Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 343 страниц)

Глава 20

Оберст Ханс Остер вошел в кабинет своего начальника, не скрывая волнения.

– Мой адмирал, Грааф вернулся.

Канарис поднял голову от бумаг.

– Давно?

– Час назад.

– Что говорит?

– Жуков согласен на встречу, но на своих условиях.

Глава Абвера встал, прошелся по кабинету.

– На каких именно?

– Этого он не знает, но у него есть сведения, которые он должен сообщить вам лично.

– Не слишком ли много чести, – пробурчал Канарис. – Все-таки я – адмирал германского флота, глава военной разведки, а он…

– А он человек Мюллера, – напомнил подчиненный. – Кстати, он показал, что капитан Штольц спрятал пакет группенфюрера в дупле дуба и тот, вероятнее всего, достался русским.

Адмирал скрипнул зубами. Все-таки Штольц его перехитрил и послание Мюллера русскому генералу, которое могло бы его, шефа Гестапо, скомпрометировать, теперь в руках Жукова. Это значит, что тем более следует поторопиться.

– Хорошо, Ханс, – произнес Канарис. – Я поговорю с Граафом.

– Слушаюсь, мой адмирал. Его привезти сюда?

– Ни в коем случае. Отвезите меня туда, где вы его держите.

– Тогда прошу спуститься к моей машине.

Канарис надел плащ, взял фуражку. Оберст ждал у двери.

– Машина у черного входа, мой адмирал.

– Идемте.

Они спустились по лестнице, прошли длинным коридором, мимо охраны, которая проводила начальство преданными взглядами. У черного входа стоял темно-серый «Опель-кадет», неприметный, как и положено для машин абвера. Остер открыл заднюю дверцу.

– Прошу.

Адмирал забрался в салон. Оберст разместился на переднем сиденье, рядом с водителем.

– Поехали.

Машина тронулась, выехала со двора, нырнула в поток машин. Берлин жил своей жизнью – спешили прохожие, гремели трамваи, где-то вдалеке выли сирены. Война уже вовсю ощущалась в немецкой столице, но пока была еще далеко.

– Куда мы едем? – спросил Канарис.

– На конспиративную квартиру в Шарлоттенбурге, мой адмирал, – ответил Остер. – Там, где прежде базировался капитан со своими людьми.

– Надеюсь их там больше нет? – спросил адмирал и поморщился, он не любил грязных методов и прибегал к ним лишь из необходимости. – Вы сделали, что я приказал?

– Так точно, мой адмирал.

– И никто о нем… не спрашивал?

– Никто. Официально он в командировке на Восточном фронте.

– Хорошо. – кивнул Канарис и отвернулся к окну. – Уберите все следы, чтобы уже через месяц никто и не помнил, что такой человек существовал.

– Слушаюсь.

Машина свернула в тихий переулок, остановилась у обшарпанного пятиэтажного дома. Оберст вышел, открыл дверцу своему начальнику. Тот вышел, подняв воротник, потому что погода портилась на глазах. Какой-то не слишком мягкий был нынче август.

– Третий этаж, квартира семнадцать, – сказал Остер. – Сюда, пожалуйста.

Они поднялись по обшарпанной лестнице, где пахло кошками и прогорклым жиром. Оберст постучал – три коротких, два длинных. Дверь открыл рослый детина в штатском, кивнул, пропуская.

– Он в комнате, – сказал охранник. – Сидит тихо.

Он посторонился, пропуская адмирала. Тот вошел. Грааф сидел на стуле посреди пустой комнаты, без плаща, без пояса. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени. Увидев Канариса, попытался встать.

– Сидите, – сказал тот, опускаясь на стул напротив. – Вы знаете, кто я?

– Так точно, господин адмирал, – прохрипел курьер.

– Что вам велел передать Жуков?

Грааф перевел дыхание.

– Только одно, господин адмирал. Радиочастота. 6250 килогерц. Передача будет вестись каждый день, в двадцать часов по берлинскому времени. Из нее вы узнаете все необходимое.

