Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Глава 23

– Проводятся плановые учения, товарищ Сталин, – ответил я. – Только что вернулся из инспекционной поездки. Есть что подтянуть и исправить, но в целом войска Киевского Особого военного округа готовы выполнить любую поставленную задачу.

– Это хорошо, товарищ Жуков, – после некоторого молчания, когда слышалось лишь сипение трубки, сказал вождь. – Так как посол Румынии обратился с жалобой на то, что советское командование, нарушив заключенный договор, выбросило воздушный десант на реку Прут, отрезав все пути отхода. Будто бы вы высадили с самолетов танковые части и разогнали румынские войска.

Теперь не сразу откликнулся я. Беспокойство румынского посла было небезосновательным. Под видом учений мы действительно выполняли директиву правительства СССР о мягком и незаметном присоединении Бессарабии.

Хотя формально я был от самого процесса отстранен, но понимал, что при неблагоприятном развитии событий спросится все равно с меня. И вот, похоже, Сталин и собирался это сделать. Как бы то ни было, отнекиваться я не собирался.

– Разведкой было установлено грубое нарушение договора со стороны Румынии, товарищ Сталин, – ответил я. – Вопреки договоренности из Бессарабии и Северной Буковины вывозится железнодорожный транспорт и заводское оборудование. Поэтому я приказал выбросить две воздушно-десантные бригады с целью перехвата всех железнодорожных путей через Прут, а им в помощь послал две танковые бригады, которые подошли в назначенные районы одновременно с приземлением десантников.

– А какие же танки вы высадили с самолетов на реке Прут? – спросил вождь.

– Никаких танков по воздуху мы не перебрасывали, – ответил я. – Да и перебрасывать не могли, так как не имеем еще таких самолетов. Очевидно, отходящим войскам с перепугу показалось, что танки появились с воздуха…

Сталин рассмеялся и сказал:

– Соберите брошенное оружие и приведите его в порядок. Что касается заводского оборудования и железнодорожного транспорта – берегите его. Я сейчас дам указание наркомату иностранных дел о заявлении протеста румынскому правительству.

– Есть, товарищ Сталин!

– Успехов вам, товарищ Жуков.

Легкое, почти беззвучное клацанье трубки на другом конце провода прозвучало для меня как щелчок взведенного курка. Не выстрел. Пока что – только взвод, но ощущение прицела, снятого с виска, не исчезло. Я медленно положил свою трубку на рычаги аппарата ВЧ.

Товарищ Сталин позволил себе посмеяться. Он был искренним, что-то в этой нелепой панике румын – «танки с неба!» – действительно его позабавило. Вот только за этим смехом всегда стоял многоуровневый расчет.

Звонок был не только о Бессарабии. Это была еще одна метка. Отметка на полях моего досье: «Жуков. Решителен. Берет инициативу. Результат достигнут. Но действует жестко, может создавать излишние политические осложнения».

Вождь дал понять: я в курсе всех твоих шагов, даже тех, о которых не докладывают. И я позволяю тебе эту инициативу. Пока позволяю. Я отвернулся от черного ящика аппарата и снова уставился в карту. Теперь она казалась еще более хрупкой, бумажной.

Блестящая победа над паникующими румынами ничего не стоила в сравнении с тем стальным катком, что собирался на западе. Успешный, бескровный маневр мог усыпить бдительность в Москве. Мол, раз с румынами справились играючи, значит, и армия в порядке.

Вошли Ватутин и другие командиры.

– Николай Федорович, – сказал я, не давая им сесть. – Завтра к 12:00 этот приказ должен быть у всех командармов, комкоров, комдивов. Без правок. Это наш главный учебный план на ближайшие месяцы. Мы будем их учить. Жестко. Без скидок. Как на войне.

