Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Экран транслировал главные новости дня.

Император Александр Четвертый выходил из роскошного экипажа. Он был в идеально отутюженном парадном мундире. Его окружала блестящая свита. Экипаж, покрытый гербами, остановился перед скромным зданием. Это был детский дом в Ростове.

Камеры фиксировали каждую деталь. Благородная, выверенная осанка монарха. Его теплая, отеческая улыбка. Рука, протянутая к детям. Они робко выглядывали из-за дверей. Все были одеты в одинаковые чистенькие платьица.

– Его Императорское Величество лично вручил подарки каждому воспитаннику, – вещал диктор елейным, почти приторным голосом. – Дети были в восторге от визита августейшей особы…

Каганович брезгливо поморщился и, не отрывая взгляда от экрана, потянулся к пульту, убавляя звук. Шестьдесят два года, из них сорок – на службе Гильдии. Достаточно, чтобы видеть подобные спектакли насквозь.

Хорошо поставленное представление.

Правильные эмоции, идеальный фон, трогательная музыка. Император играет роль милосердного отца нации, дети – роль благодарных сирот. И миллионы подданных по всей Империи сейчас умильно вздыхают, глядя в свои визоры. Дешево, но эффективно. Все как всегда. Менялись императоры, менялись города и декорации, но суть оставалась прежней.

«Кто бы знал, – с холодной усмешкой размышлял он, наблюдая, как Император с идеально отрепетированной нежностью гладит по голове какого-то замухрышку, – что наш обожаемый монарх терпеть не может детей. Особенно сирот. Называет их „балластом империи“ и „генетическим мусором“ на закрытых совещаниях Совета Безопасности».

На экране Император что-то говорил пухлой, испуганной директрисе детского дома, та кланялась так низко, что рисковала упасть. Все для камер. Все для народа. Завтра все газеты Империи запестрят заголовками о небывалом милосердии и щедрости монарха.

В дверь постучали – три коротких, четких удара, пауза, еще два. Условный сигнал.

– Войдите, – произнес Каганович, не оборачиваясь.

В кабинет бесшумно, как тень, вошел Михаил Степанович Бурцев – личный помощник, человек настолько серый и незаметный, что даже в пустой комнате умудрялся сливаться с обоями. В руках он держал тонкую кожаную папку с документами.

– Христофор Наильевич, бумаги на подпись, – он положил папку на массивный дубовый стол.

Каганович нехотя оторвался от созерцания императорского фарса и взял папку.

Рутинные документы – назначения новых магистров в дальние губернии, переводы целителей между клиниками, бюджетные ассигнования на закупку новых артефактов. Он машинально подписывал бумагу за бумагой своим каллиграфическим почерком, но мысли его были далеко.

– Так, – он поднял свой тяжелый взгляд на помощника. – А в Муром информацию спустили?

– Да, Христофор Наильевич, – Бурцев коротко кивнул. – Еще неделю назад, как вы и приказывали. По защищенному каналу.

– И как там отреагировали?

– В шоке, разумеется, – помощник едва заметно поправил свои старомодные очки в роговой оправе. – Но мы передали четкие инструкции – вести себя как ни в чем не бывало. Никакой паники, никаких резких движений. Ждать.

Каганович откинулся в своем массивном кресле, барабаня кончиками холеных пальцев по резному подлокотнику из черного дерева.

– Кто там сейчас главврач?

– Кобрук Анна Витальевна, – без запинки ответил Бурцев. – Мастер-целитель. Опытный администратор, двадцать лет в должности. Она посвятила в информацию двух своих ключевых заведующих отделениями. Хирургии.

Лицо Кагановича мгновенно потемнело. Он резко подался вперед, и его до этого расслабленная поза сменилась позой хищника, готового к прыжку. Бурцев невольно отступил на шаг.

– Что⁈ – рявкнул Магистр, и его голос, до этого спокойный, наполнился сталью. – Я же ясно сказал – минимум людей должно знать! Минимум! Один человек!