– И все? – прищурившись, спросил Канарис. – Ни условий, ни места, ни времени?

– Больше ничего, господин адмирал.

Глава Абвера помолчал, обдумывая услышанное.

– А Мюллер? Его пакет? Вы сказали Остеру, что Штольц спрятал его в дупле?

– Да, господин адмирал. Я видел, как он его прятал. Русские, скорее всего, уже нашли.

Канарис кивнул. Вся операция шла псу под хвост. А что если предложение Мюллера покажется Жукову более заманчивым, чем контакт с главой Абвера? Впрочем, если он все-таки намерен наладить связь, значит не все еще потеряно.

– Хорошо, Грааф, – сказал он. – Вы сделали то, что должны. Теперь забудьте. и о моем задании и о нашей встрече. Если спросят – вы не знаете никакого Штольца. Просто выполнили приказ своего начальника и вернулись.

– Слушаюсь, господин адмирал.

– Ханс, – обратился Канарис к своему подчиненному, когда они снова вышли на лестничную клетку. – Выдайте ему новые документы, немного денег, отправьте в госпиталь, а через неделю – на восточный фронт. Пусть воюет. И проследите, что люди группенфюрера его не нашли.

– Слушаюсь, мой адмирал.

Спустившись по лестнице, глава Абвера снова сел в машину. Остер занял свое место на переднем сиденье.

– В управление, – сказал адмирал.

Машина тронулась. Канарис откинулся на сиденье, закрыл глаза. 6250 килогерц. Частота, на которой он должен выслушать то, что скажут русские. Скорее всего, ими будет сообщен способ связи с ними.

– Что вы думаете об этом, мой адмирал? – осторожно спросил его оберст.

– Думаю, Ханс, что мы вступаем в игру, правила которой нам не известны, – ответил тот, не открывая глаз. – И ставка в этой игре, наши с вами головы.

Район станции Полоцк, железнодорожный узел. 24 августа 1941 года.

Рассвет только начинал разгонять утреннюю мглу, когда на станцию, где 4-я танковая группа Гёпнера уже вторые сутки грузилась в эшелоны, обрушился огонь. Это было как гром с ясного неба.

Первыми ударили «катьюши». Вой реактивных снарядов разорвал тишину, и через секунду земля вздрогнула от разрывов. Платформы с танками, цистерны с горючим, грузовики со снарядами – все это вздыбилось, загорелось, задымило.

Генерал-полковник Эрих Гёпнер выскочил из штабного вагона, который к счастью для командующего и его офицеров, стоял далеко, на запасных путях. Гёпнер бросился бежать куда глаза глядят, на ходу застегивая китель. Лицо его было белым от ярости и страха.

– Откуда! – заорал он на начальника штаба Хейнрици, который семенил следом.

– Не знаю, господин генерал-полковник, – едва ли не плача, отозвался тот. – Разведка докладывала, что части противника далеко на западе…

– Разведка! – выдохнул командующий 4-м танковым корпусом и сплюнул. – Глупости несет эта ваша разведка!

С востока, из-за леса, вышли танки. «Т-34», «КВ», легкие БТ – сотни машин. Они шли в атаку, не останавливаясь, давя зенитки, которые пытались развернуться для стрельбы прямой наводкой, расстреливая грузовики с боеприпасами, сея панику и смерть.

– 16-я армия Лукина, – прошептал Хейнрици. – Это она. Жуков бросил ее за нами.

– Жуков! – Гёпнер сжал кулаки. – Опять Жуков! Вот что, Хейнрици, срочно передайте всем частям… Приказываю немедленно прекратить погрузку! Развернуться для боя! Принять боевой порядок!

Тот кинулся обратно к штабному вагону. Быстренько вскарабкался на площадку, рванул в закуток, где находилась аппаратура связи. Схватил микрофон, завертел кремальеры, настраивая на открытую волну, принялся выкрикивать приказ командующего. Вот только было поздно.