– Георгий Константинович, может, дадим частям после маневра немного передышки? Люди выложились на марше…

– Передышка? – я перебил его, вставая и подходя к карте. – Немецкие танкисты после Польши не отдыхали. Они тут же начали готовиться к Франции. Они и сейчас не отдыхают. Они отрабатывают удары по нам. – Я ткнул пальцем в район Бреста, где по нашим, еще скудным, разведданным, шло сосредоточение техники. – Румыны разбежались не потому, что мы такие грозные. А потому, что они гнилые. Немцы не разбегутся. Они будут драться. И бить они будут сюда, – пальцем я резко прочертил линию от Владимира-Волынского через Луцк к Ровно. – И вот эти молодые командиры, которые сегодня успешно погнали румын, завтра, если не научатся, будут раздавлены здесь. Я не позволю им отдыхать на лаврах, которых нет.

В кабинете стало тихо. Суровость моих слов повисла в воздухе, смывая остатки эйфории.

– Понял, Георгий Константинович, – кивнул Ватутин, взглянув на мой черновик.

– И еще, – добавил я, уже глядя в окно на темный киевский двор. – Готовьте график моих личных проверок этих курсов и учений. Буду приезжать внезапно. И задавать вопросы. Тот, кто ответит не на «пятерку», пусть готовится к понижению. Мирное присоединение Бессарабии и Верхней Буковины не должно нас расслаблять. У нас нет времени растить кадры в тепличных условиях. Будем растить в огне. Или отбраковывать.

Когда они вышли, я снова остался один с картой. Только ли жалоба румынского посла стала причиной звонка Сталина? Вряд ли. Он мог бы задать те же вопросы Тимошенко, который руководил вводом войск на новые территории. Еще одна проверка?

Ладно, как бы там ни было, я должен успеть сделать все. А главное, превратить эту сырую, энергичную массу молодых командиров в стальной каркас армии, способной не рассыпаться под первым ударом, а сжать челюсти и нанести свой. Там, у Дубно. Там, где все и решится.

Я подошел к карте, к тому самому роковому выступу на границе. «Там, где все и решится». Мысль была леденяще-трезвой. Я представлял не абстрактные стрелы, а конкретные дивизии, к примеру, 9-я танковая, 13-я моторизованная…

Те самые, что громили Европу. Сможет ли наш молодой генерал, вчерашний комдив, противостоять командиру их корпуса, прошедшему Польшу и Францию? Сможет ли наш штаб, где еще путаются в организации связи, реагировать быстрее их отлаженной машины?

Ответы были неутешительными, но именно поэтому нужно было сжимать время, давить, ломать косность, учить на пределе сил. Нельзя было дать им ни дня передышки. Я взял карандаш и на чистом листе набросал не приказ, а личный план.

'Лично провести три внезапные инспекции в течение недели, посещая не штабы, а полевые занятия батальонов, рот.

Заставить нового начальника связи округа отработать до автоматизма схему экстренного развертывания узлов связи под ударами авиации.

Устроить «черный день» для одного из мехкорпусов: имитация вывода из строя половины командования, проверка, сможет ли оставшийся состав выполнить боевую задачу'.

Я подошел к сейфу, повернул массивную ручку, достал вторую, нештабную карту. На ней аккуратным, почти чертежным почерком были нанесены известные и предполагаемые места сосредоточения немецких дивизий в Генерал-губернаторстве.

Данные разведки, обрывки агентурных сводок, анализ перехватов радиообмена. Картина складывалась мозаичная, с белыми пятнами, но общий контур угадывался. Это была мощная группировка противника, растущая как опухоль у самой границы.

Я совместил две карты в уме. Наша «линия будущего удара» идеально накладывалась на вероятные направления главного наступления. Вермахт не будет ломиться в лоб на укрепрайоны. Обошли же его танковые соединения линию Мажино во Франции.

Так и здесь, фрицы попытаются смять наше прикрытие у границы, прорваться в оперативную глубину и замкнуть клещи, оказавшись именно там, где мы сегодня сами себе проигрывали на учениях.

Открыл папку с личными делами командиров корпусов и дивизий, намеченных к участию в первых контрударах. К каждому личному делу были прикреплены фотографии. Молодые, в большинстве своем, лица. Года рождения 1900-й, 1902-й, самое позднее 1917…

Опыт командования полком, дивизией у каждого год, два, в лучшем случае. Ордена за Хасан, Халхин-Гол, Финскую. Молодцы, заслужили, но управлять десятками тысяч людей, сотнями танков и орудий в хаосе встречного сражения.

