Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 104 (всего у книги 343 страниц)

Глава 10

– Велели передать в собственные руки, – сказал Трофимов, протягивая мне коробку.

Я взял ее. Она была тяжелая, из темного дерева, с металлическими накладками по углам. На крышке был вытиснен золотом герб Советского Союза и надпись: «Маршалу Советского Союза Жукову Г. К.».

– Откройте, – предложил Маландин, улыбаясь, видимо, зная или догадываясь о ее содержимом.

Я сломал сургучную печать, поднял крышку. На бархатной подушке, черной, как ночь, лежали золотые маршальские погоны. Большая звезда, лавровые ветви, перекрещенные жезлы – все из золота, серебра и эмали.

Рядом оказались две маленькие коробочки, в них оказались Золотая Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина. Хорошая добавка к моим прежним наградам, которые, впрочем, не часто доводилось надевать.

– Красивые, – хмыкнул я, имея в виду погоны. – Аж глаза слепит.

– Примерить бы надо, товарищ Маршал, – снова подал голос сержант.

Я вынул из коробки маршальские погоны и приложил к плечам своего старого кителя. Начштаба крякнул одобрительно. А вот ординарец, наоборот, вздохнул, разводя руками. Я спросил у него:

– Что не так, Иван?

– Да китель к ним не подходит, Георгий Константинович. Да и обносился весь… Новый бы надо…

– Ну вот немца разобьем, тогда и о кителе новом подумаем, – сказал я, снимая погоны.

– Ничего, товарищ командующий, организуем, – сказал Грибник. – Пусть интендантская служба расстарается.

Я махнул рукой. Не самое это сейчас главное. Мой предшественник получил погоны в 1943 году, после Курской дуги, как и все остальные. Я же, в этой версии реальности, в 1941-м, и под стенами Франкфурта-на-Одере. Разница существенная.

– Трофимов, – сказал я, укладывая маршальские погоны в коробку. – Забери эту красоту. Храни, покуда новый китель не сошьют.

– Есть, товарищ Маршал.

Ординарец осторожно закрыл крышку, завернул коробку в брезент, сунул ее в мой чемодан, до этого не слишком набитый и поволок следом за мною к штабу. На краю аэродрома был небольшой дом, его-то и оборудовали под штаб.

На западе догорал закат, багровый, как пролитая кровь. Впереди, за горизонтом, угадывалось зарево – там горел Берлин. Наши «Пе-2», американские «летающие крепости», английские «Ланкастеры» утюжили столицу Рейха день и ночь.

– Товарищ маршал, – обратился ко мне Маландин, получивший новые сводки. – Уточненные данные от разведки. Немцы стягивают к Берлину до миллиона солдат. Танки, артиллерия, авиация. В городе спешно организуется народное ополчение – фольксштурм. Город превращают в крепость.

– Ничего, – ответил я. – Мы брали крепости и покрепче.

– А вы не могли бы, Георгий Константинович, сказать об этом, выступив перед командирами на партийном собрании? – спросил начштаба. – Сегодня, а два часа назначено.

– Хорошо, Герман Капитонович, только коротко.

В назначенное время я вошел в одну из комнат того же здания. Присутствующие командиры вскочили. Я смотрел на этих отличных мужиков, талантливых полководцев, во многом благодаря уму и выучке которых мы так быстро продвигались к логову врага.

– Товарищи офицеры, – начал я. По комнате прокатился гул. Все знали о решении ГКО и правительства, но слово пока еще было непривычным. – Да, я не оговорился. Мы все теперь офицеры, как наши предшественники из Русской армии, когда-то освобождавшие не только Родину, но и Европу. Мы с вами прошли от Минска до Варшавы, от Варшавы до Познани, от Познани – до Одера. До Берлина осталось восемьдесят километров.

Красные командиры, а теперь советские офицеры молчали, внимательно меня слушали. И по этой внимательной тишине я понял, что начштаба прав, нужно иногда выступать перед людьми, разъясняя нравственную суть происходящего, а не только приказы отдавать.

