировать квартал, чтобы националисты не ушли.

Збышек кивнул и исчез в подворотне. Грибник повернулся к своему сопровождающему.

– Пан подхорунжий, задача вашей группы выдавить националистов из квартала, отсечь их от немцев.

– Понял, товарищ Ковальский.

– Я с вами. Заходим со стороны костела.

Они двинулись к цели – узкими переулками, через проломы в стенах, по дворам, где все еще слышались выстрелы. Грибник шел впереди, держа в руке «Вальтер». Шляпу пришлось снять и бросить, чтобы не мешала.

Квартал, прилегающий к костелу Святого Креста, был темен и безлюден. Жители попрятались по подвалам. Только на колокольне мерцал огонек – то ли свеча, то ли фонарь. И оттуда, сверху, доносились голоса.

Похоже, боевики из NOW переговаривались, не ожидая нападения. Грибник кинулся к стене, прижался. До колокольни было метров пятьдесят. Заборовски замер справа, его бойцы – слева. Они были готовы.

– Эй вы там, на колокольне! – крикнул Грибник на польском. – Я – майор Ковальский, представитель командования Красной армии. Приказываю сложить оружие.

С колокольни ответили смехом.

– Не ваша здесь власть, пан! – крикнул кто-то. – Польша для поляков!

– Власть здесь у тех, кто освобождает город от немцев, – ответил Грибник. – Вы мешаете сдаче немецев. Если вы не прекратите стрельбу, сюда придут тяжелые танки и будут бить на поражение.

– Пусть попробуют!

Майор повернулся к Заборовски.

– Гранату, – тихо сказал он.

Подхорунжий достал лимонку, вопросительно глянул.

– Под колокольню, – сказал Грибник, – но бросьте так, чтобы только шуму наделать.

Заборовски размахнулся и бросил. Граната упала у входа в костел, взорвалась, осыпав дверь осколками. С колокольни раздались крики, потом выстрелы – пули зацокали по мостовой, не причинив никому вреда.

– Еще раз предупреждаю! – крикнул Грибник. – Следующая граната полетит на колокольню, а потом откроют огонь «КВ-2». Слыхали о таких?

– Не стреляйте! – донеслось сверху. – Мы сдаемся!

Пулемет на колокольне осекся. Первым из костела вышел офицер в польской форме, но без знаков различия. Поднял руки. За ним – еще несколько человек. Следом шагали остальные. Майор госбезопасности насчитал сначала двадцать, потом тридцать боевиков.

– Кто командир? – спросил он.

– Я, – ответил тот, что вышел первым. – Капитан Войцеховский, кличка «Топор». Требую обращения как с военнопленными.

– Кто вы такие, решит народ Польши, – отозвался Грибник, подходя ближе и заглядывая в глаза капитану. – Оружие сложить у стены. Ваши люди останутся под присмотром товарища Заборовски и его бойцов, а вы пойдете со мной.

– Куда? – спросил Войцеховский, побледнев.

– К командующему Западным фронтом. Он решит, что с вами делать.

– Это незаконно! Мы не воюем с Красной армией!

– А с немцами, значит, воюете? – Грибник усмехнулся. – Стреляя им в спину, когда они сдаются? Разве это достойно польского офицера?

Войцеховский опустил голову. Его людей уже обыскивали бойцы из группы подхорунжего. Обысканных они отводили в сторону, укладывали лицом вниз. Несколько боевиков попытались удрать, однако напоролись на людей Збышека.

Одних останавливали предупредительными выстрелами под ноги. Других ловили и приводили в чувство истинно пролетарским способом, расцветив лица панов офицеров фингалами под глазом. Грибник сказал к подошедшему Збышеку:

– Уведите. Думаю, вы, польские коммунисты, сами разберетесь, кто из них враг, а кто просто запутавшийся.

– Пан Ковальский, – Збышек замялся. – Многие у нас спрашивают, что им делать дальше, после того, как вы выбьете немцев? Воевать с вами они не хотят, но и стать предателями Польши не хотят тоже.

