Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 94 (всего у книги 343 страниц)

Глава 18

– Как это не будем? – Глушко даже поперхнулся. – Сергей Павлович, вы в своем уме? Изделие работает, дальность сто двадцать километров, отклонение – пятьдесят метров. Это уже оружие. Не хуже немецких разработок, которые ведет группа фон Брауна.

– Потому и не будем, – спокойно ответил Королев. – Немцы тоже не будут сидеть сложа руки. Да они пока только экспериментируют с двигателями и топливными смесями, а у нас уже есть готовое изделие, но дает ли оно нам решающее преимущество? Нет!

– Вы предлагаете делать новую ракету, Сергей Павлович? – спросил Пилюгин.

– Именно, – Королев повернулся к нему. – С дальностью полета минимум триста километров и с боеголовкой около тонны.

Мишин присвистнул.

– Триста километров? – переспросил он. – Это же выход на орбиту!

– Не о выходе на орбиту нам следует сейчас думать, Вася, – откликнулся главный конструктор.

Его заместитель молчал, переваривая услышанное, понимая, что триста километров – это не шутка. Это совершенно другая мощность двигателей, иные прочностные характеристики… А главное, совершенно другие сроки… Доложить Серову?..

– Сергей Павлович, – осторожно спросил Глушко. – Когда мы начнем проектировать это изделие? Мы же только что «Р-1» довели до ума. А вы предлагаете…

– Начнем немедленно, не дожидаясь возвращения в Москву, – перебил его Королев. – Параллельно начнем доводку «Р-1». Мы должны дать не просто новое оружие нашим военным, а принципиально другое.

Заместитель пожал плечами. А главный посмотрел на часы.

– Прямо в самолете начнем распределять задачи, чтобы в полете вы уже думали над новыми узлами и схемами, а не дремали в креслах, – сказал он. – А пока поедем, посмотрим на воронку.

Они сели в машины. Кортеж из трех «эмок» и грузовика с охраной двинулся в сторону Гурьева, в районе которого упала ракета. Ехали молча. Каждый думал о своем. Королев – о будущей ракете, которую предстояло сделать мощнее и сильнее.

Глушко – о том, стоит или нет доложить комиссару госбезопасности 3-го ранга, что главный намерен оспорить решения, принятые на самом верху? Пилюгин прикидывал, как улучшить систему управления. Мишин мысленно уже рассчитывал траекторию новой ракеты.

Через два часа они были на месте. Воронка не слишком впечатляла. Метров десять в диаметре, глубиной – в рост человека. Вокруг валялись обломки – куски металла, обрывки кабелей, изуродованные детали головной части.

– Пятьдесят метров от цели, – сказал Пилюгин, оглядываясь. – Если бы здесь стояла немецкая танковая колонна…

– Еще лучше, если бы здесь стоял немецкий штаб, – с усмешкой проговорил Королев. – Нет. для уничтожения, скажем, завода или железнодорожного узла мощности маловато. Одна надежда на Курчатова и его команду.

Подвал костела Святого Креста, Варшава. 13 октября 1941 года.

В подвале пахло сыростью, старой известкой и ладаном – костел был действующим, и ксендзы, не оставлявшие своих прихожан даже под обстрелами, теперь попрятались. Майор госбезопасности Грибник устроил здесь временную базу оперативного отдела фронта.

Сырые каменные стены, тусклая лампочка под потолком, деревянный стол и два табурета. На одном сидел капитан Войцеховский. Руки у него были свободны, на скуле алела ссадина. Напротив, положив на стол лист бумаги и карандаш, расположился допрашивающий.

Грибник не торопился задавать вопросы. Достал папиросу, предложил допрашиваемому. А когда тот отказался, закурил сам, выпустив дым в потолок. Поляк выглядел надменно и глуповато, как и положено спесивому шляхтичу.

Майор госбезопасности смотрел на него долго, изучающе, словно видел первый раз. Хотя впервые он с ним встретился двадцать лет назад. Тогда они сражались по разные стороны фронта, да и сейчас не были союзниками.