Этого опыта не было ни у кого. Его не могли дать ни академии, ни даже прошедшие локальные войны. Этот опыт куется только в горниле большой войны. И мы должны были найти способ выковать его суррогат, его подобие в кротчайшие сроки.

Я взял телефонную трубку, вызвал дежурного по штабу.

– Соедините меня с начальником артиллерии округа.

Пока щелкали реле на коммутаторе, я просматривал сводку о наличии бронебойных снарядов к новым 76-мм дивизионным пушкам. Данные были удручающими. На два часа боя, хватит боекомплекта, не более.

– Иванов? Жуков. Сколько, по вашим расчетам, нужно будет снарядов на одно орудие на первой линии для срыва атаки танковой дивизии на фронте в десять километров при глубине обороны пятнадцать?.. Да, я понимаю, что по нормативам. Давайте по практическим расчетам, исходя из опыта боев на Халхин-Голе и Финляндии. Мне нужны реальные цифры, а не бумажные. Завтра к утру на столе.

Положив трубку, я не почувствовал облегчения. Каждый такой запрос порождал десяток новых. Боеприпасы, горючее, запчасти, средства эвакуации… Всего этого катастрофически не хватало. И даже если Москва, под впечатлением от бессарабской операции, увеличит лимиты, драгоценное время будет упущено на растаскивание и освоение ресурсов в войсках.

В коридоре за дверью послышались сдержанные шаги, приглушенный разговор. Дежурная смена штаба начинала свою ночную вахту. Для них сегодняшний день был рутиной. Командующий вернулся из поездки, провел совещание, отдал приказы.

Я подошел к окну, распахнул его. Ночной воздух, еще теплый от дневного зноя, пах пылью и акациями. Где-то вдалеке, со стороны Днепра, глухо прошумел поезд. Мирный, грузовой состав.

Через год по этим же путям, днем и ночью, пойдут эшелоны с техникой, ранеными, беженцами. Или не пойдут, если мосты будут разрушены в первые же часы. Мысль вернулась к молодым командирам. Нужно было не просто учить их.

Нужно было создать систему, которая заставит их думать и действовать как единый организм даже в условиях неразберихи. Штабные игры, полевые стрельбы – это только основа. Нужна была встряска, проверка на прочность в нештатной, предельно жесткой ситуации.

Я вернулся к столу, снова взял блокнот. На чистой странице вывел: «Внезапная проверка боеготовности 8-го механизированного корпуса». И начал набрасывать сценарий, который не был прописан ни в одном уставе.

«22.00 объявление тревоги по корпусу. Одновременно происходит имитация удара авиации противника по пунктам постоянной дислокации и узлам связи. Вывод из строя условным противником 30% командного состава штаба корпуса в первые два часа…»

* * *

В три часа ночи в казармах 8-го механизированного корпуса, расположенного в районе Бердичева, взревела сирена. Не учебная, настоящая, противовоздушная. Протяжный, выматывающий душу вой, разрывающий сон на части.

Ротный старшина, спавший в каптерке, слетел с топчана, ударившись коленом о железный ящик. Он не стал разбираться, десять секунд слушая дикий вой, за который в мирное время могли и под трибунал отдать. Он выскочил в коридор и проорал, сорвав голос:

– Боевая тревога! По машинам!

В штабе корпуса дежурный офицер, получил по телефону из округа лаконичный приказ «КП-1». «КП-1» – это не учебная, а настоящая команда на развертывание полевого пункта управления в полном составе, с отрывом от мест постоянной дислокации.

Он рванулся к кнопке общей тревоги, но она уже выла. Тогда он начал названивать командирам, но связь, как на зло, начала прерываться – то ли повреждения на линии, то ли диверсия.

Командир корпуса, генерал-лейтенант Рябышев, спал дома, на квартире. Его разбудил адъютант, влетевший в спальню без стука:

– Товарищ генерал-лейтенант! Общая тревога! Приказ из округа – «КП-1»! Связь со штабом нестабильная!