– Так было необходимо, Христофор Наильевич, – помощник нервно сглотнул, но выдержал тяжелый взгляд начальника. – Кобрук заверила, что оба – абсолютно надежные люди, проверенные годами. Без их помощи она не смогла бы обеспечить должный уровень… охраны.

Каганович медленно поднялся из кресла. Несмотря на возраст, двигался он с плавной, хищной грацией. Подошел к панорамному окну.

– Михаил Степанович, – его голос стал тихим, почти вкрадчивым, что было гораздо страшнее крика. – Чем больше людей посвящено в тайну, тем менее надежным становится все предприятие. Это аксиома. А нам категорически нельзя, чтобы эта информация всплыла раньше времени.

– Я понимаю, но тогда… – начал было Бурцев.

– И не рассказать ей тоже было нельзя, – перебил Каганович, резко разворачиваясь к помощнику. – Я знаю. Нужно, чтобы объект контролировали и прикрывали. Ты же знаешь этих провинциальных выскочек. Особенно сейчас, когда над этим несчастным Муромом сгущается слишком много туч.

Глава 14

Комната отдыха хирургического отделения больше напоминала чулан, в который наспех запихнули старый, продавленный дерматиновый диван, шаткое кресло и вечно урчащую кофеварку.

Но после трех сложнейших операций подряд даже этот тесный, пропахший кофе закуток казался настоящим раем. Я рухнул на диван, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет и требует отдыха.

Артем устроился в кресле напротив, вытянув длинные ноги. Шаповалов, отказавшись садиться, прислонился к стене у дверного косяка, задумчиво потирая переносицу.

Некоторое время мы молчали, слушая лишь мерное гудение кофеварки и пытаясь переварить события последних, бесконечных часов.

– Знаешь, Илья, – наконец подал голос Артем, нарушив тишину. Его голос звучал хрипло и устало. – Я все прокручиваю в голове операцию Яны. Спленэктомия. Семь минут. В условиях практически нулевой видимости и массивной кровопотери. Я не понимаю, как ты нашел ножку селезенки. Наощупь, вслепую.

Он медленно покачал головой, глядя на меня с искренним, профессиональным недоумением.

– Это не просто «хорошие навыки». Это какой-то совершенно другой уровень пространственного мышления. Анатомический атлас в голове, который работает в трехмерном режиме. Откуда это у тебя?

«Из прошлой жизни, приятель, где не было „Сонара“, а были только руки, знания и сотни вскрытых животов», – пронеслась в голове мысль.

– Повезло с учителями во время практики, – сказал я вслух. – Нас заставляли препарировать на трупах до тех пор, пока топография органов не начинала сниться по ночам. Плюс много читал.

– И гениальный фамильяр! – тут же встрял у меня в голове Фырк. – Про фамильяра-то забыл! Я же тебе подсвечивал, куда зажим ставить! Вся слава тебе, а я тут в тени, понимаешь ли!

– Дело даже не в руках, – вмешался Шаповалов. Он отлепился от стены и подошел к столу, наливая себе чашку черного, как нефть, кофе. – Руки можно натренировать. А вот голову – нет. Я про Ашота. Про артерию Адамкевича.

Он сделал глоток и посмотрел на меня уже без тени сарказма.

– Понимаешь, в чем проблема… Мы все попали в ловушку очевидного. Черепно-мозговая травма, судороги – наш мозг тут же пошел по ложному следу: отек, повторная гематома, инфекция. Это называется туннельное мышление, профессиональная деформация. Мы лечили голову. А ты… ты сумел отбросить очевидное и посмотреть на всю систему целиком. Связать несвязуемое: сломанное ребро и эпилептический статус. Чтобы построить такую цепочку, нужен не просто опыт. Нужно совершенно иное качество мышления. Аналитическое, а не шаблонное.

Искренность в его голосе была абсолютной, неподдельной. Без тени сарказма, без привычной язвительности. Он говорил прямо, как мужчина говорит с мужчиной, признавая его превосходство.

И знаете что? Это было в тысячу раз приятнее.