– Владислав Войцеховский, – наконец произнес Грибник на чистом польском. – Бывший поручик 1-го дивизиона полевой жандармерии вооруженных сил Ржечи Посполитой. Участвовал в битве под Комаровом в 1920 году. Награжден крестом «За храбрость». А после войны ушел в тень. Сначала боролся с украинскими националистами. Потом с нами. Теперь – с немцами, но это так, для прикрытия.

Войцеховский молчал. Только желваки играли на бледных скулах. Он мало кого так ненавидел, как этого русского, который снова встал у него на пути и на этот раз их встреча могла окончиться с менее благоприятным для капитана исходом.

– Я знаю, пан капитан, кто вы на самом деле, – продолжал Грибник. – Вы работаете на англичан. Тридцать девятый год, Париж, ваша встреча с полковником Жиро – помните такую? Агент французской разведки, внедренный в польское подполье, а на самом деле – британский шпион. Как видите, пан Войцеховский, у нас хорошие информаторы.

– Откуда вам это все известно? – подал, наконец, голос допрашиваемый.

– Это не важно. Важно другое. Зачем вы устроили провокацию? Кто приказал стрелять по сдающимся немцам? Ваши хозяева из Лондона? Или вы решили действовать самостоятельно, чтобы сорвать капитуляцию и разжечь конфликт между Красной Армией и поляками?

– А вы по-прежнему молодец, пан Грибник, – с кривой нервной ухмылкой откликнулся тот. – Как и двадцать лет назад. Помните Комаров?.. Вы тогда меня тоже допрашивали, но немногое выяснили… Конвоиры у вас тогда были плохие. Ушел я…

– Помню, – кивнул майор госбезопасности и затушил окурок о край стола. – Вы были хорошим офицером разведки, а теперь стали пешкой в чужой игре.

Он встал, прошелся по подвалу. Шаги его гулко отдавались под каменными сводами. Войцеховский наблюдал за ним, пытаясь сообразить, как вести себя дальше на допросе. Все отрицать или попробовать выторговать себе максимально выгодные условия?

– Ваших людей мы арестовали. Тех, кто стрелял – допросим. Многие уже разговорились. Кто-то назвал ваше имя. Кто-то – имя связного из Кракова. Мы раскрутим всю цепочку, пан капитан. Вопрос только в том, заговорите ли вы сейчас, добровольно или после того, как вами займутся специалисты иного профиля?

При слове «специалисты» капитан побледнел еще больше. Жиро, да и другие, запугивали его россказнями о специфических методах ведения допросов в подвалах Лубянки. Выйти оттуда калекой, чтобы потом гнить в ГУЛАГе?

– Я все скажу, – тихо ответил он. – Только не здесь и не вам.

– Мне, – твердо сказал Грибник. – Потому что я – единственный, кто может гарантировать вам жизнь. Выдадите своих хозяев – возможно, мы обменяем вас на кого-нибудь из наших. Будете молчать – расстреляем как провокатора.

– Я работаю на британскую разведку, – признал Войцеховский, уже не раздумывая. – Меня завербовали в тридцать девятом, в Бухаресте. Я должен был вести наблюдение за действиями Красной Армии в восточных кресах, передавать сведения о продвижении советских войск. Потом, когда пришли фрицы, я должен был поставлять сведения о них. А теперь, вы, русские, взяли Варшаву…

– И вы решили, что не мешает устроить провокацию.

– Не – я.

– Кто же?

– Дайте мне листок и карандаш, я напишу его оперативный псевдоним.

Начальник особого оперативного отдела Западного фронта пододвинул Войцеховскому принадлежности для письма. Допрашиваемый накарябал несколько слов, протянул Грибнику. Тот прочитал. Кивнул.

– Этот… хм… господин объяснил цель данной акции? – спросил он.

– Чтобы задержать ваше наступление. Если бы немцы не сдались, если бы начались уличные бои, вам бы пришлось выбивать фрицев из Варшавы неделями. А за это время британская пресса раструбила бы на весь мир о неспособности Красной Армии противостоять вермахту.

– А вы, пан Войцеховский, небось надеялись дождаться, когда американцы придут о освободят Польшу, – спросил майор госбезопасности. – Неужто вы думаете, что их интересует независимая Польша?..