Рябышев, еще не до конца стряхнув с себя сон, принялся одеваться. Мозг, отточенный годами службы, уже переключился. «КП-1». Значит, не проверка, а выполнение боевой задачи. Или… Или проверка, приравненная к боевой. Жуков. Это на него было похоже.

– Машину! – рявкнул он, натягивая гимнастерку. – В штаб не едем. Прямо на запасной КП в районе Чуднова! Поднимите всех! И найдите мне начальника штаба, где бы он ни был!

В это время по всем дорогам, ведущим из расположения частей корпуса, засели условные «диверсанты». Это были командиры из резерва округа, одетые в гражданское. Они не стреляли. Они просто фиксировали в блокнотах.

Какая колонна, какого полка, в каком состоянии, во сколько проехала. А потом, по условному сигналу, они «минировали» мосты и перекрестки, объявляя их комендантам проходящих колонн непроходимыми.

Начиналась первая проверка на способность ориентироваться в изменяющейся обстановке. В танковом полку 34-й танковой дивизии механики-водители и техники в темноте, под вой сирены и крики командиров, заводили холодные моторы «Т-34».

Не все машины отозвались. У одной сел аккумулятор, у другой при попытке запуска пошел дым из-под капота. Командир батальона, капитан Новожилов, бегал между стальными громадами, его голос хрипел от напряжения:

– Экипажи от неисправных машин – к исправным! Перераспределить! Не можете завести, буксируйте! Через тридцать минут колонна должна двигаться!

Он не знал, что по плану проверки именно его батальон «понес первые потери от авианалета противника». Часть машин была условно выведена из строя специально прибывшими командирами-контролерами.

* * *

Нужно было увидеть, как он будет действовать, попытается восстановить технику или бросит, сосредоточившись на боеспособных. А в это время я сам ехал на «эмке» по пустынному шоссе в сторону Чуднова.

Рядом молча трясся начальник оперативного отдела. Я смотрел в темное стекло. Мне надо было не застать танкистов врасплох, а создать для них максимально нервозную обстановку, в которой рождается умение командовать.

Запасной командный пункт в лесу под Чудновом представлял собой несколько грузовиков с радиостанциями, замаскированных под елками, и пару брезентовых палаток. Когда я подъехал к ним, уже светало.

Генерал-лейтенант Рябышев, без фуражки, стоял над разложенной на капоте «полуторки» картой и хрипло, срывающимся голосом, отдавал распоряжения связисту. Рядом, у аппарата «Бодо», двое младших командиров пытались наладить связь со штабом округа.

Рябышев увидел меня, выпрямился, попытался взять под козырек, но вовремя вспомнил, что фуражки на нем нет. Ни удивленным, ни смущенным этот боевой командир не выглядел. Такого ни учебными, ни боевыми тревогами врасплох не застанешь.

– Товарищ командующий округом, 8-й механизированный корпус поднят по боевой тревоге.

И он, не сбиваясь, доложил обстановку, из которой следовало, что часть колонн вышла с опозданием, связь с 34-й танковой дивизией прервана, по донесениям «диверсанты» вывели из строя два моста на основных маршрутах, пришлось менять маршруты на ходу.

– Ваши решения? – спросил я сухо.

– Отправил делегатов связи на мотоциклах в 34-ю дивизию с приказом выходить на рубеж у Гусятина в обход указанных переправ, – отчеканил Рябышев. – Саперный батальон корпуса направил на восстановление моста у Понина, но это три часа минимум. Поэтому 12-й мотострелковый полк разворачиваю здесь, – он ткнул пальцем в развилку дорог, – для прикрытия с запада на случай, если противник воспользуется задержкой. Танковый резерв сосредотачиваю здесь, в роще за Чудновом.

Ну что ж, Рябышев действовал. Не оптимально, не гладко, но действовал, пытаясь управлять ситуацией, а не быть ее заложником. Это уже было больше, чем я видел на многих штабных учениях.

– А почему ваши радисты не могут выйти на округ? – спросил я, поглядев на двух лейтенантов у аппарата.

