Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 100 (всего у книги 343 страниц)

Глава 5

Кривцов еще немного помолчал, взвешивая слова. Наконец, заговорил:

– Естественность можно обеспечить, если создать ситуацию, в которой ни у одного из участников не возникнет сомнений в случайности происходящего.

– А конкретнее? – спросил Берия, откидываясь на спинку стула.

– Во-первых, Реутов не должен знать, с кем разговаривает. Ему сообщат лишь то, что он обязан отвечать на любые вопросы любого человека, который с ним заговорит, потому что «это может помочь облегчить его участь». Мы не должны называть ему фамилию Канариса и описывать его внешность. Реутов не будет знать, кто перед ним, такой же заключенный, как он, или подсадной из НКВД, но он обязан говорить о том, что на самом деле думает.

– А если он не захочет говорить о том, что нам интересно?

– Здесь я попрошу вашей поддержки, Лаврентий Павлович. Реутова нужно заинтересовать, превратив его в сознательного участника, например, этапировать его на объект, где он будет не лес валить, а выполнять работу по своей научной специальности.

– Хорошо, мы подумаем над этим. Во всяком случае, можешь ему обещать это.

– Благодарю, Лаврентий Павлович.

– Не за что… Как думаешь организовать встречу наших подопечных?

– Реутову перед отправкой по этапу скажут, что он будет отправлен на медицинский осмотр, а Канариса вызовут на тот же час, якобы для плановой проверки здоровья. В коридоре приемного покоя мы поставим скамейку для ожидающих. Обычно заключенные ожидают своей очереди по два– три человека, в зависимости от потока. Реутова приведут первым. Канариса подведут через несколько минут и посадят рядом. Конвоиры получат команду отойти к двери и поболтать, не обращая на заключенных внимания. У подопечных будет минута– две. Вот только, что делать, Лаврентий Павлович, если Канарис не заговорит с Реутовым?

– Заговорит, – отмахнулся Берия. – Знаю я таких людей. Одиночество для них страшнее пыток.

– Тогда нужно, чтобы Реутов выглядел… не опасным. Интеллигентным, затравленным, не похожим на провокатора. Очки, сутулость, дрожащие руки. У него это есть от природы, ведь он ученый, а не боец.

– А если Канарис спросит, за что этот физик-шизик сидит? – в свою очередь спросил нарком госбезопасности.

– Реутов скажет правду, что пытался перейти линию фронта, чтобы предупредить европейских ученых о советском атомном проекте. Это ведь так и было. Правда, лучше любой легенды. Канарис сразу поймет, что перед ним не обычный заключенный. И оценит искренность собеседника.

– Хорошо, – Берия взял карандаш, начертил на листе несколько линий. – Что дальше?

– После осмотра обоих разведут. Реутова отправят этапом туда, куда вы его определите. Канарис вернется в свои апартаменты. Думаю, в течение суток он сам попросит свидания со следователем, чтобы доложить о том, что Реутов ему рассказал.

– Ты уверен, что адмирал не догадается, что Реутова ему подсадили?

– Если мы все сделаем чисто, то нет. Он сидит в камере, у него нет информации о внешнем мире. Получив столь важные сведения, адмирал, чтобы подчеркнуть свою лояльность, доложит о разговоре с беглым физиком следователю, а тот вызовет меня. А я уже официально предложу Канарису нам помочь.

– Хорошо, действуй. Завтра к девяти утра операция «Медосмотр» должна начаться.

– Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

Кривцов поднялся, взял портфель.

– И запомни, – остановил его Берия. – Если Канарис заподозрит, что мы его используем, операцию придется прекратить.

– Вас понял, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

– Ступай.

КП у северо-восточных окраин Познани. 29 октября 1941 года.

Ночь прошла без сна. Я работал на КП, принимая доклады командармов. Познань была плотно блокирована, но не взята. Немцы оборонялись с ожесточением обреченных. Каждый форт приходилось брать с боем, каждый квартал – зачищать.

Маландин вошел, стряхивая с шинели капли утреннего дождя. Он только что вернулся с объезда передовых позиций, где уточнял нужды штурмующих город подразделений, командиры которых в пылу сражений, часто забывали запросить самое необходимое.