– Я не буду говорить, что будет легко, товарищи, – продолжал я. – Не будет. Немцы, верные своему фюреру, вспомнят о тевтонском рыцарстве, прусском духе и прочей чепухе, и будут драться до последнего. И все-таки мы их победим. Потому что мы – Рабоче-Крестьянская Красная Армия. Потому что мы наследники Вещего Олега, Александра Невского, Дмитрия Донского, князя Пожарского и гражданина Минина, Петра Первого, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Мы продолжатели дела Ленина и Сталина. За нами вся наша страна. Весь наш великий народ.

– Ура! – крикнул кто-то.

– Ура! – подхватили остальные.

Я поднял руку, и крики стихли.

– В настоящий момент, войска Западного фронта должны прорвать линию обороны противника и не давать ему покоя, покуда войска соседних фронтов не завершат окружение немецкой столицы. И когда это будет сделано, начнем общий штурм, который завершится поднятием нашего знамени над фашистским Рейхстагом.

Офицеры снова закричали «Ура» и даже зааплодировали. Я знаком дал понять, что пора переходить к обсуждению повестки собрания. Сказанное было занесено в протокол. Начали выступать другие участники, но меня вызвали к телефону.

– Товарищ Маршал, – связист протянул трубку, сказал: – Москва. Товарищ Сталин!

Я взял трубку, поздоровался и сказал:

– Слушаю, вас товарищ Верховный главнокомандующий.

– Вы получили мой подарок, товарищ Жуков? – спросил вождь. – С погонами и наградами…

– Получил, товарищ Верховный. Большое спасибо!

– Это вам спасибо, товарищ командующий фронтом.

– Служу Советскому Союзу.

– Как обстановка на фронте?

– Войска Западного фронта форсировали Одер. Франкфурт-на-Одере взят. Передовые части вышли на дальние подступы к Берлину.

– Хорошо. А какое настроение у войск?

– Боевое. Ждем приказа.

– Подтянутся товарищи с севера и юга, и можете начинать.

– Есть, товарищ Верховный.

– От противника возможны всякие сюрпризы, так что будьте начеку и берегите себя.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Поздравляю вас с наступающей годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции. И передайте мое поздравление личному составу фронта.

– Благодарю вас, товарищ Верховный. Позвольте поздравить и вас от себя лично и от всех командиров и красноармейцев.

– Спасибо! – ответил он. – До связи!

– До свидания, товарищ Верховный.

Берлин, кафе «Централь», 6 ноября 1941 года.

Скорцени сидел за столиком в углу, потягивая кофе. Он приехал сюда в гражданской одежде, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. По виду его можно было принять за мелкого служащего, который заскочил в эту забегаловку после рабочего дня.

Впрочем, контингент завсегдатаев, посещавших это заведение, всегда выглядел так, даже если многие из них служили в различных ведомствах Третьего Рейха, так или иначе связанных с разведкой. Случалось, что здесь появлялись и коммерсанты, которые были связаны с нелегальными перевозками. Известно, что разведка и контрабанда всегда связаны.

Ни хозяин заведения, ни официанты не удивлялись тому обстоятельству, что посетители редко остается в одиночку за столиком, как и тому, что практически никогда не собираются в количестве, превышающем двух человек. Вот и когда штандартен-оберюнкер сел в дальнем углу, его никто лишний не беспокоил.

Его визави явился без опозданий. Он тоже не щеголял здесь эсэсовским мундиром и начищенными до зеркального блеска сапогами. Обыкновенное пальто, шляпа с обвисшими полями, усталые глаза.

Правда, этими глазами он мгновенно срисовал всех присутствующих. Это был гауптштурмфюрер Вилли Леман, по прежнему служивший в Гестапо, несмотря на все злоключения, постигшие шефа этой организации.

– Здравствуйте, Вилли, – тихо сказал штандартен-оберюнкер, когда тот сел напротив.

– Здравствуйте, Отто, – откликнулся гауптштурмфюрер и тоже заказал подошедшему официанту кофе.

Скорцени дождался, пока подавальщик отойдет, и только потом спросил:

– Вас не настораживает тот факт, что мы опять встречаемся в том же месте, что и первый раз, Вилли?