– Товарищ командующий, – кинулся докладывать один из них. – Не можем найти нужную частоту. В суматохе забыли шифр-блокнот в основном штабе.

– Капитан, дайте им свою частоту и помогите установить связь, – обратился я своему начопероту. – Через десять минут я должен говорить с Киевом.

Затем снова к Рябышеву:

– А где ваш начальник штаба, Дмитрий Иванович?

– Не прибыл. Его машина, по предварительным данным, «подорвалась» на мине на выезде из города. Он условно ранен. Заместитель убит.

– Соболезную, товарищ командир мехкорпуса. Продолжайте, – сказал я и отошел в сторону, давая Рябышеву возможность работать.

Всеь следующий час я наблюдал, как Рябышев, охрипший, но не бодрый, принимал донесения, отсылал приказы с делегатами связи, так как радио работало с перебоями, пытался сообразить, где сейчас его основные силы.

Картина была похожа на лоскутное одеяло. Части корпуса растянулись на десятки километров. Где-то колонны встали в пробках на объездных дорогах, где-то техника сломалась, где-то командиры ждали уточнений, опасаясь проявить инициативу.

Под утро прибыл, наконец, командир 34-й танковой дивизии, полковник. Его форма была в грязи, под глазом расходился синяк. Оказалось, что по пути его машина «съехала» в кювет, объезжая «заминированный» участок, и он стукнулся о стойку окна.

– Товарищ командующий, – принялся докладывать комдив. – Дивизия выполняет приказ, но… мы потеряли до сорока процентов машин по техническим причинам и из-за действий диверсантов. Оставшиеся силы выходят на рубеж с опозданием на четыре часа.

Сорок процентов. В реальном бою после такого корпус можно было бы считать небоеспособным, но сейчас меня волновали не проценты. Я собрал вокруг себя всех, кого мог, командира корпуса, командира дивизии и нескольких штабных.

– Ну что ж, товарищи командиры, – начал я. – Управление потеряно. Связь работает через пень-колоду. Разведданные поступают с опозданием и противоречивы. Части действуют разрозненно. Это провал.

Они молчали, потупившись.

– И все-таки вы не впали в ступор. Вы не ждали, когда вам все разжуют. Вы принимали решения. Иногда, плохие. Неоптимальные, но решения. В той каше, что была сегодня ночью, это уже достижение. Запомните это состояние. Это состояние первого дня войны. Только там будет не условный противник, а настоящий, который будет бить по вашим колоннам с воздуха, резать коммуникации и не давать вам опомниться ни на секунду. Ваша задача научиться дышать в этом огненном урагане. И командовать. Любой ценой. Разбор полетов будет в штабе округа. А сейчас продолжайте выполнять задачу. Добейтесь сосредоточения корпуса на указанном рубеже. Я поеду смотреть, как это будет происходить.

Я видел, как в их глазах, налитых усталостью, промелькнуло не облегчение, а что-то другое. Понимание того, что их ждет в реальной боевой обстановке. И, надеюсь, осознание того, что сегодняшняя ночь даром не пройдет.

Глава 24

Берлин, рейхсканцелярия. Кабинет Адольфа Гитлера. Сентябрь 1940 года

В роскошно обставленном кабинете, за массивным дубовым столом, на котором не было ни одного листочка бумаги, выложив локти на полированную поверхность столешницы, сидел фюрер немецкой нации Адольф Гитлер.

Пальцами бледных рук он не столько постукивал, сколько елозил по гладкой полировке, будто ощупывал что-то, видимое лишь ему. Его взгляд, обычно гипнотический на людях, сейчас был рассеянным и обращенным куда-то внутрь.

Перед ним, навытяжку стоял обершарфюрер СС Отто Скорцени. Его высокая фигура казалась еще более длинной под сводами рейхсканцелярии. Он не смотрел прямо на фюрера. Взгляд Скорцени был прикован к точке чуть выше правого плеча Гитлера.