– Докладываю, товарищ Маршал. Подвоз боеприпасов, горючего и провианта наступающим частям и подразделениям обеспечен.

– Спасибо, Герман Капитонович. Отдыхайте.

– Отдохнем после Победы, товарищ командующий.

– Тоже верно.

Трофимов принес нам чаю с моими любимыми карамельками. Начштаба благодарно кивнул, но по его голодным глазам я понял, что одними карамельками его не насытишь. Благо ординарец у меня парень сообразительный, без команды понял, что следует делать.

– М-да, Герман Капитонович, – проговорил я, глядя, как тот уплетает ломоть хлеба с маслом, заедая его полукругом сырокопченой колбасы. – Цитадель – это вам не форт. По сути – это крепость в крепости… Все думаю, как бы нам ее вскрыть, не положив тысячи бойцов…

– Главное, чтобы Лелюшенко не дал деблокирующим частям переправиться через Одер, – прожевав, откликнулся Маландин.

– Не позволит. В Дмитрия Даниловича я верю.

– Я – тоже.

– Герман Капитонович, – сказал я, когда он перекусил. – Дайте-ка мне план крепости. Не тот, где форты, а тот, где коммуникации, подземные ходы и прочее.

Начальник штаба порылся в папке, извлек пожелтевший лист – трофейный, составленный еще польским генштабом до войны. Я разложил его на столе. Познань была построена пруссаками в XIX веке, и с тех пор ее лишь модернизировали, но не перестраивали.

Внешние форты были мощными, но между ними имелись промежутки. Широкие рвы могли сдерживать пехоту даже сейчас, в ХХ веке. Главное, что цитадель стояла на возвышенности Виняры, и господствовала над городом.

– Так, мы сейчас ведем в городе уличные бои, – проговорил я.

– Совершенно верно, Георгий Константинович. Наши части ворвались на восточные окраины, но продвигаются медленно. Немцы отстреливаются из каждой щели.

– И будут отстреливаться, пока мы не перережем им коммуникации, – сказал я, взял карандаш и обвел цитадель. – Вот здесь у них главный узел обороны. Если взять его, город, считай, падет сам. Однако ломиться на Виняру в лоб самоубийственно. Нужно отвлечь их внимание.

Начштаба подошел ближе.

– Что вы предлагаете, Георгий Константинович? – спросил он.

– Атаковать по всему фронту, одновременно ударив и по фортам, и по вокзалу, и по цитадели, но все это должно быть отвлекающим ударом. – Я постучал карандашом по карте, западнее города. – Здесь, за Вартой, немцы выкопали обводной канал. Он достаточно глубокий, с бетонированными стенками. Гонелл думает, что это нас остановит, если мы попытаемся обойти Познань с запада, а нам и не нужно его обходить.

– А как тогда?

– Нужно этим каналом и воспользоваться. Он подходит к цитадели с тыла. Если нам удастся пройти по нему, выйти к подземным ходам, которые соединяют канал с фортами, снабжая их водой… – Я провел линию. – Немцы не ждут удара оттуда. Все их укрепления обращены на восток, юг, север. С запада они прикрыты каналом, который считают непреодолимым.

– И все-таки простреливают его по всей длине, – усомнился начальник штаба. – Ширина его такова, что мостки не перебросить. Да и не дадут нам фрицы это сделать.

– Куда они денутся. Мы высадим десант, захватим шлюзы, откроем створы. Вода уйдет и тогда штурмовики пройдут по дну.

– Да, это может сработать, – согласился Маландин.

– Вызовите ко мне командира саперной бригады и Жадова. Будем готовить операцию.

Через час в блиндаж вошли полковник Дубровин – сухой, подтянутый сапер с орденом Красного Знамени на кителе – и генерал-майор Жадов, чей 4-й воздушно-десантный корпус блестяще выручил фронт при освобождении Минска, да и в других сражениях очень помог.

– Смотрите сюда, товарищи, – обратился я к ним, развернув перед командирами карту.

И я посвятил их в свой план, предложив не форсировать канал, а проникнуть по нему в тыл врага, используя фактор внезапности. Саперы ночью на резиновых лодках подходят к шлюзам, захватывают их, открывают створы.