– Нет, – ответил его собеседник, понижая голос. – Не вам мне рассказывать, что бывает с проштрафившимися…

Он осекся. В это время официант принес кофе. Когда тот отошел, штандартен-оберюнкер быстро кивнул, а гауптштурмфюрер продолжил:

– Надеюсь, на этот раз ваша просьба касается чего-нибудь менее скучного, Отто?

– Это как посмотреть, – вздохнул Скорцени. – Служба наша не оставляет простора для воображения.

– Как я вам уже говорил в прошлый раз, все мы лишь птенцы под крылом у фюрера, милый Отто, и служба у нас одна.

Штандартен-оберюнкеру стало тоскливо. Все и впрямь повторялось. То же кафе, тот же собеседник, почти такой же разговор. Разница заключалась в том, что теперь он выполнял прямой приказ самого рейхсфюрера.

Пусть этот напыщенный болван из транспортного управления корчит из себя большую шишку. Все равно ни к кому другому, он, штандартен-оберюнкер Отто Скорцени, сейчас все равно обратиться не мог. Подрастерял все связи.

– Мне нужна помощь, – сказал Скорцени. – Я хочу узнать, как можно переправить человека в Москву.

– В Москву? – Леман удивленно поднял бровь. – Опять! Зачем?

– Это не важно. Важно, что человек должен оказаться там. И желательно быстро.

Гауптштурмфюрер пригубил кофе.

– Я попробую снова, – сказал он. – Хотя, как я вам говорил в прошлую нашу встречу, советская контрразведка работает прекрасно. Любой неверный шаг, и ваш человек окажется в подвале на Лубянке.

– Может это мне как раз и нужно, – ответил штандартен-оберюнкер. – Скажите главное, вы знаете способ?

– Через Швецию, – тихо сказал Леман. – Есть один консул в Стокгольме. Берет деньги и не задает вопросов. Он может выдать шведский дипломатический паспорт любому. А из Стокгольма в Москву человек с этим паспортом может быть отправлен в качестве дипкурьера.

– Это надежная схема?

– Ничего не бывает надежно на сто процентов, но этот вариант – из лучших.

Скорцени кивнул.

– Организуете?

– Организую. Документы, явки, транспорт, но мне нужно время.

– Сколько?

– Хотя бы неделя.

– Я столько ждать не могу, – проворчал штандартен-оберюнкер и наклонился ближе. – Через три дня мой человек должен быть в Москве.

– Три дня? – удивился гауптштурмфюрер. – Это будет стоить недешево.

– Деньги будут.

Вилли Леман допил кофе, встал, надел шляпу.

– Ждите, – сказал он. – Я дам вам знать.

7 ноября 1941 года, Западный фронт, район Франкфурта-на-Одере.

В ночь на седьмое ноября прекратилась канонада. Тишина давила на уши после недель непрерывной пальбы. Я вышел из блиндажа под снегопад. Белые, крупные хлопья падали на броню танков, остывающие стволы пушек и фюзеляжи самолетов.

– Почему тихо? – спросил у Маландина.

– Во исполнение вашего приказа, Георгий Константинович, – ответил он.

– Да, верно. Заработался я что-то. Пойду посплю.

В девять утра я отправился в расположение 47-й армии. Лелюшенко приказал построить 4-ю стрелковую дивизию для награждения отличившихся. Вместо трибуны поставили кузовами в стык два грузовика, обшив красной тканью с транспарантом.

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ 24-Я ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!»

– Товарищи красноармейцы и командиры! – заговорил Лелюшенко и голос его разносился над полем. – Двадцать четвертая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции застала нас на немецкой земле. Мы идем на Берлин. Мы победим!

– Ура! – ответили бойцы.

Командарм в новехоньких погонах на шинели, уступил место на трибуне мне. На этот раз я не стал толкать длинных речей. Хватило и того, что я сказал на партийном собрании. Да и сейчас важнее было произнести то, что просил меня передать вождь.

– Здравствуйте товарищи командиры и бойцы!

По полю прокатилась громовое приветствие.

– Поздравляю вас с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции! Ура, товарищи!

– Урааааааа! Урааааааа! Урааааааа!

– Позвольте также передать вам поздравления от имени и по поручению товарища Сталина!