Капитан молчал, хотя по его глазам было видно, что лучше быть под американцами с англичанами, чем под русскими. Ну да, джентльмены с ковбоями привезут джаз, сигареты «Кэмел», журнал «Esquire», а товарищи – всех пшеков сошлют в Сибирь. Идиоты.

– Уведите его, – приказал Грибник конвоирам, стоявшим у дверей. – Кормить, поить, глаз не спускать. Если что с этим паном стрясется, пойдете под трибунал.

Штаб Западного фронта, освобожденная Варшава. 13 октября 1941 года.

– Георгий Константинович, капитан Войцеховский раскололся, – доложил мне начальник особого оперативного отдела. – Признался, что работает на британцев. Назвал кличку британского резидента здесь, в городе. Провокация с обстрелом сдающихся немцев – его рук дело. Задачей было задержать наше наступление, чтобы британская и американская пресса могла раструбить о том, что мы не смогли взять Варшаву.

– Британцы ни методов своих, ни целей не меняют, – хмыкнул я.

– Войцеховского я пока решил подержать у себя в отделе. Подумаю, для чего он нам может еще пригодится.

– Правильно, товарищ Грибник, – одобрил я. – Что-нибудь слышно от нашего друга адмирала?

– Остер не выходит на связь вторые сутки.

– Чем вы это объясняете?

– Возможен провал, товарищ командующий.

– Понятно. Если взяли оберста, то за ним может пойти и его начальник.

– Совершенно верно, Георгий Константинович.

– Ладно. Держите меня в курсе.

Начальник особого оперативного отдела вышел. И у него и у меня было много дел. Мне вот, например, пришлось принимать делегацию варшавян, которые явились с просьбой помочь им в организации мирной жизни в городе.

За ними я принял участие в совместном совещании представителей боевых групп варшавского подполья, во главе с товарищем Зыгмунтом. Речь шла о формировании 1-й армии Войска Польского для ее дальнейшего участия в освобождении страны.

Потом я выслушал доклад военного коменданта, полковника Свиридова, который занимался наведением порядка в Варшаве. Комендатурой оперативно выявлялись недобитки из рядов националистов и немецкие пособники, пресекались попытки самосуда над ними.

К исходу дня я уже мечтал подняться на борт штабного «Ли-2» и двигаться дальше. Тем более, что Маландин обрадовал меня новостью о том, что Западному фронту будет придана 61-я армия генерал-полковника Федора Исидоровича Кузнецова.

А также – 47-я армия, командующим которой Ставка назначила генерал-лейтенанта Рокоссовского, Константина Константиновича, старого друга Жукова, а следовательно и моего. Правда, мы с ним еще не пересекались.

– Герман Капитонович, – сказал я. – обеспечьте встречу, но не здесь, не в Варшаве. Пусть подкрепление сразу выдвигается маршем на Познань. Кстати, как у нас с переправами обстоят дела?

– Все в порядке, товарищ командующий. Севернее и южнее города переправы работают на полную мощность. Через двое суток основные силы фронта будут на западном берегу.

– А что с горючим для техники? Успевают подвезти?

– Подвозят, товарищ командующий, но не достаточно оперативно. Я уже обращался от вашего имени к заместителю наркома Василевскому. Он обещал ускорить доставку.

Я подошел к карте. От Вислы до Одера – четыреста километров. На пути – крепость Познань, которую немцы готовили к обороне еще с прошлого года. Промышленный город, узел транспортных коммуникаций. Взять его будет нелегко.

– Наша ближайшая цель – Лодзь, – сказал я, проводя пальцем по карте. – Город открыт, немцы не успели его укрепить. Берем с ходу, не даем им закрепиться. А затем наносим удар на Познань.

– Войска устали, Георгий Константинович, – напомнил начштаба. – Люди не спали по несколько суток, техника требует ремонта.

– Я все это знаю, – ответил я. – Потому и приказал выдвинуть свежие армии Кузнецова и Рокоссовского в первый эшелон. Переброску на новый плацдарм 13, 16, 10, 4, 3-й армий фронта, а также – мехкорпусов и авиации осуществляем поэтапно, давая людям отдохнуть.

В дверь постучали. Вошел офицер из штаба связи с листком в руке.