– Скажите им, что Красная армия пришла не воевать с поляками. Мы пришли освободить Польшу от Гитлера. После войны пусть сами поляки решают, как жить, но сейчас у нас общий враг. И мы должны бить его вместе.

Збышек кивнул и отошел к своим. Майор госбезопасности посмотрел на часы. До истечения трех часов, данных Блюментритту, оставалось тридцать минут. Стрельба в городе почти утихла.

Изредка раздавались одиночные выстрелы. Видимо, это бойцы польского Сопротивления, придерживающиеся левых политических взглядов, добивали самых упорных националистов, не пожелавших сдаваться.

– Ну что, капитан Войцеховский, готовы объяснить командующему фронта, освободившего уже не только Варшаву, но и несколько других польских городов, почему вы попытались сорвать сдачу немецкого гарнизона?

– А ведь я тебя знаю, пан Грибник!

Глава 17

На восточной окраине Варшавы, там, где разбитые взрывами мин и снарядов городские мостовые переходили в шоссейную дорогу, ведущую к Праге, появились первые колонны сдающихся немцев. Они шагали с поднятыми руками и белыми флагами на палках и тростях.

Впереди шли офицеры. Многие из них были без фуражек, с пустыми кобурами на ремнях. За ними топали усталые, небритые, с красными от кирпичной пыли и пороховых газов глазами, солдаты. На некоторых даже шинелей не было.

Раненых везли на грузовиках и повозках, или несли на самодельных носилках из плащ-палаток. Этих, конвоирующие пленных, красноармейцы сразу заворачивали к палаткам развернутого здесь же медсанбата.

Я стоял на возвышенности, в окружении штабных командиров с Маландиным во главе. За моей спиной замерли в ожидании командующие армиями и командиры дивизий, принимающих капитуляцию противника.

Грибник, только что вернувшийся из города, после подавления неудавшегося мятежа националистов, маячил чуть поодаль, внимательно вглядываясь в лица сдающихся. Выискивал знакомых? Вполне вероятно.

– Товарищ командующий, – доложил Лукин, подойдя ко мне строевым шагом. – Прием пленных начат. Первая колонна – штабная, во главе с командиром немецкого гарнизона пехотным генералом Блюментриттом.

– Давайте его сюда, – коротко ответил я.

«Хорьх» с белым флагом на капоте остановился в сотне метров от нашего НП. Из машины выбрался коренастый, мордатый генерал в безупречно чистом фельдграу. Видать, до последнего сидел в Бельведерском дворце, в мягком креслице, покуда не пришлось сдаваться.

Это и был Гюнтер Блюментритт – начальник штаба фон Бока, принявший командование окруженной группировкой. Завидев меня, он взял под козырек и направился в мою сторону, остановившись только, когда между нами осталось не более десяти шагов.

– Генерал Жуков, – заговорил он по-русски с заметным акцентом. – Приняв ваши условия, я отдал приказ о полной и безоговорочной капитуляции варшавского гарнизона.

– Вы сделали правильный выбор, генерал, – ответил я. – Даже те, кто сомневался в этом, очень скоро поймут, что лучше плен, чем бесславная гибель на руинах нацистского Рейха.

– Я прошу гарантий для раненых и медицинского персонала, господин генерал, – сказал он.

– Гарантия – это безупречное поведение ваших подчиненных, – ответил я.

Блюментритт кивнул. Он понимал, что торговаться в его ситуации по меньшей мере глупо. Он сдал один из самых укрепленных городов в Рейхе, предпочтя жизнь в плену героическому сопротивлению. И фюрер ему этого не простит.

– Прошу принять список частей и подразделений, сдающихся в плен.

Я кивнул Маландину и тот взял у фрица листок с аккуратно напечатанным перечнем. Начштаба мельком просмотрел его и протянул начальнику связи, чтобы тот обеспечил перевод и размножение документа. У всех командиров, принимающих пленных, должна быть копия.