Вода уходит, и по бетонному дну в прорыв идут десантники, проникая в водоводы, что снабжают форты познанской цитадели водой. Все это нужно было сделать в очень короткий срок, пока фрицы не опомнились.

– А если немцы заминировали шлюзы? – спросил Дубровин.

– Тогда ваши люди должны разминировать их. Под водой. Ночью. Есть такие?

– Как не быть, – ответил полковник. – Водолазы, служившие до войны в ЭПРОНе.

– Хорошо… Товарищ Жадов, ваша задача, после спуска воды, проникнуть в канал и дальше, внутрь фортов. Мы же артиллерией и ночными бомбардировщиками отвлечем внимание противника.

– Задачу выполним, товарищ Маршал, – откликнулся генерал-майор.

– Готовьтесь. Начинаем через двое суток.

– Есть, товарищ командующий.

– Герман Капитонович, – сказал я, когда все остальные вышли. – Операцию назовем «Спуск». В переговорах должно звучать только это слово. Никаких «каналов», «шлюзов», «водоводов». Фрицы могут перехватить.

– Вас понял, товарищ командующий.

– Теперь по срокам. Двое суток – это максимум. Лелюшенко доложил, что немцы подтягивают к Одеру еще одну танковую дивизию – 25-ю. Если она присоединится к деблокирующей группе, ему придется туго.

– А что с нашей авиацией?

– Копец обещает бомбить переправы круглосуточно, но погода портится. В низкую облачность штурмовики не смогут работать эффективно. Рассчитывать нужно на себя.

Я закурил. Начальник штаба терпеливо ждал.

– Где сейчас дислоцированы передовые части Жадова?

– 4-й воздушно-десантный корпус сосредоточен в лесах юго-восточнее Познани. Две бригады остаются в резерве, одна направлена на усиление 16-й армии Лукина.

– Снимите одну бригаду с передовой. Пусть готовятся к десантированию. Не с парашютами, а на лодках. Действовать надлежит скрытно и бесшумно. Ни одного выстрела до сигнала к атаке.

– А если немцы их все-таки обнаружат?

– Если обнаружат, операция «Спуск» будет провалена. Потратим на взятие Познани месяц, если не больше.

Маландин, кивнул записал в блокнот.

– Теперь о саперах… – продолжал я. – Дубровин сказал, что водолазы у него есть, и все-таки проверьте эти сведения, что за люди, какой опыт работы под водой у каждого. Неплохо было бы, чтобы медики обследовали их на предмет физического и психического здоровья. Если кто из них запаникует, то может сорвать всю операцию.

– Будет выполнено, товарищ командующий.

– И еще, Герман Капитонович, – сказал я, затушив папиросу. – Приготовьте приказ об отстранении командиров, которые не выполнят задачу. Не наказания ради, а чтобы люди знали, что шутить я не намерен.

– Слушаюсь, товарищ командующий.

Он вышел. Я посмотрел на карту Познани, что лежала передо мной, испещренная карандашными пометками. Форты… казармы… вокзал… цитадель… И тонкая синяя линия канала, уходящая на запад, за Варту, как змея в логове зверя…

– Товарищ Маршал, – окликнул меня дежурный связист. – На проводе Третий.

Я взял трубку полевого телефона.

– Слушаю, товарищ Третий.

– Докладываю, товарищ Первый. Противник на плацдарме проявляет активность. За ночь, несмотря на наше противодействие, он сумел переправить еще два батальона пехоты и десять танков. С утра пошли в атаку.

– Где они сейчас?

– Отбросили. Два орудия повреждены, погиб расчет ПТРД.

– Нужна помощь?

– Нам бы еще хотя бы батарею «катюш». И снаряды к ним. Мой дивизион почти пуст.

– Будут. Держись, товарищ Третий.

– Есть, держаться, товарищ Первый.

Я положил трубку… Подумал, что «Катюши» подбросить Лелюшенко можно, но решат ли они проблему? Немцы лезут напролом, не жалея техники. Их задача – оттянуть наши силы от Познани, а наша – не дать им этого сделать.