Теперь и в другом мире, в другом теле, это было мое признание. Заслуженное. Выстраданное. И оттого – особенно ценное. И это было только началом.

– Ого! Старый ворчун рассыпается в комплиментах! – присвистнул Фырк. – Двуногий, запиши этот день в календаре! Кажется, лед тронулся!

«Да он уже давно тронулся, пушистый», – мысленно усмехнулся я. Настроение хотя бы немного поднялось. Но мысли о том, что Яна и Ашот в коме так и не покидали.

– Проверить бы пациентов, – сказал я, с усилием поднимаясь с дивана. – Хочу лично убедиться, что все стабильно.

– Идем вместе, – Шаповалов, допив свой кофе, решительно поставил чашку на стол. – Работа проделана великолепная, нужно её закрепить.

Реанимация встретила нас своей привычной, гнетущей симфонией – мерным шипением аппаратов ИВЛ и монотонным писком кардиомониторов.

Ашот лежал в первой палате, опутанный проводами и трубками. Его лицо так и оставалось синюшным, могучая грудная клетка поднималась и опускалась в такт ровному, глубокому дыханию.

Я проверил дренажи – и в грудной клетке, и в голове было чисто, без примесей свежей крови. Показатели на мониторах радовали глаз: давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два удара в минуту, сатурация девяносто семь процентов. Идеально.

– Положительная динамика очевидна, – констатировал Шаповалов, заглядывая мне через плечо. На его лице было выражение глубокого профессионального удовлетворения. – Думаю, дня через три можно будет выводить его из медикаментозной комы и переводить в обычную палату.

Яна находилась через две палаты от него. Здесь картина была сложнее – она все еще была в глубокой коме, ее лицо было бледным и безмятежным, как у спящего ребенка. Но витальные функции, вопреки всему, стабилизировались. Внутричерепное давление в норме, признаков повторного кровотечения нет, все системы организма, пережив чудовищный стресс, держались.

– С ней дольше возиться придется, – вздохнул я, глядя на ровные кривые на мониторе. – Диффузное аксональное повреждение – это не шутки. Мозг – самая хрупкая и непредсказуемая вещь во вселенной. Но шанс есть. Она молодая, сильная. Она будет бороться.

Мы вернулись в ординаторскую. Шаповалов, сославшись на дела, ушел к себе в кабинет, а я, не чувствуя ног, завалился на диван, предвкушая хотя бы пятнадцать минут блаженного, тупого покоя.

– Ну что, герой дня? – Фырк материализовался и уютно уселся мне на грудь. – Неплохо сегодня сработали! Ты оперировал, я диагностировал. Идеальная команда!

– Согласен, – я усмехнулся и решил подбодрить его. – Вовремя ты успел. Без тебя с артерией Адамкевича я бы не разобрался. Ты был моими глазами. Кстати, что там с войной диаспор? Узнал что-нибудь новое?

– О, это целая криминальная сага! Оказывается, там…

Дверь в ординаторскую распахнулась без стука, и внутрь ввалилась шумная троица – Величко, Фролов и новенький Славик Муравьев. Фырк с раздраженным писком спрыгнул с меня и невидимой молнией метнулся на вершину высокого шкафа с документами.

– О, Илья! – Пончик с размаху плюхнулся в кресло. – А мы думали, ты еще в операционной, рекорды ставишь!

– Закончил уже, – я усмехнулся и сел прямо. – Вы чего такие веселые? Переработали?

– Да Славик тут анекдот рассказал, – Суслик утирал слезы, выступившие от смеха. – Про пациента, который жаловался на боли в животе, а оказалось, что он просто переел на поминках тещи!

Все трое снова дружно загоготали.

Я невольно улыбнулся – странное дело, но без Борисовой атмосфера в ординаторской действительно изменилась. Раньше эти трое едва перебрасывались словами, вечно конкурируя и косясь друг на друга. А теперь – хохочут, как старые приятели.

Удивительно. Как один токсичный человек может отравить целый коллектив, и как быстро заживают раны, когда яд убран.