Русские танки уже ворвались на станцию, круша все на своем пути. Немецкие солдаты, застигнутые врасплох, метались между вагонами, пытались организовать оборону, но их давили гусеницами, расстреливали из пулеметов.

Командующий 4-й танковой группой беспомощно взирал на это в бинокль, и внутри у него все заледенело. Вчера у него была сила. Танки, артиллерия, связь. А сегодня он снова проигрывал Жукову, подобно Гудериану и Готу, как это уже случилось с ним под Минском.

– Господин генерал-полковник, – начальник штаба тронул его за локоть. – Надо уходить. Русские танки вот-вот прорвутся сюда.

– Уходить? – Гёпнер повернулся к нему. – Куда? Приказ фюрера – перебросить группу на север. Я должен…

– Вы должны остаться в живых, – перебил его Хейнрици. – Группу мы уже не спасем. Но вы – нужны.

Генерал-полковник посмотрел в сторону станцию, где горели его танки, погибали солдаты и офицеры, командовавшие дивизиями и батальонами. Бросить их сейчас, значит, покрыть себя позором, но куда позорнее оказаться в плену, как Гот. Поэтому он кивнул.

– Хорошо. Уходим.

Они побежали к штабному кюбельвагену, который стоял на лесной опушке, но дорогу им перерезал русский танк. Гёпнер бросился в сторону, упал за груду ящиков. Рядом рухнул начальник штаба.

– Прикройте! – обращаясь к охране, заорал он, выхватывая пистолет.

Автоматчики принялись стрелять по бронированной машине русских, а адъютант с начальником штаба подхватили командующего и потащили его к машине. Хлестнула пулеметная очередь, выпущенная русскими танкистами, но беглецы сумели добраться до цели.

Кюбель, подпрыгивая на корнях, рванул в чащу, а 4-я танковая группа Эриха Курта Рихарда Гёпнера перестала существовать как единое целое. Сотни танков, тысячи солдат – все это горело на станции Полоцк, так и не успев отправиться на север, к Петербургу.

Минск, штаб Западного фронта. 24 августа 1941 года.

– Товарищ командующий, – обратился ко мне Маландин, не скрывая улыбки. – Докладываю. Передовые части 16-й армии генерала-лейтенанта Лукина настигли 4-ю танковую группу Гёпнера на станции Полоцк. Противник уничтожен. Наши потери уточняются.

Я поднял голову от карты, спросил:

– А сам Гёпнер?

– Бежал. Выслана погоня.

– Хорошо, – кивнул я. – Теперь он точно не доберется до Ленинграда.

– Да уж… – хмыкнул начштаба. – Скорее – до Моабита, или где там у них держат врагов Рейха…

– Это его проблемы. Для нас важнее, что фон Лееб не получит танков Гёпнера, значит наступление на Ленинград фрицам придется отложить… Передайте Лукину, чтобы зачистил все, что там осталось от гёпнеровской шайки, и продолжает продвижение в район Бреста.

– Есть, товарищ командующий.

Маландин вышел. Я остался у карты, глядя на север, где через несколько дней должно было начаться немецкое наступление. Теперь Гитлеру придется перебрасывать к Ленинграду дополнительные силы, снимая их с юго-западного направления. Через час начштаба вернулся.

– Что по Гёпнеру? – спросил я.

– Лукин доложил, что уничтожено сто двадцать танков, двести орудий, до трех тысяч машин. Остальные захвачены неповрежденными. Личный состав группы либо уничтожен, либо взят в плен.

– Гёпнера пока не поймали?

– Пока нет, товарищ командующий.

– Ладно, – сказал я. – Не в нем дело. Сейчас он Ленинграду не угроза. По крайней мере, в ближайшие недели. – Я провел пальцем по карте, от Минска до Бреста. – Теперь наша задача – Брест. Группа армий «Центр» отступает по всему фронту, но медленно. Надо бы ускорить.

– Мы и так действуем со всем напряжением сил, товарищ командующий, а люди нуждаются в отдыхе.