– Георгий Константинович, с саперами порядок, – принялся докладывать вернувшийся начштаба. – Водолазов трое, все из черноморского ЭПРОНа. Опыт подводных работ – большой.

– Кто командир группы?

– Старший лейтенант Кравчук. Участвовал в подъеме затонувших кораблей в Севастополе. Награжден орденом Красной Звезды.

– Вызвать его ко мне.

Через полчаса старший лейтенант Кравчук, невысокий, коренастый, с обветренным лицом и спокойными глазами, стоял передо мною. Вряд ли он был из тех, кто паникует под водой даже в самой опасной ситуации.

– Товарищ Кравчук, – начал я. – Ваша задача подобраться к шлюзам канала, обезвредить мины, поставленные немцами, и открыть створы. Работать придется ночью, в полной темноте. Вода ледяная, видимость нулевая. Справитесь?

– Справимся, товарищ маршал, – ответил он без тени сомнения и уточнил: – Два часа дадите, товарищ командующий?

– Два часа дам. Начинаете завтра в полночь. Все должно быть готово к трем утра.

– Вас понял, товарищ Маршал Советского Союза.

– Запомните, старший лейтенант, – добавил я, – если что-то пойдет не так – докладывайте немедленно. Лучше отложить операцию, чем потерять людей за зря.

Москва, Лубянка, внутренняя тюрьма. 28 октября 1941 года.

Утро началось для адмирала Канариса как обычно. Он позавтракал, прогулялся в внутреннем дворике, посматривая в низкое осеннее небо, с которого уже сыпалась ледяная крупка. Даже подобрал желтый лист, опавший с куста.

Адмирал уже привык к такому распорядку. Также как к тихим шагам часовых в коридоре, к запаху ваксы, которой охрана начищала сапоги, к тому, что русские обращаются с ним корректно. Снабжают писчими принадлежностями, разрешают пользоваться библиотекой.

Конечно, это была тюрьма, но далеко не самая худшая. Не факт, что британцы оставили бы его на свободе. Не говоря уже о соотечественниках. Бывший глава Абвера прекрасно понимал, что останься он в Фатерлянде, его обезглавленный труп уже бы валялся в яме.

В девять часов, едва Канарис вернулся с прогулки, дверь комнаты, которую язык не поворачивался назвать камерой, снова отворилась. Вошел лейтенант государственной безопасности Лиханов, который был его единственным конвоиром.

– Господин Канарис, – обратился он к подопечному. – Вам назначен медицинский осмотр. Выходите.

Канарис поднялся, поправил пиджак. Медицинский осмотр был обычной процедурой для заключенных. Бывший глава Абвера уже проходил его при поступлении в следственную тюрьму НКГБ, но напоминать об этом не стал. Тюремным властям виднее.

– Хорошо, – откликнулся адмирал и, заложив руки за спину, покинул свое обиталище.

Они прошли по коридорам, мимо железных дверей с глазками, мимо постов с автоматчиками. Потом была длинная лестница вниз, еще один коридор, более светлый, с кафельными стенами. Здесь пахло лекарствами и йодом.

В приемном покое медсанчасти уже кто-то был. На скамейке у стены сидел человек в серой тюремной робе, низко опустив голову. Канарис увидел худые плечи, сутулую спину, бледные руки, сцепленные на коленях.

Человек поднял голову, и адмирал разглядел интеллигентное лицо в дешевых очках, с глубокими тенями под глазами. Явно не уголовник. Бывшему главе Абвера приходилось видеть таковых в разведшколах. Да и не та это тюрьма.

– Садитесь, – лейтенант госбезопасности указал на скамейку рядом. – Ждите.

И отошел к двери, заговорив о чем-то с другим конвоиром. Канарис сел. Несколько минут оба заключенные молчали. А вот конвоиры наоборот, о чем-то весело разговаривали громко смеялись, не обращая внимания на подследственных. Молчание нарушил сосед адмирала.

– Извините, – прошептал он. – Вас тоже по… этапу?

Канарис повернул к нему голову. Вблизи лицо незнакомца казалось еще более изможденным. Очки в проволочной оправе то и дело сползали на нос. Пальцы заключенного дрожали, когда он их поправлял.