– Мне докладывали о ваших чрезвычайных способностях, обершарфюрер, – тихо произнес фюрер. – Я хочу проверить на деле, насколько эти доклады соответствуют истине.

– Я готов умереть ради вас, мою фюрер! – хрипло гаркнул Скорцени.

– У вас будет такая возможность, – милостиво произнес Гитлер. – Сейчас же от вас потребуется служба иного рода.

– Я весь внимание, мой фюрер!

– Меня интересует один русский генерал. Его фамилия Жуков. Он командует Киевским военным округом. Ему благоволит сам Сталин. – продолжал Гитлер. – Судя по отчетам резидентуры «Вирсхафт», этот Жуков не только провел успешные весенние учения, но и изрядно проредил агентурную сеть, созданную фон Вирховым. А теперь еще и эта… операция против румын. Русские отняли у них территорию без единого выстрела. И Жуков в этот момент был как будто не причем. Он в это время якобы инспектировал свои войска, на самом деле, обучая их наступать, а не обороняться против превосходящих сил. Фельдмаршал фон Бок обеспокоен. Его аналитики видят не просто укрепление обороны русских. Они видят зарождение новой оперативной доктрины. Жесткой, мобильной, агрессивной. Именно там, на южном фасе нашего будущего наступления. И персонифицируется эта угроза в одном человеке. Георгии Жукове.

Скорцени чуть заметнее выпрямился, уловив переход от анализа к заданию.

– Прикажете устранить, мой фюрер? – спросил он.

Фюрер покачал головой.

– Нет. Убийство слишком грубый инструмент. И не эффективный. Устранив Жукова, мы создадим из него мученика, погибшего за матушку Русь. Это только сплотит их армию вокруг его имени. Придаст его методам статус единственно правильных. А нам нужно обратное. Нам нужно его изолировать. Обезглавить армию, не пролив крови. Сделать так, чтобы его собственная система отвергла его.

Гитлер поднял взгляд и обершарфюрер уставился на него, как кролик на удава.

– Он силен именно тем, что действует вопреки их бюрократической трясине, – продолжал фюрер. – Жуков это меч, который они сами выковали, но боятся держать в руках. Наша задача заключается в том, чтобы повернуть острие этого меча против него самого. Заставить Сталина увидеть в нем не защитника России, а угрозу. Не преданного солдата, а… бонапартика.

Скорцени кивнул, мысленно уже анализирую задачу, отсекая прямые действия, выискивая точки приложения для скрытого давления.

– Какими ресурсами я могу располагать, мою фюрер? – спросил он.

– Любыми, какие потребуется. Формально вы будете действовать через VI управление РСХА. Агенты «Цеппелина» уже на месте. Наша агентура в их аппарате, та, что уцелела после чисток Жукова, должна быть использована, но на этот раз не для сбора разведданных, а для дезинформации и компрометации главного фигуранта.

Гитлер откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

– Нам нужны два потока компромата. Первый предназначен для Москвы. Через доверенные, но контролируемые нами каналы, должны идти донесения о «непомерных амбициях» Жукова. О том, что он создает в КОВО «личную армию», преданную только ему. О его «пренебрежении» указаниями Центра. О его связях… – фюрер сделал театральную паузу, – например, с теми, кто уже пал в чистках. Создать видимость военного заговора. Тухачевский был выдумкой НКВД? Что ж, мы подарим им нового «Тухачевского» на Украине. Второй поток компромата должен ударить по его авторитету внутри самого округа. Нужно посеять сомнение в его компетентности. Нужно создать «утечку» планов учений, которые якобы приведут к провалам. Требуется провести диверсии, которые будут выглядеть как следствия просчетов Жукова. Неплохо бы организовать письма «возмущенных офицеров» в Москву о его «жестокости, граничащей с садизмом», о бессмысленных потерях на маневрах. Мы должны создать вокруг него атмосферу недоверия.

Обершарфюрер кивнул.