Формальности были соблюдены. Сотрудники особого оперативного отдела фронта занялись приемом генералитета. Высокопоставленные офицеры, поблескивая моноклями и аксельбантами, называли свои имена и звания, снимали регалии и отдавали их особистам.

Первый немецкий батальон, построенный в колонну по четыре, зашагал к нашим позициям. Солдаты клали винтовки и автоматы на обочину, снимали ремни с портупеями. Офицеры отдавали свои «парабеллумы» и «вальтеры».

За первым батальоном потянулся второй, потом третий. Колонны шли непрерывно, и конца им не было видно. Я смотрел на серую реку, текущую на восток, и думал о том, что еще несколько часов назад эти солдаты стреляли в моих бойцов. Да и сейчас стреляли бы.

А теперь они шли с поднятыми руками, и в глазах у них была не ненависть, а усталость, страх и тоска. Боятся, небось, фрицы, что теперь их пошлют убирать снег в Сибири. Правильно боятся. Тем более, что работенка им отыщется и потяжелее уборки снега.

– Восемьдесят тысяч, – тихо сказал начальник особого оперативного отдела. – С ними еще несколько тысяч националистов, которые были взяты коммунистами сегодня утром в разных кварталах города, но это, Георгий Константинович, пока не точные данные.

– Разберутся, кому следует, – отмахнулся я. – Теперь это не наше дело.

– Это не совсем так, товарищ командующий, – сказал Грибник. – Дело в том, что в Варшаве я встретил старого знакомого…

Рейхсканцелярия, Берлин. 11 октября 1941 года.

Гиммлер ждал этого момента четверо суток. Все эти дни Канарис лично допрашивал Мюллера в подвале, а Шелленберг тем временем собирал компромат на адмирала. Рейхсфюрер не торопил начальника IV управления РСХА.

И вот Генрих Гиммлер вошел в кабинет Гитлера с папкой документов под мышкой. Фюрер сидел за столом, перебирая донесения с фронта. Настроение его было хуже некуда. Варшава пала. Восемьдесят тысяч немецких солдат и офицеров оказались в плену.

Казалось бы, не стоило сейчас к нему соваться. Ведь рейхсканцлер мог начать задавать вопросы о стойкости частей СС, которые должны были умереть, защищая столицу Генерал-губернаторства, но вместе с этими трусами, фон Боком и Блюментриттом, предпочли жить.

– Мой фюрер, – обратился к нему Гиммлер, щелкнув каблуками. – Я принес доказательства.

– Доказательства чего? – осведомился тот, поднимая воспаленные веки.

– Невиновности группенфюрера Мюллера.

Гитлер молча указал на стул. Рейхсфюрер СС сел, положил папку на стол, но открывать не спешил. Он понимал, что содержащиеся в ней сведения фюреру нужно было не просто сообщить, а преподнести должным образом.

– Я внимательно изучил материалы, собранные Абвером, – наконец заговорил Гиммлер. – И должен признать, что улики против Мюллера выглядят убедительно. Письмо Гёпнера, перехваченное курьером, показания свидетелей, личная явочная квартира в Шарлоттенбурге…

– Ближе к делу, Генрих, – перебил Гитлер. – Я устал. Говорите по существу.

– Суть в том, мой фюрер, что все эти улики – подделка. Или, точнее, часть более сложной игры. – Рейхсфюрер открыл папку, достал первый документ. – Вот протокол допроса гауптшарфюрера Штерна, того самого, который закладывал мину под машину Канариса. Штерн подтверждает, что письмо Гёпнера было написано по приказу Мюллера. Однако обратите внимание, мой фюрер, Штерн также показал, что Мюллер планировал передать это письмо не Жукову, а… британской разведке.

Рейхсканцлер нахмурился.

– С какой целью? – спросил он.

– Чтобы спровоцировать конфликт между СССР и западными союзниками, – ответил Гиммлер. – Мюллер, как и я, считает, что главный враг Германии – это большевизм. А не Англия и не Америка. И он пытался посеять рознь между Сталиным и Рузвельтом.