– Нет, – ответил адмирал по-русски. – Я здесь остаюсь… А вы?

– Этап. В какой-то гиблый лагерь на Урале, – с усмешкой откликнулся незнакомец. – Десять лет впаяли… За попытку перейти линию фронта.

– А зачем вы бежали? – спросил Канарис машинально, просто соскучившись по человеческому общению.

– Хотел предупредить, – тихо сказал тот, глядя в пол. – Они там, в лаборатории, создают такое… – Он запнулся, будто боясь произнести лишнее. – Оружие, которого мир еще не видел… Думаю, оно будет готово к концу года. Если немцы узнают, может быть, остановятся, да теперь уж поздно, наверное…

Канарис насторожился. Он не знал, кто перед ним – провокатор или случайный сосед по скамейке в тюремной больничке, но инстинкты разведчика включились мгновенно. Они велели выяснить все, что можно.

– Вы физик? – спросил он осторожно.

– Ядерщик, – ответил сосед, и в голосе его прозвучала гордость, смешанная с отчаянием. – Работал у Курчатова. Видел, как они строят реактор. Слышал, о чем говорят. Цепная реакция уже управляема… Они смогут сделать бомбу мощностью двадцать килотонн, не меньше… Американцы даже не начали, немцы только собираются… А у наших она может уже есть… – Он покосился на Канариса. – Вы понимаете, что это значит?

Адмирал молчал, лихорадочно перебирая варианты. Если этот человек говорит правду, то это значит, что русские либо уже обладают перспективной системой вооружения небывалой мощи, либо скоро будут ею обладать.

– Откуда мне знать, что вы не лжете? – спросил он.

– А зачем мне врать? – физик горько усмехнулся. – Меня все равно отправят на Урал. Десятка и пять по рогам… Может, и больше. Жена осталась в Москве, не знаю, жива ли. А вы… ведь тоже сидите, так что какая разница.

– Прекратить разговоры! – рявкнул собеседник лейтенанта и добавил: – Заключенный Реутов, на медосмотр, живо!

Физик поднялся, не глядя на Канариса, поплелся к двери. Назад он не вышел. Видимо, из осмотровой был другой выход. Адмирал пребывал как в тумане. Она даже не запомнил, как сам проходил медицинское освидетельствование.

Он размышлял. Фамилия Реутов ему ни о чем не говорила. А вот фамилию Курчатов он слышал от Остера. Это был русский физик, предположительно руководитель советского атомного проекта… Цепная реакция, двадцать килотонн. Если все это правда…

Канарис понимал, что русские могли устроить провокацию. Они знали, что он разведчик, и могли подсадить к нему провокатора… Вот только, зачем? Он и так охотно сотрудничает… Странно было бы устраивать ему проверку путем столь примитивной подсадки.

А если это правда? Если бомба у русских уже есть, или будет через месяц?.. И если они ее применят, взорвав в Берлине, его семья, наверняка уже арестованная Гитлером, обречена. Да и ценность его самого, после поражения Германии, резко снизится.

Если бы только можно было передать эту информацию на Запад… Не напрямую, а через некоторые старые каналы, тогда англичане с американцами, испугавшись, начнут шевелиться и успеют сделать бомбу еще до того, как Сталин окончательно победит…

Старый Лис не знал, где правда, а где хитрая игра разведок, но в любом случае стоило принять в ней участие. Вернувшись в камеру, Канарис сел за стол, взял карандаш и написал на клочке бумаги: «Прошу встречи со следователем» и передал конвоиру.

Через час дверь открылась, но в комнату вошел не лейтенант, а майор госбезопасности, тот самый, что конвоировал его из Минска в Москву. Вот уж кого бывший глава Абвера не ожидал увидеть вновь.

– Господин адмирал, вы хотели меня видеть?

– Да, – ответил Канарис. – У меня есть для вас предложение.

Глава 6

Майор госбезопасности Кривцов прикрыл за собой дверь. Сел на стул напротив, положив на колени кожаную папку. Лицо его было спокойным, но Канарис, опытный физиономист, заметил в глазах вошедшего напряженное ожидание.

– Я слушаю вас, господин адмирал.