– Кстати, Илья, – Славик, осмелев, устроился на подлокотнике дивана. – Ты сегодня сколько операций провел? Три? Четыре? Может, пора и нам, молодым, дать попробовать? Хотя бы на аппендиците каком-нибудь?

Я покачал головой.

– Славик, ты вообще только неделю как официально в отделении. Об этом и думать забудь первый месяц. А ребята уже ассистировали и не раз.

– Правила! Ха! – фыркнул у меня в голове Фырк. – Сказал тот, кто плюет на них с высоты, когда на кону жизнь!

– Разве неправильно делаю? – весомо спросил я у него.

– Правильно-правильно, – подтвердил Фырк. – Но кто тебе об этом лишний раз напомнит, кроме меня!

– Это несправедливо! – искренне возмутился Пончик. – Славик, молодец! Он очень головастый и подает большие надежды. А диагнозы он еще в терапии научился ставить.

– Справедливо-несправедливо, а правила есть правила, – я пожал плечами. – Вот вас двоих действительно пора натаскивать на самостоятельных операциях. Но пока, как назло, попадаются только критические случаи, где учиться некогда. Нужно спасать.

– Мы слышали про Яну, – притих Суслик. – И про армянина того… Ашота. Это правда, что у него артерия какая-то редкая пострадала?

– Адамкевича, – раздался голос. – Да, редкий случай.

Все обернулись.

В дверях ординаторской появился Шаповалов. В руках у него была тонкая папка с документами. Он обвел взглядом нашу компанию, и на его губах появилась привычная язвительная ухмылка.

– О, все в сборе! Отлично. Не нужно будет повторять дважды. А то я как раз собирался рассказать вам, что ваш скромный коллега сегодня сотворил. Так вот, слушайте и запоминайте. Господин лекарь Разумовский за один день вытащил с того света двух критических, практически безнадежных пациентов. Первая – политравма с разрывом селезенки, размозжением почки и острой эпидуральной гематомой. Второй – редчайший случай спинальной ишемии на фоне перелома ребра, осложненный эпилептическим статусом.

Он сделал театральную паузу, обводя ординаторов тяжелым, многозначительным взглядом. Пончик, Суслик и Славик сидели с открытыми ртами, забыв, как дышать.

– Так что берите пример. И да, Илья, поздравляю – с сегодняшнего дня ты старший ординатор. Я подписал приказ.

– Что⁈ – я подскочил с дивана.

– То, – Шаповалов усмехнулся, явно наслаждаясь моим изумлением. – И это не все. Госпожа главврач Кобрук лично работает над вашим внеочередным повышением до Целителя третьего класса. Документы уже отправлены в Гильдию во Владимир.

Я мгновенно насторожился.

Кобрук? Не Шаповалов, мой прямой начальник, который видел все своими глазами, а именно Кобрук, холодный администратор?

Интересно. Очень интересно. Это уже не просто признание заслуг. Это политическая игра. Хотя кто знает, может действовать и искренне. Но факт, что ценный инструмент для нее пока еще сохраняется. Нужно становится независимым от них всех и тогда можно будет понять кто настоящий друг, а кто враг.

– Ура! – Пончик вскочил со своего места с такой радостью, будто повышение получил он сам. – Значит, теперь в ординатуре три штатных места! И все достанутся нам!

– Не гоните лошадей, – Шаповалов тут же окатил его холодным душем сарказма. – Вы еще ординатуру не закончили. Три места – не значит, что все трое их и получат. Может, вообще никто не получит, если не будете стараться и продолжите путать истории болезни.

– Игорь Степанович, не будьте так строги, – неожиданно для самого себя вступился я за парней. – Они делают большие успехи. Особенно после ухода Борисовой. Атмосфера в коллективе стала здоровее.

– Согласен, – на удивление легко кивнул Шаповалов. – Но если дать раннюю надежду, расслабятся. А мне нужны лучшие из лучших.

– Я их натаскаю, – пообещал я, чувствуя на себе благодарные взгляды троицы.