Тут уж откликнулись так, что, наверное, в Рейхсканцелярии было слышно. А если нет, так скоро услышит немчура, как идут в атаку советские штурмовые роты. Тошно станет. Впрочем, в этой версии истории фюрер, наверняка, сдриснет, не дожидаясь конца.

После речей, началось награждение. Награждали не только орденами и медалями, но и выдавали погоны. И еще дивизии присвоили звание гвардейской за героическое отражение попыток немцев деблокировать познанский гарнизон.

– Говорят, в Москве сегодня парад, – сказал мне Лелюшенко. – А у нас хоть и митинг, но тоже хорошо.

– Еще бы не хорошо, – сказал я. – Хорошо, что мы стоим под Берлином, а не они – под Москвой, Дмитрий Данилович.

– Дело прошлое, Георгий Константинович, но, признаться, были у меня такие мысли, когда они врезали по нам в июне.

– У немца силы много и ума хватает, но нам удалось застать его врасплох, – сказал. – Два года он наступал. На то, чтобы взять некоторые страны Европы, у всех этих фон Боков, фон Леебов и прочих Гёпнеров, ушло всего ничего. Вот и у нас, они думали, будет также, а не вышло…

– Говорят, это вы, Георгий Константинович, уговорили вождя эвакуировать заводы и население из прифронтовой зоны.

– Не уговаривал, убедил.

– Все равно, спасибо.

– Ладно! – отмахнулся я. – Историки разберутся, кто кого и в чем убедил… В общем так, Дмитрий Данилович, сегодня в семь вечера намечается банкет для высшего комсостава. Приглашаю.

– Спасибо, обязательно буду.

Москва, ГРУ, кабинет начальника. 8 ноября 1941 года.

Радиограмма «Брайтенбаха» была принята в Москве в три часа ночи, расшифрована через полчаса и лежала на столе начальника 5-го Главного управления государственной безопасности НКВД СССР.

Павел Михайлович Фитин, возглавлявший разведку с 1939 года, человек, первым назвавший вождю точную дату начала войны, прочитал донесение дважды. Откинулся на спинку стула, протер уставшие глаза.

«Брайтенбах» – это был псевдоним Вилли Лемана, гауптштурмфюрера СС, ценнейшего агента советской внешней разведки, служившего в самой сердцевине Гестапо. Он работал на Советский Союз с 1929 года.

Летом 1941-го именно Леман назвал точную дату нападения Германии на СССР – 22 июня, в три часа утра. Потом помог предотвратить посягательства на безопасность семьи Маршала Жукова, фактически передав посланного Мюллером агента в руки Грибника.

Немного подумав, Фитин вложил в папку расшифрованное сообщение и направился в кабинет народного комиссара государственной безопасности. Накануне окружения Берлина, Берия, как и другие наркомы, не спал.

– Лаврентий Павлович, – сказал начальник внешней разведки. – «Брайтенбах» сообщает, что «Франц» готовит операцию по переброске своего человека в Москву. Цель ликвидация «Старого». Способ переброски, в качестве дипкурьера из Швеции.

– «Старый» – это Мюллер? – спросил нарком.

– Совершенно верно.

– Думаю, будет полезно, если это покушение удастся, Павел Михайлович. Вы меня понимаете?..

– Понимаю, товарищ нарком. Неплохо бы подключить кого-нибудь из контрразведки.

– Майор госбезопасности Кривцов сгодится?

– Вполне.

Берия снял трубку, приказал:

– Кривцова ко мне!

Майор госбезопасности вошел через минуту. Видимо, находился неподалеку, что совсем не удивительно. Если сам нарком не спит, его подчиненным тем более не положено.

– По вашему приказанию, товарищ народный комиссар, майор государственной безопасности Кривцов явился!

– Поступаете в распоряжение товарища Фитина, – коротко сказал тот.

– Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

Фитин сразу повел Кривцова себе в кабинет. Приказал адъютанту принести чаю. Нужно было поддержать утомленный бессонными ночами мозг. Вскоре на стол, между двумя кожаными креслами, предназначенными для отдыха, был поставлен поднос.