– Это измена, – отрезал Гитлер. – Игра на стороне врага.

– Нет, мой фюрер, – решился возразить глава СС и достал второй документ. – Это – дальновидность. Мюллер хотел спасти Германию, но он ошибся в методах… А вот показания полковника Остера, ближайшего помощника Канариса. Остер утверждает, что адмирал уже несколько месяцев тайно сотрудничает с русскими. Передает им карты, схемы, коды…

Гитлер побледнел. Руки его, лежавшие на столе, задрожали.

– Канарис? – переспросил он. – Мой Канарис?

– Он, мой фюрер. – с легкой усмешкой подтвердил Гиммлер. – Адмирал всегда был слишком самостоятелен. Канарис считает, что только он знает, как спасти Германию. И он решил, что для этого нужно договориться с русскими. За вашей спиной.

– Доказательства? – потребовал фюрер.

– Прямых – пока нет, но косвенных – достаточно. Провалы агентуры Абвера на Восточном фронте, утечка информации о дислокации и численном составе наших войск в Генерал-губернаторстве. Что это, странные совпадения?.. И главное, показания оберста Остера. – Рейхсфюрер убрал документы обратно в папку. – Я не утверждаю, что Канарис – предатель, мой фюрер. Я лишь говорю, что группенфюрер Мюллер не более виновен, чем адмирал. И если мы арестовали одного, то должны арестовать и другого.

– Вы предлагаете мне арестовать главу Абвера? – спросил Гитлер. – Без прямых улик? Без веских доказательств?

– Я предлагаю вам освободить Мюллера, – ответил Гиммлер. – Пусть он займется расследованием деятельности Абвера. Он профессионал и найдет правду.

Гитлер остановился у окна. За стеклом моросил дождь. Берлин, столица Рейха, выглядел серым. Его окраины лежали в руинах. Город бомбили уже не только англичане, но и американцы и русские.

– Вы ручаетесь за Мюллера? – спросил он, не оборачиваясь.

– Своей головой, мой фюрер.

– Хорошо, – проворчал рейхсканцлер. – Освободите его, но пусть знает, что если он еще раз подаст повод…

– Он не подаст, мой фюрер. Я прослежу.

Глава СС щелкнул каблуками, выкрикнул нацистское приветствие и покинул громадный кабинет вождя нации. В коридоре его поджидал Шелленберг. Гиммлер взял оберштурмбанфюрера с собой на всякий случай, но обошлось без его участия.

– Вас можно поздравить с удачей, рейхсфюрер? – осторожно спросил начальник IV управления РСХА.

– Мюллера освободят, – ответил тот. – А Канарис теперь у нас на крючке.

Они быстро пошли к выходу. В подвале Рейхсканцелярии, в сырой бетонной камере, глава Гестапо томился в ожидании, который верил, что рано или поздно выйдет на свободу. Ведь Гиммлер не бросает в беде нужных ему людей.

– Передайте Генриху, – сказал рейхсфюрер на прощание Шелленбергу, – пусть готовится. Скоро у него будет много работы.

– С адмиралом?

– С адмиралом. И не только.

Штаб Западного фронта, освобожденная Варшава. 12 октября 1941 года.

Я сидел за столом в кабинете бывшего генерал-губернатора Ганса Франка, куда мы перенесли свой штаб. На стенах еще недавно висели портреты Гитлера и прочая нацистская атрибутика, но ее выбросили и уже завесили оперативными картами.

– Товарищ командующий, – обратился ко мне Маландин, войдя без стука. – Только что поступило донесение от Ватутина.

Я поднял голову. Начальник штаба, как всегда, выглядел максимально сосредоточенным. Морщины, оставленные многочисленными заботами, собрались на лбу, но в глазах его читалось удовлетворение.

– Что там, Герман Капитонович?

– Донесение из штаба Юго-Западного фронта, – ответил Маландин и протянул листок.