– Тогда и меня заодно натаскай! – совершенно серьезно, но с усмешкой в глазах, сказал Шаповалов. – Потому что такого, как ты сегодня показал с артерией Адамкевича, я точно не умею.

Следующий час пролетел незаметно. Напряжение спало, и мы, уставшие, но довольные, просто сидели и травили байки. Пончик рассказал, как на прошлой неделе опрашивал пожилую пациентку с жалобами на боли в груди, а та полчаса в красках расписывала похождения своего неверного мужа.

– Я ей про сердце, про одышку, а она мне про то, как застукала его с секретаршей в кладовке! – Пончик картинно размахивал руками. – Говорю: где именно болит? А она мне: в душе болит, господин лекарь! В самой душе.

– А у меня была бабуля, – подхватил Суслик, который уже окончательно пришел в себя после утренней истерики. – Пришла с жалобами на жуткие головные боли. Оказалось, она новые очки купила, но стеснялась их носить, потому что муж сказал, что она в них на сову похожа! Неделю мучилась, но мужу не перечила!

– Любители вы легких случаев, – усмехнулся Славик. – Вот у меня на скорой был мужик. Вызвал, говорит – умираю, сердце. Приезжаем – а он икает уже три часа без остановки и думает, что это предынфарктное состояние!

– Двуногие, – философски заметил Фырк с высоты своего шкафа. – Удивительные создания. Могут умереть от страха перед икотой, но спокойно ходить с хроническим аппендицитом неделями, списывая все на несварение.

Постепенно все разошлись. Пончик и Суслик, отсмеявшись, ушли на вечерний обход, Славик побежал в приемный покой помогать с поступлением новых пациентов, Шаповалов, допив кофе, вернулся в свой кабинет.

Ординаторская опустела. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь мерным гудением старой кофеварки.

– Ну, рассказывай, – обратился я к Фырку, когда шаги последнего ушедшего затихли в коридоре. – Что там с твоими диаспорами?

Бурундук спрыгнул со шкафа на стол и важно уселся, скрестив лапки на груди, словно докладчик на важном совещании.

– Короче, я все разузнал! Никакой войны диаспор нет. Вернее, она есть, но твоего Ашота избили не из-за нее. Это чисто экономический вопрос. Ашот задолжал крупную сумму. Не кому-нибудь, а главе местной армянской общины, некоему Артуру Мкртчяну.

– На операцию. Это я знаю, – кивнул я. – Но там же было время чтобы их отдать. Почему потребовали сразу?

– Не только операцию. Там были еще долги. За «защиту» и хорошее место для этой самой шаурмичной. Стандартная «крыша». Но тут случилось самое интересное – этому Мкртчяну срочно понадобились деньги. Прямо очень срочно. И он потребовал вернуть весь долг немедленно, одним платежом. Ашот, естественно, попросил отсрочку хотя бы на месяц, но Мкртчян решил выбить деньги силой.

– То есть это избиение было не уличной дракой, а целенаправленной акцией?

– Именно! Отправили натренированных отморозков. Я подслушал разговор двух его шестерок – Мкртчян нанял каких-то упырей со стороны, велел «тряхнуть как следует, чтобы понял». Но те, видимо, перестарались.

Я откинулся на спинку дивана, обдумывая полученную информацию. Глава диаспоры, который выбивает долги через наемных головорезов. Интересно.

– Знаешь что, Фырк? У меня есть план, как наказать этого Мкртчяна. И помочь семье Ашота.

– О! Будем подсыпать ему яд в кофе? – фамильяр оживился, его глаза загорелись азартным огоньком. – Или магически кастрируем? Я могу!

– Нет. Мы поступим изящнее. Мы заставим его оплатить лечение Ашота. Полностью. До последней копейки.

– И как ты это сделаешь? – в голосе Фырка прозвучал скепсис. – Придешь и скажешь: «Господин бандит, не будете ли вы так любезны оплатить счет за черепно-мозговую травму, которую нанесли ваши сотрудники?».