– Товарищ командующий, шифрованная радиограмма из Ставки.

Я взял листок. В радиограмме замнаркома обороны Василевский сообщал, что начато формирование 1-й ударной армии и 5-й танковой армии, которые будут действовать на стыке между Западным и Северо-Западным фронтами.

– Вот вам и еще подкрепления, – сказал я. – Передайте Василевскому мою благодарность. И запросите дополнительные тонны горючего.

Следующие два часа ушли на уточнение деталей наступления. Я заслушал доклады командармов Лукина, Коробкова, Кузнецова и других, связался с Фекленко и Кондрусевым. Задачи были поставлены, сроки определены. Осталось только команду отдать.

Третий Рейх. 13 октября 1941 года.

Канарис узнал об аресте Остера не сразу. Оберст должен был отправиться в очередную «командировку» за линию фронта и потому адмирал не сразу обеспокоился его исчезновением. И прибывал бы в полном неведении до собственного ареста, если бы не один звонок.

Позвонил человек, которому адмирал доверял больше, чем себе. Это был его старый сотрудник, начинавший службу в Абвере еще во времена Веймарской республики. От дел он уже отошел, но бывших разведчиков не бывает.

– Слушай, Янус, – произнес, – твою правую руку отрубили. Делай выводы.

И в трубке зазвучали короткие гудки. Канарису не пришлось объяснять, что это значит для него лично. Он набрал номер известный лишь ему, сказал только одно слово: «Liebe», услышав ответ, аккуратно опустил трубку на рычажки и отправился в спальню.

Его бессменная горничная, а заодно и любовница уже спала. Несколько минут глава Абвера рассматривал ее безмятежное лицо, после чего безжалостно потряс за теплое полное плечо. Женщина забормотала что-то, но не проснулась. Пришлось потрясти сильнее.

– Аннет, вставайте! – громко произнес любовник, когда женщина все же открыла глаза. – Одевайтесь. Мы улетаем.

– Куда? – спросила она спросонья.

– Никаких вопросов.

Женщина кивнула. За годы службы у адмирала она привыкла к его странным поручениям. Быстро оделась, взяла заранее собранный чемодан. Канарис в это время вышел из квартиры, спустился в гараж.

Там стоял его личный «Хорьх» – бронированный, с затемненными фарами. Вот только сейчас адмиралу нужна была другая машина. Совершенно неприметная. Он выбрал старый «Опель», который использовался для хозяйственных нужд.

Канарис открыл ворота, ведущие на соседнюю улицу. Сел в машину. Ключи торчали в замке зажигания. Завел мотор. Выехал на улицу. Аннет уже ждала его у выезда с чемоданом. Открыла заднюю дверь, забралась в салон.

Они выехали на пустынные ночные улицы Берлина. Город спал, хотя спать в столице Рейха сейчас было небезопасно. Почти каждую ночь британские бомбардировщики совершали налеты, но сегодня было тихо.

До аэродрома Темпельхоф добрались за полчаса. Адмирал не поехал к главному входу, а свернул на проселочную дорогу, ведущую к ангарам, где стояли самолеты Абвера. В том числе и личный летательный аппарат его главы.

У ворот их уже ждал человек в форме люфтваффе. Это был еще один старый знакомый адмирала, майор Брандт, начальник аэродрома. Это он, услышав в трубке слово «Любовь», произнесенное старческим голосом, пришел к воротам, чтобы встретить Канариса.

– Все готово, мой адмирал, – доложил Брандт, козырнув. – Самолет заправлен, маршрут проложен. Только, боюсь, вы избрали не самое безопасное место для немецкого адмирала.

– Не бойтесь, – отмахнулся Канарис.

Брандт кивнул, открыл ворота. Они проехали к ангару, где стоял небольшой двухмоторный самолет без опознавательных знаков – «Сибель» Fh-104', специально переоборудованный для дальних перелетов.

Глава Абвера выбрал его не случайно. Машина использовалась в основном в гражданской авиации, могла нести увеличенный запас топлива и лететь на высоте до шести тысяч метров. Этих характеристик было более чем достаточно, для достижения избранной беглецом цели.