«Товарищу заместителю наркома по стратегическому планированию, – говорилось в нем. – 11 октября 1941 года войска Юго-Западного фронта овладели городом Перемышль. Противник потерял до десяти тысяч человек убитыми и ранеными. Взято в плен около пяти тысяч солдат и офицеров. Взято много трофеев, среди них танки, орудия, склады боеприпасов. Наступление продолжается. Ватутин».

Я положил листок на стол, закурил.

– Перемышль наш, – сказал я. – Теперь Ватутин может развивать успех.

– Немцы отходят за Сан, – подтвердил начштаба, – но они подтягивают резервы из Венгрии. Ватутин запросил у Ставки авиацию для ударов по переправам.

– Правильно. Полагаю, что Василевский поддержит… Что у нас по другим направлениям? – спросил я. – В частности, у Попова?

– Северо-Западный фронт ведет бои за Таллин. Город еще не сдан, но, по докладам Маркиана Михайловича, немцы эвакуируют штабы и склады. Думаю, в ближайшие дни падет.

– А что с выходом к границе Восточной Пруссии?

– 8-я армия Любовцева закрепилась на кенигсбергском направлении, но немецкие контратаки сильны. Попов запросил у Ставки подкрепления.

– Надеюсь, дадут, – сказал я. – Нам сейчас нельзя ослаблять натиск ни на одном направлении.

Я верил в успех Рабоче-Крестьянской Красной Армии, но нельзя было недооценивать немцев. Рано или поздно, они очухаются и, вполне, могут оказать нам сопротивление достаточно мощное, чтобы замедлить наше продвижение.

– Георгий Константинович, – прервал мои мысли Маландин. – Что будем делать с Варшавой? Город освобожден, но польское подполье весьма неоднородно. Надо как-то поддержать товарищей коммунистов.

– Поддержим, чем сможем, но вообще-то это задача партийного руководства, – ответил я. – Наша задача – наступать дальше.

Я провел пальцем по карте от Варшавы до Берлина. Пятьсот километров до вражеского логова. И не просто полсотни километров лесов, рек, городов и хуторов, а пятьсот тысяч метров чужой земли, укрепрайонов и крепостей.

– Герман Капитонович, – сказал я. – Готовьте приказ. Западный фронт начинает наступление на Познань.

Начштаба кивнул.

– Вас понял, товарищ командующий, но нам бы тоже не помешали подкрепления.

– Ставка подбросит, – сказал я. – Мы доказали, что можем решать задачи даже раньше, чем обещали сами. Пока немцы на нашем участке деморализованы, надо не дать им опомниться.

– А как же фланги? – спросил Маландин.

– Фланги прикроют Попов и Ватутин. Их задача – не дать немцам перебросить резервы к Берлину. А мы… – я провел жирную красную стрелу от Варшавы до столицы Рейха, – мы пойдем на запад. Быстро, жестко, не останавливаясь.

Начальник штаба кивнул. Он уже привык к моему стилю командования, но по глазам его я видел, что ощущение некоторой нереальности происходящего не оставляет его. Знал бы он насколько малореальным все это кажется мне!

– Приказ будет исполнен, товарищ командующий, – сказал Маландин.

– Вот и хорошо.

Я взял листок с донесением Ватутина. Перемышль сыграл важную роль в Первой Мировой войне. Это помнил даже не я, а тот Жуков, сознание которого замещено моим. И сейчас это был первый крупный польский город, освобожденный Юго-Западным фронтом.

– Свяжите меня с Ватутиным, – приказал я начальнику связи.

Через несколько минут в трубке раздался голос командующего Юго-Западным фронтом.

– Слушаю вас, Георгий Константинович.

– Поздравляю с победой, Николай Федорович. Перемышль – это важно.

– Спасибо, товарищ командующий. Позвольте и вас поздравить. Варшава, пожалуй, поважнее будет.

– Благодарю, но как говорил поэт, сочтемся славой, ведь мы свои же люди… А теперь к делу. Западный фронт наступает теперь в сторону Познани. Вы должны прикрывать мой левый фланг. Не дайте немцам ударить с юга.