– У меня есть идеи, – я усмехнулся. – И для их реализации мне понадобится твоя помощь. И, возможно, помощь одного нашего общего знакомого из Инквизиции.

* * *

Камера номер восемнадцать в муромском следственном изоляторе была сырой.

Алина Борисова сидела на жесткой, холодной койке, бездумно разглядывая облупившуюся серую краску на стене. Прошло уже второй день с момента ареста, и с каждым мучительно долгим часом надежда таяла, как снег на весеннем солнце.

Он не придет. Он ее бросил.

Лязгнул замок. В дверном проеме появился уже знакомый младший сержант полиции – тот самый, с наглой ухмылкой и бегающими глазками.

– Привет, красавица, – он прошел в камеру, прикрыв за собой тяжелую дверь. – Есть новости.

– Какие? – Борисова не пошевелилась, даже не повернула головы. Голос ее был тусклым и безжизненным.

– Спасибо за наводку на медсестру. Организовали все по высшему разряду. Чисто, красиво, несчастный случай. Вот только твой дружок Разумовский опять все испортил. Спас ее. Девка жива, хотя и в коме.

Борисова медленно повернула голову. В ее до этого пустых глазах вспыхнул злой, нехороший огонек. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки.

– Разумовский… Он и мне постоянно мешал. С самого первого дня. Путался под ногами, совал свой нос куда не просят, строил из себя великого.

– Да, неприятный тип, – лениво согласился полицейский, присаживаясь на край койки. – Упертый. Из-за него вся операция под хвост пошла.

Борисова медленно повернула к нему голову, и на ее губах появилась слабая, хищная улыбка.

– Так может, стоит закончить начатое? Пока девка в коме, самое время.

Сержант на мгновение замер, удивленный ее хладнокровием.

– А ты безжалостная сука…

– А почему нет? – безразлично пожала плечами Борисова. – Подушка на лицо, и дело с концом. Никто ничего не докажет. Спишут на осложнения после тяжелой травмы, отек мозга. Идеально. И свидетель исчезнет навсегда.

– Без тебя разберемся, как ее добить, – отмахнулся сержант, хотя в его глазах промелькнуло уважение к ее жестокости. – Ты лучше информацию давай. Старик ждет. Что там у тебя на Разумовского?

– Я же сказала – расскажу только Архивариусу лично! В обмен на свободу!

– Это исключено, – категорично покачал головой полицейский. – Он не станет светиться в СИЗО ради встречи с проштрафившейся сукой. Ты в своем уме?

– Тогда… – Борисова сделала вид, что на мгновение задумалась, просчитывая свой следующий, самый рискованный ход. – Тогда я расскажу все следователю. Или инквизитору Мышкину. Все расскажу. И про старика, и про его планы, и про тебя.

Сержант побледнел. Наглая ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись выражением плохо скрытого страха.

– Ты что, совсем сдурела? – прошипел он. – Это же… это очень опасный путь. Для тебя в первую очередь.

– Мне терять нечего, – Борисова пожала плечами, и в ее голосе звенел холодный, отчаянный металл. – Либо старик вытаскивает меня отсюда в течение суток, либо я топлю всех. Передай ему это дословно.

Полицейский некоторое время молчал, обдумывая ситуацию. Он смотрел на нее уже не как на сломленную жертву, а как на опасную, непредсказуемую змею.

– Я… я подумаю, что можно сделать. Узнаю у него, – наконец выдавил он. – Но ты играешь с огнем, детка.

– Я уже обгорела, – криво усмехнулась Борисова. – Так что мне бояться пепла?

Сержант, не сказав больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью. Борисова откинулась на жесткую подушку, чувствуя, как по венам разливается ледяной прилив адреналина.

Она набивала себе цену, и пока, кажется, это работало. Архивариус не мог позволить, чтобы она заговорила. Он был вынужден играть по ее правилам. Хотя бы на время.

«Я еще вернусь, Разумовский, – подумала она, глядя в серый потолок. – И тогда мы с тобой посчитаемся за все».