– Аннет, – сказал адмирал, помогая женщине выбраться из машины. – Поднимайтесь на борт. Я сейчас.

Она взяла чемодан и направилась к трапу. Канарис повернулся к Брандту. Медленно протянул ему ладонь. Теперь на этого человека была вся его надежда. Он должен был сообщить в страну назначения о том, кто и на чем к ним летит.

– Карл, вы ведь понимаете, на что идете? – не удержался глава Абвера от вопроса.

– Понимаю, мой адмирал, – ответил майор. – Я уничтожу все записи о вашем вылете. Скажу, что самолет угнали русские шпионы.

– Благодарю вас, – Канарис пожал ему руку. – Я не забуду.

– Летите, мой адмирал. И да хранит вас Бог.

Канарис кивнул и тоже поднялся на борт. Пилот «Сибеля», молодой обер-лейтенант, тоже лично преданный адмиралу, уже сидел за штурвалом. Убедившись, что пассажиры на борту, он отбросил лесенку трапа и запер люк.

– Курс на Копенгаген, – приказал Канарис, усаживаясь в кресло второго пилота, которое пустовало, и пристегиваясь. – А оттуда – на Абердин.

– Есть, мой адмирал.

Двигатели заревели. Самолет выкатился на взлетную полосу, пробежал по бетонке и, оторвавшись от земли, ушел в ночное небо. Берлин остался позади, почти незримый из-за светомаскировки. Это был город страха, который Канарис больше не надеялся увидеть.

– Мой адмирал, – спросил пилот, набирая высоту. – До Абердина более тысячи ста километров. Если придется менять курс, можем, не дотянуть.

– Тогда сядем на воду, – ответил Канарис. – Не задавайте глупых вопросов, Фриц.

Пилот кивнул, лишь крепче стиснув штурвал. Адмирал посмотрел в иллюминатор. Внизу расстилались темные поля и перелески. Столица Рейха осталась позади. И где-то там в подвалах Гестапо сейчас пытали Остера, которого он не мог спасти.

– Прости, Ханс, – пробормотал адмирал. – Прости.

Полет продолжался. Позади в пустом салоне съежилась в кресле Аннет Хоффман, которая не любила летать и теперь сидела, вцепившись в подлокотники. Канарис понимал, что ей страшно, но ведь останься она в Берлине, Гестапо ее растерзает.

Этого глава Абвера, теперь уже бывший, не мог себе позволить. Достаточно того, что он пожертвовал своим помощником. Как там выразился старый товарищ? «Твою правую руку отрубили». Верно, но остаться без Аннет, значит, потерять ду…

Додумать эту мысль Канарис не успел, потому что в затылок ему уперлось что-то холодное и твердое, и равнодушный голос произнес:

– Курс на Гердауэн, Вилли. И не вздумай шутить.

Глава 19

Канарис медленно повернул голову. В полумраке кабины он увидел сосредоточенное лицо горничной. В ее руке был маленький, изящный дамский пистолет «Маузер», производства 1910 года, который она всегда носила в сумочке.

Вот только сейчас эта сумочка была зажата у нее под мышкой, а ствол смотрел точно в лицо адмиралу. Этот черный зрачок свел всю предыдущую жизнь главы Абвера в одно мгновение. Стоит этому изящному пальчику нажать на спусковой крючок…

– Почему, Аннет? – севшим голосом осведомился Канарис.

– Молчите, – ответила она спокойно, без нотки прежней мягкости. – И не дергайтесь. Фриц, выполняйте приказ.

Пилот, молодой обер-лейтенант Фридрих Крауз, лишь молча кивнул. Он знал эту женщину. Это была так называемая «горничная адмирала», которая иногда летала с ними. О том, что однажды он получит такой приказ, Фрицу тоже было известно.

– Курс на Гердауэн, – повторила та.

– Слушаюсь, – на это раз откликнулся пилот и повернул штурвал.

Самолет лег в пологий разворот на юго-восток. Адмирал сидел неподвижно. Внутри у него все похолодело. Он просчитал многое – и арест Остера, и возможное преследование Мюллера, и даже риск перелета через Северное море.