– Это потребует времени, мой фюрер. И весьма тонкой работы. При этом существует риск провала всей агентурной сети в России…

– Риск того, что этот генерал встретит наши танки подготовленной армией куда выше, обершарфюрер! – перебил его Гитлер. – Мы не просто дискредитируем офицера. Мы уничтожаем идею. Идею того, что Красная Армия может научиться воевать по-настоящему. Жуков сейчас это символ этой идеи. Уберите символ, и идея зачахнет. Они снова погрузятся в пучину подозрений, доносов и страха. И это будет нашей лучшей диверсией перед началом главных событий.

Он посмотрел прямо на Скорцени.

– Вы понимаете задачу, обершарфюрер?

– Так точно, мой фюрер, – ответил тот. – Не физическое устранение, а операция по разложению изнутри. «Обернутый кинжал».

– Именно, – кивнул Гитлер. – Приступайте. Ваш непосредственный начальник в этой операции Йост. Я хочу видеть первые плоды к Новому году. Пусть камрад Сталин найдет у себя под елкой… неприятный сюрприз. А Жуков встретит сорок первый в атмосфере, полной недоверия и подозрений, если… не в тюрьме. Это будет наша маленькая победа до начала большой войны.

Скорцени щелкнул каблуками, выкрикнул «Хайль!» и, развернувшись, вышел. В кабинете опять воцарилась тишина. Гитлер снова уставился в пространство, его пальцы возобновили свое бесшумное скольжение по полированному дереву.

Мысленно он только что нанес удар по точке на карте с надписью «Киев». Удар этот не должен был оставить следов, но был призван разъесть сталь изнутри, ржавчиной страха и предательства.

Аэродром Маркулешты

Ветер нес над летным полем резкие запахи бензина, выгоревшей травы и осенней прели. Ревели моторы. Суетились авиамеханики. Я стоял рядом с командиром 92-го истребительного авиаполка майором Хотелевым, вскинув бинокль к глазам.

Солнце било в стекла, заливая небосвод слепящей белизной, в которой лишь опытный взгляд мог выхватить стремительные, серебристые искры. Иосиф Сидорович это прекрасно понимал, поэтому комментировал происходящее.

– По плану, товарищ командующий, – докладывал он, не отрываясь от своего бинокля, – «красные» – звено из трех «И-16». «Синие» – пара «Мессеров». Условно, конечно. Это новенькие самолеты «МиГ-1» Задача «синих» заключается в том, чтобы сорвать условное бомбометание «красных» по наземной цели. Перед «красными» поставлена задача отсечь истребители и прикрыть удар.

Одной рукой прижимая наушник, к которому шел провод от наземного поста связи я слышал скупые, хриплые реплики летчиков, заглушаемые ревом моторов.

– Я – «Сокол-1». Вижу пару на восходящей, выше нас на полтысячи. Идут в сближение.

– Понял. «Сокол-2», «Сокол-3», разомкнись, берем в клещи.

Наши, «красные», пытались действовать по уставу. Ведущий связывает противника боем, пара ведомых заходит с флангов. На практике же «синие», изображавшие немцев, действовали с ошарашивающей дерзостью и полным пониманием преимущества своих машин.

Два серебристых силуэта, изображавших «мессеры», не стали ввязываться в лобовую атаку. Они пронеслись над звеном «И-16» на головокружительной скорости, сделали крутую свечку и, используя превосходство в скороподъемности, зашли строго со стороны солнца.

– Черт! Слепят! – вырвалось у кого-то из штабных за моей спиной.

В наушниках кричал взволнованный голос:

– «Сокол-2», теряю их в солнце! Ведущий, где они?

«Синие» атаковали не все звено, а вырвавшегося вперед «Сокола-3». Короткая, имитированная очередь. С земли было видно, как ведомый «И-16» резко, почти с переворотом, ушел вниз, выходя из-под удара.

Однако он уже был «сбит». Двойка «мессеров», не снижая скорости, проскочила дальше, сделала вираж и, сохраняя высоту, снова зашла на оставшуюся пару. Следовало заметить, что наши летчики неплохо имитировали тактику будущего противника.

Наши летчики дрались отчаянно. Видно было, как они пытаются крутиться на виражах, где «ишачок» был поворотливее. Только «синие» не играли в их игру. Они снова уходили вверх, в солнце, и пикировали оттуда короткими, хлесткими атаками, имитируя тактику «удар-уход». Они били и не давали бить себя.