На нем красовался заварочный чайник, два стакана в мельхиоровых подстаканниках, корзинка с пряниками, две розетки с вареньем, сахарница. Благодаря своевременно принятым мерам, страна не испытывала недостатка продовольствия.

– Вот у меня какое к вам дело, товарищ Кривцов, – начал Фитин, предпочитавший обсуждать важные вещи в неформальной остановке. – От нашего агента в Берлине поступило сообщение, что «Франц» перебрасывает в Москву своего человека.

– Разве «Франца» уже выпустили?

– И даже повысили до звания штандартен-оберюнкера.

– Высоко взлетел, – усмехнулся майор госбезопасности. – И с какой же целью он забрасывает к нам своего агента?

– Ни много, ни мало, с целью уничтожения самого Папаши. Агент летит из Швеции, в качестве дипкурьера.

– Любопытно, каким образом этот дипкурьер собирается ликвидировать человека, сидящего у нас?

– Это я и хочу поручить вам, товарищ Кривцов. Пусть этот агент благополучно прибудет в Москву. Организуйте встречу. Ну а как действовать дальше, вам, контрразведке, виднее.

– Вас понял, товарищ старший майор государственной безопасности.

– Ну-ну… Давайте без чинов. Пейте лучше чай и расскажите, как планируете действовать?

– Дипкурьер шведского посольства, значит, паспорт шведский. Встретить нужно в аэропорту, но, понятно, негласно. Чемоданы тоже лучше не трогать, чтобы он ни привез. Ну и вести его до последнего, чтобы выявить здешние связи… Ведь дипкурьера в тюрьму пустят разве что в качестве арестованного.

Фитин кивнул.

– Толково, товарищ Кривцов, – сказал он. – Вы извините, что я невольно лезу не в свои сани, но тут, как ни крути, нашим ведомствам все равно придется работать в одной упряжке.

– Рад сотрудничеству, Павел Михайлович! – откликнулся тот. – Спасибо за чай!

Покинув кабинет начальника внешней разведки, Кривцов едва ли не бегом бросился к себе. Если агент Скорцени уже вылетел, значит, времени было в обрез. Надо было принимать быстрые и нестандартные решения. Вернувшись к себе, он снял трубку.

– Центральный аэропорт?.. Начальника аэропорта будьте добры… Говорит майор госбезопасности Кривцов. У меня к вам дело государственной важности.

Глава 11

И хотя Центральный аэропорт принадлежал Гражданскому воздушному флоту, в военное время им руководил полковник ВВС. Начальник аэропорта встретил Кривцова у входа. Проводил в свой кабинет.

– Слушаю вас, товарищ майор государственной безопасности.

– Через два– три дня из Швеции прилетит дипкурьер. Мы не знаем ни его имени, ни как он выглядит. Сами понимаете, задерживать дипломатического работника без особых оснований нельзя. Нужно придумать какой-нибудь благовидный повод, связанный с особенностями работы аэропорта, чтобы прибывший не слишком быстро покинул его территорию.

– Понимаю, товарищ Кривцов, – сказал полковник. – Дипкурьеры предъявляют курьерский лист, где перечислено что именно он везет, но сам багаж не досматривается, если нет к тому веских оснований.

– Нет, досматривать багаж не будем. Постарайтесь сделать несколько снимков, но так чтобы прибывший ничего не заметил.

– Начальник КПП, товарищ Каминский, будет предупрежден, – кивнул начальник аэропорта.

– Нет-нет-нет, – покачал головой майор госбезопасности. – Если бы я считал нужным, я бы обратился к нему, а не к вам. В том-то и дело, что пограничный контроль должен действовать исключительно в соответствие со своими инструкциями. Прибывающий, если он уже бывал в Москве, не должен заметить каких-либо отличий в поведении официальных лиц между своим предыдущим посещением и нынешним.

– Я понял вас, товарищ Кривцов. Мы сфотографируем его как бы невзначай в момент предъявления им дипломатических документов. Есть у нас прекрасный фотолюбитель, мастер такой вот нечаянной съемки, из-за чего он уже имел неприятности.

– Отлично, – кивнул сотрудник контрразведки. – У этого человека не должно быть никаких неприятностей, но пленку следует изъять до проявки.