– Понял. Мы выйдем к Карпатам и закроем перевалы, но для этого мне нужны люди и снаряды.

– Люди и снаряды будут. Держите связь с Василевским. Он координирует снабжение.

– Держим. Обещал.

– Не хочется лезть в горы, Николай Федорович?

– Не хочется, Георгий Константинович, но нельзя оставлять фрицам эту лазейку.

– Это верно. Берегите себя!

– Вы тоже. До свидания!

– До встречи в Берлине!

Полигон Капустин Яр, Астраханская область. 12 октября 1941 года.

Осеннее небо над степью было холодным и серым. Горизонт здесь был плоским, как столешница, и только на юго-востоке маячила едва заметная гряда холмов. Изредка поднимающийся ветер вздымал облака пыли.

Колючие шары перекати-поле срывались с места и катились по кочкам, покуда их не останавливало ограждение. Тогда они цеплялись за еще более колючую проволоку. А если и она их не останавливала, то выкатывались за бетонные блоки вокруг стартовой площадки.

Главный конструктор Сергей Павлович Королев стоял у смотрового окна бункера, впившись пальцами в рукояти перископа, внимательно наблюдая за подготовкой к старту первого, действительно важного изделия.

Рядом маячил его заместитель Глушко. А более молодые инженеры, вчерашние студенты Пилюгин и Мишин, оставались на площадке. Разумеется, во время старта их прогонят в укрытие, но сейчас они хотели лично убедиться, что все готово.

– Тридцать секунд, – объявил голос из репродуктора.

– Кто-нибудь уберет этих идиотов с площадки? – раздраженно спросил Королев, не оборачиваясь.

Словно услышав его, по бетонке как вихрь промчался командир стартового расчета, прогоняя молодых инженеров. Они неохотно поплелись к бункеру, из которого будут вести наблюдение главные, не подпуская к смотровым щелям и перископам молодняк.

Королев уже забыл о них. Все его мысли были сосредоточены на том, что сейчас происходило на стартовой площадке. Словно он сам был подготовленной к старту ракетой, и чувствовал, как автоматика подавала топливо в камеры сгорания.

Клапаны открывались и закрывались, регулируя давление. Гироскопы выверяли положение ракеты в пространстве. Сотни деталей, десятки узлов – хозяйство сложное. И все это должно сработать идеально.

– Двадцать секунд.

Главный конструктор вспомнил, как начинался этот проект. В январе сорокового, когда еще никто не верил, что немцы скоро нападут, в недрах НИИ «Спецтехника», созданного по настоянию генерала Жукова, уже активно трудилась группа энтузиастов, мечтавших о космосе.

Однако война внесла свои коррективы. О космосе пока надо было забыть. А вот ракетное оружие, способное бить на сотни километров и дальше, потребовалось срочно. Что бы то же самое не успели сделать немцы. Ведь и у них были молодые талантливые инженеры.

Помогли довоенные разработки по двигателями и системам управления. По личному указанию вождя, Лаврентий Павлович Берия, курировавший проект, добился финансирования и конструкторское бюро Королева создало эту вот ракету за девять месяцев.

– Десять секунд.

– Зажигание!

Королев перестал дышать. Земля дрогнула. Из-под ракеты вырвался сноп огня, оранжево-белый, ослепительный. Дым, пар, клубы раскаленного газа заволокли стартовую площадку. И в этом хаосе, медленно, неохотно, словно прощаясь с землей, ракета начала подниматься.

Сначала она двигалась едва заметно, проходя за секунду метр, второй, третий. Потом пошла быстрее. Гул двигателей нарастал, заполнял бункер, закладывал уши. И вот уже дюралевая стрела уходила в небо, оставляя за собой белый инверсионный след.

– Стабилизация работает! – закричал Пилюгин, протиснувшийся к перископу, не в силах сдержать эмоции. – Курс ровный!