Одного он не просчитал. Аннет. Разбитную бабенку, которая четыре года делила с ним постель. Знала все его привычки, слабости и распорядок дня. Правда, не это было самое неприятное. Куда хуже, что вот ее-то он, как выяснилось, и не знал.

– Кто вы? – спросил он глухо.

– Кто я? – Аннет усмехнулась. – Ваша горничная, адмирал. И любовница. А еще – сотрудник Гестапо, обершарфюрер Анна Мильх. Группенфюрер Мюллер лично поручил мне следить за вами.

– И вы играли эту роль все четыре года? – не поверил тот.

– Я делала свою работу, – холоднокровно ответила она. – Так же, как вы – свою. Разница лишь в том, что я не предавала фюрера.

Самолет летел на юго-восток. За иллюминаторами уже начало сереть – приближался рассвет. Если прорваться к люку, открыть его, спрыгнув в эту холодную серость. Несколько мгновений свободного падения и, наконец, блаженный покой. Не успеет. Пальнет по ногам.

– Что дальше? – спросил Канарис.

– Приземлимся в Гердауэне. Там вас встретят. Дальше – не мое дело. Я свою работу сделала.

– Аннет… Мою Аннет тщательно проверяли, прежде чем взять на службу…

– Анна Брокман, которая проходила проверку, умерла два года назад от туберкулеза. Не жалей о ней, Вилли, она была католической фанатичкой, считавшей, что постель можно делить только с законным мужем. Тебе бы она не понравилась.

Канарис промолчал. Четыре года эта тварь лгала ему, притворялась, улыбалась фальшиво и так же стонала, изображая страсть. И все это время докладывала Мюллеру о каждом его шаге, о разговорах, что велись в гостиной, о гостях.

– А Остер? – спросил он. – Его ты тоже продала?

– Я никого не продавала. Просто доложила группенфюреру, что предатель Ханс Остер слишком часто отлучается из Берлина. Его бы и так взяли. А вот вас надо было брать с поличным. Побег в Англию – лучше повода не придумаешь.

– Значит, вы ждали, пока я брошусь бежать?

– Мы знали, что вы броситесь. Остер был вашей правой рукой. Без него вы – ничто. И вы побежали. Как крыса с тонущего корабля.

Канарис лишь зубами заскрипел. Что тут скажешь, проиграл по всем статьям. Главари всей этой шайки, включая Гиммлера, Мюллера и Шелленберга, оказались хитрее, безжалостнее и изворотливее.

А он, старый вояка, аристократ, игравший в шпионов, уверовавший, что войну можно выиграть с помощью высокого интеллекта и личной преданности ему, главе военной разведки, стал всего лишь пешкой в их подлой игре.

Самолет пошел на снижение. Внизу, сквозь разрывы в облаках, показались огни аэродрома Гердауэн, военной базы люфтваффе в Восточной Пруссии. Канарис знал это место. Он приземлялся здесь в сентябре, когда инспектировал разведывательные школы.

– Фриц, – тихо сказал адмирал. – Вы тоже с ними?

Пилот только сжал штурвал так, что побелели костяшки. Как он мог сказать этому старому наивному чудаку, который верит в личную преданность, честь и прочие побрякушки, что достаточно взять в заложники твою семью и ты начнешь делать все, что прикажут.

– Можете не отвечать, – вздохнул Канарис. – Я и так понял.

– Я не с ними, – все-таки заговорил обер-лейтенант, – но выбора у меня нет. На борту бомба. Аннет активировала ее, когда поднялась в салон. Если я не приземлюсь в Гердауэне… мы все взлетим на воздух.

Канарис обернулся. Аннет кивнула, не опуская пистолета.

– Радиоуправляемая, – подтвердила она. – Детонатор у меня. Так что сидите смирно, адмирал. И не делайте глупостей.

Шасси коснулись бетонки. Самолет пробежал по полосе, затормозил. У ангара уже стояли черные «Мерседесы» без каких-либо обозначений. Рядом стояли люди в штатском, но с первого взгляда было ясно, что они из СД.

Штаб Западного фронта, освобожденная Варшава. 14 октября 1941 года.

В дверь постучали. Я с удовольствием оторвался от груды бумаг, которые росли как снежный ком. Освобождение Варшавы принесло массу проблем. И оказалось, что несмотря на наличие военного коменданта, у командующего фронтом тоже полно дел.