Канарис не спешил. Он прошелся по своему обиталищу, делая три шага в одну сторону и еще три в другую. Потом остановился у окна, за которым серело осеннее небо. Он словно был у себя в кабинете в Берлине.

– У вас есть на меня планы, – сказал он, не оборачиваясь. – Я это знаю. Вы это знаете. Давайте говорить прямо.

– Хорошо, – не стал отрицать майор госбезопасности. – Прямо так прямо.

– Моя жена и дочери остались в Германии. Гитлер объявил меня предателем. Они, наверняка, арестованы. Я хочу попытаться их спасти.

– Это в ваших силах? – без тени иронии осведомился Кривцов.

– Нет, но хочу верить, что в ваших, – сказал адмирал. – Если я окажу вам ценную услугу, вы дадите обещание помочь моим близким?

– Пока наши войска не в Берлине, твердого обещания мы вам дать не сможем.

– С меня достаточно и простого доброго намерения.

Майор госбезопасности промолчал, глядя на адмирала. Он не хотел торопить ход мыслей бывшего главы Абвера, а тем более, подсказывать ему. Пусть сам придет к необходимым выводам, так будет легче с ним договориться.

– Я не наивен, господин майор, – продолжал адмирал. – Понимаю, что просто так меня не отпустят, но я могу быть полезен России. Не только тем, что расскажу о прошлом, но и тем, что помогу с будущим.

– Каким образом?

– У меня есть связи в Европе. А точнее в Швейцарии, Швеции и Турции. Люди, которые мне многим обязаны. Через них я могу передавать информацию, ту, которую вы сочтете нужной передать на Запад.

– Дезинформацию? – прямо спросил Кривцов.

– Называйте как хотите, – сказал Канарис, позволив себе легкую усмешку. – Я могу убедить англичан и американцев в том, что ваши успехи на фронте еще более значительны, чем они думают… Что ваши ученые создали оружие невиданной мощи… Что Москва готова к переговорам, но с позиции силы.

Майор госбезопасности сделал вид, что обдумывает предложение. На самом деле он знал, что к этому все и шло. Бывший глава Абвера уже все понял, но делал вид, что нащупывает правильную линию поведения.

– Господин адмирал, вы предлагаете нам использовать вас как агента влияния?

– Совершенно верно, – ответил Канарис. – Если я помогу вам, у моей семьи появится шанс выжить и выехать в любую страну, где ее смогут принять.

– У вас есть реальные каналы для передачи информации?

– Есть. В Швейцарии живет мой старый знакомый по имени Ганс Бернд Гизевиус. Он давно порвал с нацистами и теперь работает на британскую разведку. Ему я могу написать письмо, содержание которого во многом зависит от вас.

– Хорошо. Допустим. А если бы содержание зависело от вас, чтобы вы ему написали?

– Я написал бы ему, что случайно встретил в тюремной больнице русского физика-ядерщика, который рассказал о том, что в России близятся к завершению работы над атомной бомбой. Что, по словам этого ученого, испытание ее либо уже произошло, либо произойдет в ближайшие дни. Что мощность бомбы двадцать и более килотонн и что я, старый разведчик, склонен верить этой информации.

– И Гизевиус поверит этому письму?

– Мы знакомы с ним двадцать лет. Он знает, что я не склонен к панике. Если я пишу об этом значит, у меня есть к тому все основания.

– Допустим, что мы вам дадим возможность написать вашему старому знакомому, но почему, если все сказанное вами правда, мы должны допустить утечку государственной тайны?

– Этого я не знаю. Вам решать.

– Хорошо, но мне нужно доложить наверх, – сказал Кривцов.

– Докладывайте, – кивнул Канарис. – Я подожду.

Майор госбезопасности направился к двери, но на пороге задержался.

– Господин адмирал, тот физик, с которым вы говорили в медсанчасти… Вы не знаете его фамилии?

– Конвоир назвал его Реутовым, – ответил подследственный.

– Проверим, – сказал Кривцов, выходя. – Вообще-то разговоры между заключенными строго запрещены.

«Если они согласятся, – подумал адмирал, оставшись в одиночестве, – и разрешат мне написать Гизевиусу, значит, этот разговор с Реутовым не был случайностью и они хотели, чтобы я узнал об атомном проекте. И тогда моя игра – часть их игры… А если нет, тогда… не знаю, что делать…».