– Это как раз несложно сделать, товарищ майор государственной безопасности.

– Вот и хорошо. Когда прибудет борт из «Стокгольма», позвоните по этому номеру. – Кривцов протянул полковнику листок с цифрами.

– Все сделаем, товарищ Кривцов.

Попрощавшись с полковником, майор госбезопасности покинул здание Центрального аэропорта. На улице уже светало. Зарядил мокрый снег. Самолеты не летали. Так что еще не факт, что борт из Стокгольма прибудет в ближайшее время.

Кривцов сел в машину, назвал шоферу адрес. Надо было съездить в Лефортово, чтобы предупредить начальника тюрьмы. Пусть особого заключенного переведут в другую камеру. Причем, с самыми строжайшими предосторожностями.

Майор госбезопасности не знал, как именно агент «Франца» собирается действовать, но очень хотел посмотреть. А заодно вскрыть агентурную сеть противника, которая, видимо, все еще действует в Москве.

В Лефортово его не ждали. Он специально не стал предупреждать, но когда показал корочки часовому, тот мигом позвонил начальнику, капитану государственной безопасности Ивашко. К счастью, тот был на службе, несмотря на ранний час.

– Заключенного Генриха Мюллера надо перевести в другую камеру, – сказал Кривцов.

– С какой целью? – разумеется поинтересовался начальник.

– Пока не могу этого сказать, – ответил майор госбезопасности. – Действую с санкции самого товарища Берии.

При упоминании имени наркома, Ивашко поднялся из-за стола и выпрямился, выпятив грудь.

– Приказание будет исполнено, товарищ майор государственной безопасности, – отчеканил он.

– Ты не на плацу, капитан, – небрежно обронил старший по званию. – Слушай дальше… Мюллера нужно не просто перевести из камеры в камеру. Во-первых, об этом должен знать только ты. Во-вторых, следует распустить слух о том, что его переводят в тюремный госпиталь после травмы головы. Есть соображения?

– Переводом я займусь лично сам, – принялся излагать капитан государственной безопасности свои соображения. – С этой целью, видимо, придется дать ему другой номер, имя и все прочие личные данные. Что касается перевода в больничку…

– Что касается больнички и прочего, капитан, тоже будешь все делать сам…– подхватил Кривцов. – Кормить, поить, парашу выносить.

– Вас понял, товарищ майор государственной безопасности.

– Докладывать будешь только мне и не по телефону, а лично.

– Есть, товарищ майор государственной безопасности.

В районе Франкфурта-на-Одере. 9 ноября 1941 года.

Совещание проходило в штабе Западного фронта, в домике в лесу под Франкфуртом-на-Одере. Снаружи дождь, пополам со снегом, стучал по стеклам. Внутри было тепло и сухо. Участники совещания попивали чай, побрякивая ложечками.

Я сидел во главе этого своеобразного чаепития. Справа отхлебывал из стакана Рокоссовский, слева грыз пряники Ватутин. Присутствующие начальники штабов, представители авиации, артиллерии, разведки тоже угощались.

– Начнем, товарищи, – сказал я, отставляя стакан. – Вам слово, Герман Капитонович.

Начальник штаба Западного фронта Маландин подошел к карте, развернутой на большом столе, который стоял в сторонке от того, который адъютанты дружными усилиями накрыли к началу совещания.

– По решению Ставки, три фронта наносят сходящиеся удары по Берлину, – заговорил мой начштаба. – Западный фронт наносит главный удар. На направлении главного удара находится 16-я армия генерал-лейтенанта Лукина, 3-я армия генерал-майора Кузнецова и 10-я армия генерал-майора Голубева, усиленные 19-м и 22-м мехкорпусами генерал-лейтенантов Фекленко и Кондрусева. Во втором эшелоне – 4-я армия генерал-лейтенанта Коробкова, 47-я армия генерала армии Лелюшенко и 61-я армия генерал-полковника Федора Исидоровича Кузнецова. Поддержку с воздуха осуществляет 9-я воздушная армия генерал-лейтенанта Копца.

– Спасибо, товарищ Маландин, – сказал я. – Теперь хотелось бы услышать о планах наступления Северо-Западного фронта.