– Войдите!

Это оказался Грибник. Держался он подчеркнуто официально. Чеканя шаг, подошел к столу. Вытянулся по стойке смирно. Я его слишком хорошо знал, чтобы сходу не догадаться, что стряслось нечто экстраординарное.

– Товарищ командующий фронтом, разрешите доложить.

– Докладывайте, товарищ майор госбезопасности, – ответил я, доставая папиросы.

– Только что пришла радиограмма из Берлина, – принялся докладывать начальник особого оперативного отдела. – Наш человек в Гестапо, сообщил, что несколько часов назад адмирал Канарис пытался бежать на самолете в Англию. Его перехватили и арестовали на аэродроме в Гердауэне.

– Значит, Остер заговорил, – сказал я, выпустив дым, – или его ареста оказалось достаточно, чтобы Канарис запаниковал.

– Все может быть. Во всяком случае, адмирал знал его лучше меня и вполне мог предположить, что оберст заговорит.

– Что ж, держите меня в курсе, если что-то еще станет известно о судьбе адмирала. Хотя, скорее всего, она будет печальна.

– Есть, товарищ командующий.

Грибник вышел. Я затушил папиросу, вернулся к своим бумагам. Канарис был человеком полезным, но не следует забывать, что руководил одной из лучших разведок, противостоящих нам. Пусть немцы сами разбираются со своими заговорами. У нас своих забот хватает.

И пока я выбросил его из головы, погрузившись в штабную работу. Делегаты связи сновали с донесениями, радисты обеспечивали связь с армиями, оперативный дежурный обновлял карту каждые полчаса. И все ждали моей команды.

Я не спешил. Вышел на крыльцо штаба. Рассвет только начинался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Где-то там, за домами, слышался ровный гул моторов – это наши механизированные колонны выдвигались на исходные позиции.

– Разрешите обратиться, товарищ командующий, – послышался знакомый голос.

Я обернулся. Это был мой новый старый ординарец. В шинели и шапке ушанке, за плечом тощий сидор. Неужели уже выписали из госпиталя или все-таки удрал от докторов? С такого бравого вояки станется.

– Обращайтесь, боец, – разрешил я.

– Старший сержант Трофимов для дальнейшего прохождения службы явился.

– Ну что ж, старший сержант Трофимов, – сказал я. – Во-первых, поздравляю с присвоением очередного звания. Во-вторых, можешь приступать к своим обязанностям.

– Есть, товарищ командующий!

– Подавай машину. Едем в 16-ю армию, к Лукину.

– Есть подавать машину, товарищ командующий.

Через несколько минут «ГАЗ-61» в сопровождении «додика» с охраной, уже мчался по разбитым варшавским улицам. Город просыпался, жители выходили из домов по своим житейским делам, с любопытством глядя на проезжающие военные машины.

Кто-то махал рукой, кто-то крестился, кто-то угрюмо отворачивался. Это понятно. Далеко не всем полякам нравилось, что в городе командуют коммунисты, получившие поддержку советского командования. Что ж, придется смириться. Польша будет социалистической.

На восточной окраине, там, где кончались дома и начинались поля, мы въехали в расположение 16-й армии. Командующий встретил меня на своем КП. Доложил о готовности соединения к продолжению наступления.

– Георгий Константинович, ждем ваших приказаний.

Восточная Пруссия, Гердауэн, аэродром люфтваффе. 14 октября 1941 года.

Канариса привели в небольшое здание аэродромной комендатуры. Здесь, в бывшем зале ожидания для пассажиров, уже накрыли стол. Мюллер сидел во главе, наливая коньяк из продолговатой бутылки. Увидев адмирала, он широко улыбнулся и указал на стул напротив.

– Проходите, господин адмирал. Не стесняйтесь. Вы, надеюсь, не забыли, как мы с вами в сороковом году в Париже пили за победу? Правда, тогда вы были на коне, щедро угощали старину Мюллера. А теперь я вас угощаю.