– Отдыхать будем после Победы, Герман Капитонович. Передайте Коробкову, Пронину и Жадову пусть жмут по фронту. Голубев и Кузнецов бьют по тылам, а Фекленко и Кондрусев заходят с флангов. Если все сделают правильно, фон Бок будет окружен и окончательно разгромлен под Брестом.

– Передам, товарищ командующий.

Маландин отправился на пункт связи в соседнем помещении, а я сел за стол. Сироткин поставил кружку с чаем. Я взял, отхлебнул. Чай был горячий, крепкий. Развернул фантик карамельки «Гусиные лапки»

– Товарищ командующий, – адъютант помялся, – разрешите вопрос?

– Давай.

– Почему немцы нас не бомбят? Уже несколько дней тихо.

Я усмехнулся:

– Бомбить нечем. Их аэродромы под Минском и Бобруйском мы сами разбомбили. А новые оборудовать они не успевают. Да и Гитлеру самолеты сейчас нужнее на другом направлении.

– Неужто так и будем воевать под безоблачным небом?

– Не стоит рассчитывать на долгое затишье, сержант… Война есть война. – Я допил чай, поставил кружку. – Все, Сироткин, хватит лясы точить.

Адъютант щелкнул каблуками и выскочил. И тут же в дверь постучали.

– Войдите.

Вошел Грибник.

– Георгий Константинович, есть новости.

– Докладывайте.

– Брайтенбах передал, что по его сведениям, Канарис согласен на встречу. Ждет наших дальнейших указаний.

Усадище. Штаб группы армий «Север». 24 августа 1941 года.

Фельдмаршал Вильгельм фон Лееб изучал последние донесения разведки, когда в его кабинет вошел начальник штаба. Лицо у Курта Бреннеке было серее обычного, под глазами залегли тени. Его начальник сразу понял, что новости дурные.

– Господин фельдмаршал, – начал начальник штаба, – только что получено донесение…

– Да не тяните же! – взъярился фельдмаршал.

– 4-я танковая группа Гёпнера… уничтожена.

Фон Лееб вызверился на него.

– Что вы такое говорите, Бреннеке?.. – взревел он. – Как это, уничтожена? Кем?

– Русскими. На станции Полоцк, во время погрузки. Части 16-й армии Лукина прорвали заслон и разгромили эшелоны. Гёпнер бежал на запад со своим начальником штаба. 4-й танковой группы больше нет.

Фельдмаршал промолчал. В его голове, как карточный домик, рушился тщательно выстроенный план кампании. 4-й танковой группы, которой после отдыха и пополнения, отводилась важнейшая роль в наступлении на Петербург, больше не было.

– Когда это случилось? – спросил он, скорее для проформы, нежели действительно интересуясь.

– Сегодня утром. Около пяти часов.

– А мы узнаем только сейчас?

– Связь была прервана. Русские перехватили радистов. Сообщение получено уже из Берлина, после того, как Гёпнер добрался до передовых постов нашей армии, расквартированной под Брестом.

Фон Лееб подошел к окну. За стеклом все еще моросил дождь. Теперь следовало ждать реакции Генерального штаба. В конце концов, это их забота, черт побери, будет у него с чем наступать на Петербург или нет.

– Свяжите меня с Берлином, – потребовал он.

Через минуту, начальник штаба уже протягивал ему трубку.

– Начальник Генерального штаба, генерал-полковник Гальдер, – торжественно доложил он.

Командующий группой армий «Север» взял трубку.

– Говорит фон Лееб, – произнес он. – Что мне теперь прикажете делать, Гальдер?

– Что вы имеете в виду? – неприязненно уточнил начальник Генштаба.

– Разгром группы Гёпнера, разумеется. Чем я теперь должен пробивать оборону русских? Силами 16-й и 18-й армий? Танками, которых у меня после предыдущего наступления, осталось около сотни? Двумя воздушными флотами?

– А чем вас не устраивают два воздушных флота, фон Лееб? – осведомился Гальдер. – Никому еще фюрер не делал столь роскошного подарка.