Генерал армии Константин Константинович Рокоссовский поднялся, подошел к карте. После совещания в Ставке Верховного главнокомандования мы с ним не виделись. И мне показалась легкую тень обиды в его глазах. На что, спрашивается?

– Северо-Западный фронт наступает севернее Берлина, – начал он. – Перед нами поставлена задача выйти к реке Хафель, отсечь немецкую группировку от побережья Балтийского моря. Не дать противнику перебросить резервы из Штеттина и Ростока. Главный удар на этом направлении наносит 8-я армия генерал-майора Любовцева и 42-я армия генерал-майора Федюнинского. Поддержку с воздуха осуществляет 10-я воздушная армия генерал-майора Виноградова.

– Когда начинаете, Константин Константинович? – спросил я.

– Начинаем одновременно с Западным фронтом, Георгий Константинович. 10 ноября.

– Хорошо, – сказал и повернулся к Ватутину. – Слово за вами, Николай Федорович.

– Юго-Западный фронт наступает южнее Берлина, – заговорил он, водя указкой по линии, обозначающей реку Нейсе. – Наша задач форсировать Нейсе, разгромить группировку противника в районе Котбуса, затем наступать на Берлин с юга и юго-запада. Главный удар в этом направлении наносят 6-я армия генерал-лейтенанта Музыченко и 12-я армия генерал-майора Горева, при участии 2-го мехкорпуса генерал-лейтенанта Новосельцева и 3-го генерал-майора Еременко. Поддержку с воздуха осуществляет 8-я воздушная армия генерал-майора Хрюкина.

– Что с переправами? – спросил я.

– Саперы ждут только приказа, – ответил Ватутин. – Немцы взорвали мосты, но река неширокая. Понтонно-мостовые парки развернем в считанные минуты.

– А что у противника? – спросил я, обведя взглядом присутствующих.

Ответил начальник разведки Западного фронта:

– По данным агентуры и авиации, немцы сосредоточили на подступах к Берлину до миллиона солдат, а именно – группа армий «Одер» под командованием генерал-полковника Хайнрици и группу армий «Центр» под командованием фельдмаршала Шернера. Оборона эшелонирована на глубину до тридцати километров. Основные рубежи – Зееловские высоты, восточнее Берлина, и городские кварталы самого Берлина.

– Зееловские высоты брать придется штурмом, – напомнил я.

– Мы готовы, – сказал Рокоссовский.

– И мы, – добавил Ватутин.

Я поднялся, прошелся вдоль столов.

– Товарищи. Война заканчивается. Берлин наш не последний, но решительный бой. Немцы будут сопротивляться сколько смогут. У них нет выбора. Поэтому не следует допускать никакой спешки, никакой самоуверенности. Бить надо наверняка, обходить узлы сопротивления, использовать ночные атаки, маневр.

– Георгий Константинович, – спросил Рокоссовский. – Кто первым входит в Берлин?

– По плану Генштаба, первым входит в фашистскую столицу Западный фронт, но если мы увязнем, помогайте нам, товарищи. Вопросы?

Вопросов не было.

– Тогда – по местам. Жду докладов о готовности.

Берлин, Рейхсканцелярия. 10 ноября 1941 года.

Город готовился к обороне. На улицах возводили баррикады, витрины магазинов и кафе, уцелевшие от бомбежек, обкладывали мешками с песком, старухи и подростки рыли противотанковые рвы на подступах к городу.

Немцы полной ложкой хлебали судьбу, уготовленную ими жителям Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Севастополя, Сталинграда и других советских городов. Не говоря уже о тысячах сел и деревень, обреченных гитлеровским планом «Ост» на уничтожение.

Разница лишь в том, что в этой версии истории Красная Армия и правительство СССР не позволили немецко-фашистским полчищам дойти до них, а вот до Берлина советские воины дошли и готовились взять его штурмом.

Верхушка Третьего Рейха понимала это. И потому рейхсмаршал авиации Геринг принимал сейчас важного гостя. Тяжелые шторы были задернуты, лишь настольная лампа отбрасывала желтый круг на ворох бумаг.