Канарис сел на стул. Выложил руки перед собой, на покрытую скатертью столешницу, радуясь тому, что они не дрожат и надеясь на то, что и лицо его выглядит спокойным. Взял рюмку, покачал ее в холеных пальцах, но пить не стал.

– Не надо предисловий, группенфюрер, – сказал он. – Я предпочитаю перейти к делу.

– К делу? – вопросительно хмыкнул шеф Гестапо. – Хорошо. К делу так к делу… Начнем с вопроса, зачем вы бежали, адмирал?.. Почему бросили свой пост? Почему не дождались моего приглашения?..

– Того же, которое получил полковник Остер?

– Это не моя инициатива, – поспешил заверить его Мюллер. – Если помните, в тот момент я сидел в застенке в Рейхсканцелярии, но справедливость, как видите, восторжествовала.

Канарис молчал. Он понимал, о какой справедливости идет речь. Ясно, что это мясник Гиммлер расстарался вытащить из камеры своего лучшего заплечных дел мастера. Из когтей Папаши не вывернешься.

– Не хотите говорить? – продолжал тот, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. – Хорошо. Я скажу за вас, Вильгельм. Вы бежали, потому что знали, что мы раскрыли вашу игру с русскими. Передача карт, кодов, координат аэродромов, личная встреча с Жуковым. Вряд ли вам стоит объяснять, адмирал, что все это называется государственная измена.

– Докажите, – тихо сказал Канарис.

– Докажем. У нас есть Остер. Он дал против вас показания. Мы освободили гауптшарфюрера Штерна, который засвидетельствовал, что вы знали о заложенной на шоссе Инстербург – Гумбиннен мине. И даже вся это игра с письмом Гёпнера, которое вы подсунули фюреру, втянув его в участие в откровенном фарсе, тоже свидетельствует против вас. Как видите, улик более чем достаточно.

Мюллер налил себе еще коньяку, выпил, поморщился. Коньяк он не любил, предпочитая русскую водку. Именно в прошлом году, когда Канарис поил его французским «Camys», и родилась неприязнь к ним обоим.

– Вы знаете, адмирал, я ведь предлагал вам сотрудничество. В сороковом, в Париже. Вы отказались. Решили играть свою игру. И вот результат.

Канарис поднял голову, посмотрел Мюллеру в глаза. В них не было торжества, только расчет. На что может рассчитывать этот плешивый пес режима, держа в зубах свою очередную жертву? На повышение? Кому нужно повышение в Рейхе, обреченном на поражение?

– Вы считаете, что выиграли, группенфюрер? – спросил бывший глава Абвера.

– А разве – нет?

– Вы арестовали меня, но это ничего не меняет. Война уже проиграна. Германия будет уничтожена, а вы, группенфюрер, будете висеть на фонаре вместе со всеми.

Мюллер не дрогнул, только с раздражением отпихнув опустевшую рюмку. Как бы ни был шеф Гестапо уверен в своей победе, убежденность беглого главы армейской разведки в скором крахе гитлеровской Германии, неприятно поразила его.

– Вы блефуете, адмирал, – проворчал он.

– Нет, – Канарис покачал головой. – Я просто смотрю на карту без розовых очков партайгеноссе Геббельса. Русские захватили Варшаву. Самое позднее, через месяц они будут у границ Рейха. А там, глядишь, и в Берлине. У нас не хватит сил, чтобы остановить их. Разве что притормозить на какое-то время.

– Вы говорите, как пораженец, адмирал!

– Я говорю, как реалист. С самого начала эта война с Россией была обречена на проигрыш.

Шеф Гестапо встал, прошелся по комнате, совершенно пустой, не считая застывших в дверях автоматчиков. Потом остановился напротив Канариса. Несколько минут сверлил его взглядом, в котором не было ненависти. Только удивление и любопытство.

– Адмирал, я даю вам последний шанс, – сказал Мюллер. – В случае добровольного сотрудничества со следствием, я постараюсь сохранить вам жизнь. Мне не нужны ваши признания. Собственно, то, что вы сказали, уже для имперского суда хватит с лихвой. Мне нужно, чтобы вы помогли мне в борьбе с нашим общим врагом.

– Вы имеете в виду нацистов, группенфюрер? Тех самых, кому вы помогаете уничтожать невиновных…