– Авиация – это прекрасно, только хочу напомнить вам, что русские отлично умеют сбрасывать с неба наших асов… Да и бомбежек они не боятся…

– Фюрер приказал Редеру перебросить к Петербургу все военно-морские силы, не задействованные в борьбе с Англией, – напомнил начальник Генерального штаба. – Они сотрут в порошок русские форты в Финском заливе… Ваша задача, фон Лееб, не хныкать, как гимназист, а сосредоточиться, после прорыва Лужского укрепрайона, на обеспечении безопасности на железных дорогах, чтобы мы могли подвезти дальнобойную артиллерию. Мы уже думаем над тем, чтобы подбросить вам танки, но учтите, что у фон Бока и Рундштедта тоже большие проблемы. И тем не менее, они готовы выполнить любой приказ фюрера.

– Я – тоже, – буркнул фельдмаршал и бросил трубку.

Бреннеке вопросительно на него уставился.

– Приказано наступать, – произнес фон Лееб. – Любой ценой. Обещают поддержку с моря.

– Где море, а где мы, – растерянно пробормотал начальник штаба.

Командующий группой армий «Север» только рукой махнул.

– Готовьте приказ, Бреннеке, – произнес он. – Наступление начнем, как и планировали, 26 августа…

– Но, господин фельдмаршал…

– Я сказал – наступаем! – огрызнулся фон Лееб. – Мы солдаты фюрера и выполняем его приказы, чем бы это нам ни грозило… Только внесите коррективы в первоначальный план. Прорываем оборону русских не по широкому фронту, а вдоль железнодорожных линий. Нужно обеспечить безопасность доставки к окраинам Петербурга дальнобойной артиллерии.

Минск, штаб Западного фронта. 25 августа 1941 года.

Маландин разложил передо мною на столе свежую карту. Синие стрелы немецких группировок, еще месяц назад угрожавшие Смоленску, а через него и Москве, теперь выглядели как разорванные полоски, которые сосредотачивались в районе Бреста.

– Ну как наши дела, Герман Капитонович? – спросил я.

– 16-я армия Лукина добивает части 4-й полевой армии Клюге. Потери противника – до восьмидесяти процентов личного состава. Остатки отходят в направлении Вильно.

– Хорошо, что по Клейсту?

– 4-я армия Коробкова, при поддержке 19-го мехкорпуса сковывает его с фронта и Клейст вынужден отходить к Бресту. 10-я армия Голубева и 3-я армия Кузнецова вышли в тыл 9-й полевой армии Штрауса. 22-й мехкорпус ударил по ее левому флангу, Швецов и Пронин громят правый.

– Что 2-я армия фон Вейхса?

– Тоже отходит к Бресту.

– Значит, Клейст и Вейхс скоро окажутся в мешке. Наша задача завязать его горловину, чтобы не выскочили. Этим должны заняться жадовцы и бирюковцы. И когда фрицы окажутся в западне, 48-я отдельная прорвет их укрепления и Брест снова будет наш.

– Да, тем более, что Гитлер отнял у фон Бока 2-й воздушный флот Кессельринга и, по данным разведки, намерен, передать фон Леебу резервный 53-й пехотный корпус.

– Кстати, что по группе армий «Север»? – спросил я.

– Разведка докладывает, что сегодня фон Лееб начал наступление на Лугу. Без Гёпнера у него мало танков и не исключено, что Генштаб подбросит ему что-нибудь за счет Рундштедта.

– Неплохо. Надеюсь Ватутин сумеет воспользоваться такой оказией.

– Не сомневаюсь, Георгий Константинович.

Я кивнул.

– Я – тоже. Главное, чтобы сейчас Маркиан Михайлович выдержал удар фон Лееба, а там Ставка поможет.

Маландин вернулся к своим делам. А я позвонил начальнику особого оперативного отдела.

– Что слышно, товарищ Грибник.

– Канарис подтвердил готовность к встрече на наших условиях.