Перейдя в узел спецсвязи, майор госбезопасности поднял трубку телефона и когда на той стороне линии откликнулись, произнес:

– Медосмотр прошел успешно. Заболевание удалось выявить на ранней стадии. Требуется консультация специалиста.

Обводной канал западнее Познани. 29 октября 1941 года.

Ночь была черной, как смоль. Луна спряталась за облаками, и только редкие звезды мерцали сквозь редкие просветы. Ветер гнал по воде канала мелкую рябь, которая тихо плескалась о бетонные стенки.

Старший лейтенант Кравчук лежал на животе у кромки воды, вглядываясь в темноту. Рядом замерли двое его бойцов – сержант Ермаков и красноармеец Чугунов. Все трое были в одних трусах, накинув поверх маскировочные плащ-палатки.

Никаких водолазных костюмов с тяжелыми шлемами и свинцовыми подошвами у них не было. Из всего оборудования только специальный фонарик у командира за пазухой, рефлектор которого был заклеен черной бумагой, чтобы свет пробивался лишь через крошечную щель.

Остальное оборудование было еще проще. Мотки тонкого троса, ножи, несколько толовых шашек с электродетонаторами и обычные плоскогубцы. Все это было упаковано в заплечные мешки.

– Так, робяты, – шепотом сказал Кравчук. – Работаем по очереди. Сначала я, потом Ермаков. Чугунов сидит на берегу, страхует.

Бойцы молча кивнули. Водолазы из ЭПРОНа, поднимавшие в черноморских бухтах затонувшие корабли, обычно работали в тяжелых скафандрах, с телефонной связью и подачей воздуха по шлангу. Причем, делали они это при свете дня.

Здесь же им приходилось без всего этого обойтись, рассчитывая только на свою силу и умение задерживать дыхание. Кравчук скинул плащ-палатку. Скользнул в воду. Холод обжег кожу. Старший лейтенант стиснул зубы, чтобы не стучали. Вдохнул поглубже и погрузился.

Вода сомкнулась над его головой. Темнота стала плотной, осязаемой. Кравчук закрыл глаза, все равно ни зги не видно. Ориентировался по течению, по гладким бетонным стенам, которые ощупывал руками. Течение было слабым, почти незаметным. Значит, шлюзы закрыты.

Оттолкнулся ото дна, проплыл метров пять. Нехватка воздуха уже давила на грудь, но старший лейтенант терпел. Нащупал что-то металлическое. Это были перила, ведущие к шлюзу. Ухватился, подтянулся. Нужно было осмотреть створки на предмет мин.

Достал фонарик, прикрыл рефлектор ладонью, чтобы не увидели наверху, и повел им по створам шлюза. Луч выхватил из темноты ржавые заклепки, тину, стенки, скользкие от водорослей, и больше ничего. Никаких признаков взрывных устройств водолаз не обнаружил.

Вдохнуть хотелось уже нестерпимо. Кравчук выпустил воздух, чувствуя, как пузыри щекочут щеки, и неторопливо поднялся к поверхности. Выставив только лицо, глотнул воздуха, вернее, тихо втянул его в себя, что не привлечь внимания немецких часовых.

– Чисто, – прошептал он, вернувшись к берегу. – Ермаков, теперь ты. Проверь шарниры. И прикинь, как закрепить трос, чтобы легче было открыть.

Сержант молча полез в воду. Кравчук выбрался на берег, весь мокрый, дрожащий от холода. Чугунов накинул ему на плечи плащ, протянув флягу со спиртом, выданным по распоряжению командующего. Спросил шепотом:

– Ну что там, товарищ старший лейтенант?

– Пока ничего. Ни мин, ни сюрпризов, но не факт, что их нет глубже.

Ермаков пробыл под водой дольше. Видимо, ощупывал каждую петлю шлюзовых ворот. Когда вынырнул, его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Товарищи вытащили его на берег. Дали глотнуть из заветной фляги.

– Ворота открывать не надо, – единым духом выпалил сержант. – Там есть люки для спуска воды… Заперты, но ежели подцепим леером, то сдернем…

– Засов какой?