Главный конструктор молчал. Он смотрел на ракету, которая уже превратилась в маленькую точку в сером небе, и считал секунды. Сорок пять, пятьдесят, минута. Двигатель работал. Ракета шла по заданной траектории, не заваливаясь, как до нее другие.

– Двести секунд, – объявил голос из динамиков. – Двигатель отключен. Ракета вошла в баллистическую траекторию.

Королев перевел дух. Это был первый этап. Самое трудное – запуск и стабилизация – позади. Теперь ракета просто падала по параболе, как камень, выпущенный из пращи, но на каком расстоянии – вот в чем вопрос.

– Расчетное время падения – четыреста двадцать секунд, – сказал Мишин. – Цель – полигон в двадцати километрах от Гурьева.

– Молчите, – тихо попросил главный. – Мешаете слушать тишину.

А тишина была более чем напряженной. В бункере, где секунду назад царил гвалт, теперь стало слышно, как тикают часы, как дышат люди, как потрескивают искрами переключатели на контрольном щитке.

– Триста секунд.

Королев закрыл глаза. Он мысленно летел вместе с ракетой, видел, как она рассекает стратосферу, как мимо проносятся облака, как внизу проплывает земля. И ему хотелось подпереть ее собственными плечами, чтобы мчалась выше, к границе атмосферы.

– Четыреста секунд.

– Есть! – крикнул оператор. – Только что передали с полигона! Есть попадание!

– Ура! – прокатилось по бункеру.

Главный конструктор выдохнул, разлепил веки. Повернулся к своему заместителю. Глушко хмурился, словно, был недоволен успехом. Впрочем, Королев не забыл, что зам на него стучал раньше и стучит, наверняка, до сих пор.

– Сработало, – нехотя пробурчал Глушко.

Связист снял наушники, доложил:

– Воронка глубиной до пяти метров, предполагаемый радиус поражения – двести метров. Отклонение от мишени – пятьдесят.

Заместитель главного конструктора не удержался.

– На полсотни метров мимо! – ядовито произнес он. – Товарищ Пилюгин, подвела ваша система управления.

– Не важно! – отмахнулся Королев. – Зато дальность – сто двадцать кэмэ.

Он хотел добавить, что это нижняя граница космоса, но промолчал. Незачем разжигать в молодых лишние надежды. Одноступенчатая ракета – это не решение. Для выведения на орбиту спутника нужно минимум две. И топливо качественно иное.

– Я звоню в Москву, – сказал до сих пор молчавший комиссар государственной безопасности 3-го ранга Иван Александрович Серов. – Товарищ Берия ждет от нас хороших новостей.

И он снял трубку телефона, по которому можно было созвониться с самим наркомом внутренних дел. Москва ответила не сразу. Все-таки от полигона до столицы более тысячи километров.

– Лаврентий Павлович? – сказал комиссар госбезопасности 3-го ранга после паузы. – Серов на проводе. Разрешите доложить… Испытания прошли успешно. Изделие поразило цель на дальности сто двадцать километров. Отклонение – не более пятидесяти метров.

Остальные присутствующие в бункере, не могли слышать, что ответил своему заму нарком внутренних дел, но судя по довольно расплывающейся на его гладко выбритом лице улыбке, Берия говорил, что-то приятное.

– Спасибо, Лаврентий Павлович! Служу Советскому Союзу! – ответил Серов и положил трубку. – Товарищ Берия благодарит всех участников испытания, – сказал он. – Обещает, что все отличившиеся будут представлены к государственным наградам. Готовьте список, товарищ Королев.

– Есть, готовить список, товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга, – откликнулся тот.

Куратор от НКВД кивнул и вышел из бункера. Конструкторы остались одни. Они тоже вышли на свежий воздух, но не торопились расходится. Глушко хмурился. Пилюгин сердился на него за критику. Мишин сиял улыбкой. Королев задумчиво смотрел в небо.

– А знаете, что, товарищи, – проговорил он и все повернулись к нему. – «Р-1» мы, пожалуй, производить не будем.