Напротив него, положив ногу на ногу, расположился Генрих Гиммлер. В руке он держал бокал с минеральной водой, но не пил, а от предложенного хозяином вина и вовсе отказался. Глава СС отчетливо видел, что Боров спивается.

– Ну так для чего вы позвали меня, Герман? – спросил рейхсфюрер СС.

– Как – для чего, – буркнул рейхсмаршал. – Варвары у ворот. Через неделю они будут в центре. А наш фюрер… – он запнулся, подбирая слова, – наш фюрер отдает приказы, которые никто не может выполнить. Он требует сражаться до последнего солдата, вместо того, чтобы отвести войска в горы и там закрепиться.

– Это его стиль, – усмехнулся Гиммлер. – Он всегда так командует, только сейчас ставки выше.

– Я знаю, зачем ты пришел, – Геринг поднял на него тяжелый взгляд. – Мы говорили об этом месяц назад. Я брал время на то, чтобы подумать.

– Время вышло, – отрезал рейхсфюрер, отставив бокал, он подался вперед. – Герман, русские уже на Одере. Их западные союзники сосредотачивают флот у наших берегов и бомбят нас непрерывно. Если мы немедля не начнем переговоры, Германия перестанет существовать. А с ней – и мы все.

– Ты предлагаешь убрать фюрера?

Гиммлер не ответил. Геринг тяжело поднялся, подошел к карте, висевшей на стене. Красные стрелы, изображавшие армии трех русских фронтов под командованием Жукова, Рокоссовского и Ватутина вонзались в самое сердце Германии.

– Если я соглашусь, – сказал он, не оборачиваясь. – Кто станет новым лидером?

– Ты, – ответил Гиммлер без колебаний. – Ты – рейхсмаршал. Ты – официальный преемник. Народ тебя знает. Армия уважает.

– А ты?

– Я останусь при своем. Буду отвечать за безопасность. Нам придется договариваться и с русскими и с Западом.

Рейхсмаршал повернулся к нему.

– И ты веришь, что нас не повесят?

– Если мы успеем – успеем все. Если нет… – Рейхсфюрер развел руками. – Другого шанса у нас не будет.

– Когда?

– Завтра. Фюрер собирает совещание в бункере. Все генералы и фельдмаршалы, которые преданы нашей идее, на нее опоздают.

– Кто исполнитель?

– Полковник Штауффенберг. Он из старых аристократов, человек слова и чести.

Геринг долго молчал, потом осведомился:

– Что потом?

– Потом ты выступишь перед нацией по радио. Выразишь глубокую скорбь по поводу скоропостижной кончины фюрера. Потом осторожно покритикуешь почившего, упомянешь уничтожение евреев, как прискорбную политическую ошибку. Предложишь русским перемирие. Обратишься к европейским народам с призывом помочь Германии встать на новый путь.

– Да меня растерзают.

– Не волнуйся. Я не сидел этот месяц сиднем, готовил акции. Всех сторонников Гитлера схватят и казнят без суда и следствия, как заговорщиков. А англичане и американцы, которых ты перестанешь бомбить, сразу захотят погреть руки на костре нашей внутренней смуты. Переворотом в Берлине, мы дадим им козырь для переговоров в Москве. В общем, ты не пожалеешь, Герман.

– Уже жалею, – проворчал тот, – но выбора у меня все равно нет.

Гиммлер поднялся и вышел, словно они договорились с Боровом о завтрашней охоте. Впрочем, так и было. Рейхсмаршал остался один. Он подошел к антикварному буфету, достал бутылку коньяка, налил полный стакан, выпил залпом.

– Прости, Адольф, – сказал он, – но ты сам довел до этого.

Рейхсфюрер, сидя в бронированном автомобиле, думал о том, что Геринг – слабак. После устранения фюрера придется убрать и рейхсмаршала, но не сразу, а как только представится возможность свалить на него неизбежные политические провалы.

Западный фронт, плацдарм на Одере. 11 ноября 1941 года.

Ночь перед наступлением выдалась темной, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, и только редкие звезды мерцали сквозь рваные просветы. Ветер гнал по земле колючий снег, который скрипел под сапогами.