– Крюки… Их поддевают сверху и напор воды сам выдавливает створки…

– Тогда спускаемся вместе… – решил командир группы. – Чугунок, ты держи леер, как посигналим, тащи…

Боец Чугунов, он же Чугунок, прозванный так не только из-за фамилии, но из-за железной крепости мышц, кивнул. Кравчук и Ермаков снова вошли в воду. Старший лейтенант с фонариком, а сержант – с плоскогубцами и мотком стального тросика.

Погрузились они почти одновременно. Кравчук подсвечивал, Ермаков нащупал крюк, уперся в него ладонями снизу. Крюк заскрипел, но поддался. Створка люка не шелохнулись. Ее держало давление воды с этой стороны.

– Крепи леер, – жестом беззвучно скомандовал командир.

Сержант обмотал трос вокруг скобы, завязал узел. Потом они оба, упершись в скользкое дно пятками, потянули тросик на себя. Бесполезно. Тогда старший лейтенант посигналил, с силой дернув трос несколько раз. Через мгновение тот натянулся и люк стал поддаваться.

– Давай второй! – дал знать напарнику Кравчук, пару раз хлопнув по плечу.

Ермаков выдавил крюк створки второго люка. Оба сапера повисли повисли на тросе, упираясь ногами в край шлюза. Мышцы горели, в легких не хватало воздуха, но при поддержке Чугунка и вторую створку удалась отвести.

Между каналом и руслом реки была разница в уровне воды. Вода хлынула в люки. Течение подхватило саперов, едва не утащило дальше в шлюз. Кравчук успел ухватиться за перила, следом в них вцепился Ермаков.

Головы уже были выше уровня воды. И хотя сильная струя сбивала с ног, они держались. Через минуту напор ослаб. Вода уходила в канал, унося с собой тину и мелкие водоросли. Уровень начал падать.

Старший лейтенант вылез на берег. Мокрый, продрогший до костей, но живой. Помог выбраться сержанту. И вовремя. В ближайшем к каналу форте уже началась паника. Прожектор зажечь фрицы не рискнули, но вдарили по высыхающему ложу из пулемета.

Поздно. Водолазы уже рванули к кустам, где был укрыт полевой телефон и были сложены автоматы. Через несколько минут в штабе фронта узнали, что путь открыт. Вода уходит. Можно вводить в бой десант.

Только нельзя было допустить, чтобы фашисты успели закрыть створки. Поэтому оставив товарищам наполовину опустевшую флягу со спиртом, Чугунокподхватил шашки и детонаторы и метнулся к шлюзовым воротам, минировать.

Немцы прекратили пальбу. Значит, пошлют своих ремонтников, чтобы восстановить герметичность шлюза. Старший лейтенант и сержант хлебнули немного и похватали ППШ, в случае чего, прикрыть товарища.

Открывать огонь не пришлось. Через несколько минут показался Чугунов, отматывая провод. Порскнув в кусты, он быстро примотал оголенные концы к клеммам КПМ. И вовремя. У шлюзовых ворот показались сгорбленные фигуры немецких саперов.

– Давай! – скомандовал Кравчук.

Москва, Лубянка, внутренняя тюрьма. 28 октября 1941 года.

– Понял. Ждите, – ответили на том конце провода и положили трубку. Кривцов не спешил возвращаться к адмиралу. Он попросил у часового закурить и вышел на крыльцо, дымя в серое октябрьское небо.

Операция «Медосмотр» развивалась без сучка и задоринки. Канарис клюнул. Теперь нужно было, чтобы он не передумал. Конечно, рот желании почерк нужно подделать, но это лишний риск провалить операцию.

Через час, когда стемнело, майор госбезопасности снова вошел к заключенному. Адмирал сидел за столом, перебирая книги. Увидев вошедшего, поднялся. Несколько мгновений всматривался он в лицо Кривцова, пытаясь прочесть свою судьбу.

– Санкция руководства получена, – ответил майор государственной безопасности. – Вам разрешено написать письмо. Мы его прочтем и если содержание нас устроит, подумаем, как переправить его адресату.

– Я готов.