– Они даже строй не держат, – сквозь зубы пробормотал майор Хотелев. – Работают парой, но каждый сам по себе. Смотрят друг за другом, а не за ведущим. И скорость… Они ее просто продавливают. Наши не могут догнать, чтобы вступить в ближний бой.

Исход был предрешен. Через несколько минут с поста контроля объявили:

– Условное бомбометание сорвано. «Красные» потеряли два самолета. «Синие» потерь не имеют.

Самолеты пошли на посадку. «И-16», потрепанные, приземлялись первыми. За ними, с оглушительным, победным ревом, прошли над самым полем и ушли на второй круг, прежде чем сесть, два новейших истребителя «МиГ-1», изображавшие «мессеров». Сели они четко.

– Иосиф Сидорович, – обратился я к Хотелеву, когда пилоты, снимая шлемы, шли к нам. – Кто пилотировал «синих»?

– Сержант Кожедуб и лейтенант Покрышкин, – отчеканил Иванов. – Оба из особой группы, изучающей немецкую тактику. Летают на «МиГах», пытаются имитировать поведение «Bf-109».

Летчики подошли, вытянувшись. Молодые, с умными глазами. Кожедуб выглядел спокойным, а вот в глазах Покрышкина поблескивала едва уловимая искорка азарта, видать, еще не погасшая после учебного боя.

– Докладывайте, – сказал я коротко.

– Товарищ командующий, – начал Кожедуб. – На высоте и скорости «мессера» инициатива всегда у него. «Ишачок» может драться, только если заставит его снизиться до своего уровня и пойти на вираж. Да вот грамотный пилот на «мессере» этого никогда не допустит. Он бьет с пикирования и уходит обратно вверх. Нам пришлось изображать именно это.

Покрышкин, не выдержав, добавил:

– Их тактика это не «собачья свалка». Это охота. Пара охотников. Один отвлекает, другой бьет. И наоборот. У нас же… – он немного запнулся, – у нас в голове еще звено, тройка. Жесткая привязка к ведущему. А они гибкие. Как… волчья стая.

Я смотрел на них, на этих парней, которые уже сейчас, в учебном бою, видели главную опасность будущей воздушной войны. Она заключалась не в храбрости немецких асов, смельчаков и у нас хватало, а в тактике, в машинах, в свободе маневра.

– Что нужно, чтобы бить их? – спросил я прямо.

Они переглянулись.

– Нужны машины, не уступающие в скорости и скороподъемности, – сказал Кожедуб. – Хотя бы такие, как наш «МиГ», но доведенные до ума. А главное, нужно менять мозги, товарищ командующий. Учиться у противника и придумывать свою тактику, направленную против их.

Я кивнул. Просто и ясно, как отчет о разведке боем.

– Хорошо. С сегодняшнего дня вы оба назначены инструкторами особой группы. Ваша задача учить летчиков воевать так, как будет воевать противник. Обо всех своих наработках и наблюдениях пишите в докладах и направляйте их прямо ко мне. И готовьтесь к тому, что вашу группу придется расширять. И учить придется не только летчиков в небе, но и их командиров на земле, которые пока не понимают, что война в воздухе уже изменилась.

Будущие асы ответили дружно:

– Есть, товарищ командующий!

Киев. Кабинет начальника Особого оперативного отдела КОВО

Майор госбезопасности, которого по-прежнему все называли Грибником, сидел за столом, заваленным папками, но смотрел не на них. Его взгляд был прикован к трем разложенным в ряд документам, к которым не хотелось лишний раз прикасаться.

Первым было анонимное письмо, отправленное по полевой почте и адресованное в редакцию «Правды». Грязный, мятый листок. Кривыми буквами было написано: «…командующий Жуков муштрует нас как каторжников, не считаясь ни с какими нормами. На учениях „Меч“ из-за его прихотей погибло три танкиста, но дело замяли. Он хочет крови, чтобы выслужиться перед Тимошенко…».