Глава 21

Грибник сидел напротив, положив на стол папку с донесениями. Я перелистал бумаги, отложил в сторону. Текущие разведданные заслуживали внимание, но пока следовало сосредоточиться на главном.

– Значит, Канарис согласен, – проговорил я.

– Так точно, Георгий Константинович. Ждет только времени и места.

– Время и место определим, но прежде, – я помолчал, – нужно согласовать это с Москвой. С самим Берией.

Начальник особого оперативного отдела кивнул. Вид у него при этом был не очень радостный. Я его понимал. Берия – это не Мехлис. Лаврентий Павлович нарком внутренних дел. Человек, от которого зависели судьбы тысяч сотрудников. И он не прощал ошибок.

– Георгий Константинович, – осторожно начал Грибник, – а стоит ли? Может, сначала доложить товарищу Сталину?

– Сталину доложу потом, когда дело будет сделано, – ответил я. – А наркомвнудел должен знать. Это его сфера. Разведка, контрразведка, переговоры с врагом – все через него. Если мы начнем встречу с Канарисом без его ведома, он может счесть это самоуправством, если не предательством.

– А если запретит?

– Не запретит. Он умный человек. Поймет, что это шанс… Свяжите меня с Москвой. Лично с Лаврентием Павловичем.

– Есть, товарищ командующий.

Майор госбезопасности вышел. Я подошел к, наконец, остекленному окну. Город возвращался к мирной жизни. Немногие оставшиеся в нем жители, расчищали завалы, но зенитки по-прежнему смотрели в небо. Телефон заквакал. Я снял трубку.

– Товарищ командующий, – прозвучал в трубке голос связиста, – Москва на проводе.

– Соединяйте.

В трубке послышалось легкое потрескивание, потом раздался голос, которого я давно не слышал:

– Слушаю вас, товарищ Жуков. Здравствуйте!

– Здравствуйте, Лаврентий Павлович! – начал я. – У меня вопрос, который требует личного согласования.

– Слушаю.

– Через агентуру мы вышли на главу Абвера. Он предлагает встречу. На нейтральной территории. Хочет обсудить условия прекращения войны.

Берия молчал. Я слышал его дыхание – ровное, спокойное, но обмануть это спокойствие меня не могло. Я достаточно знал народного комиссара внутренних дел, чтобы понимать, какая аналитическая работа идет у него в голове.

– Сам Канарис? – переспросил он. – Глава Абвера?

– Да.

– И вы ему верите?

– Нет, – ответил я, – но считаю, что выслушать его стоит.

– Для чего?

– Хотя бы для того, чтобы узнать, что у их верхушки на уме. Может, они действительно ищут выход. А может, хотят дезинформировать. В любом случае, встреча принесет нам пользу.

– И где вы хотите встречаться?

– На территории нам подконтрольной. Место уточним. Канарис приедет один. Без оружия. Без охраны. Хотя, думаю, кто-нибудь для подстраховки с ним обязательно будет.

– А у вас?

– Я отправлюсь вдвоем с Грибником.

Берия снова помолчал.

– Мало оправданный риск, – сказал он. – Это может оказаться провокацией.

– Может, – согласился я, – но ведь не к Канарису мы просто не подойдем. Станет ли рисковать собой глава Абвера, ради сомнительной возможности навредить лично мне?

– Резонно, – сказал Берия. – Положимся на Грибника. Он профессионал. Я проинструктирую его сам.

– Благодарю вас, Лаврентий Павлович.

В трубке было слышно, как хмыкнул Берия.

– Не за что пока, – сказал он. – Ладно. Согласовываю операцию, но с условием, что о ней должны знать только я, вы и Грибник. Никто больше. Пока – никто.

– Вас понял, Лаврентий Павлович.

– Если что-то пойдет не так – я был не в курсе. Вы действовали по собственной инициативе. Если все пройдет удачно – доложим Хозяину вместе.

– Согласен.

– Тогда – действуйте. И, Жуков…

– Слушаю.

– Будьте осторожны. Вы нам нужны живым.

Связь прервалась. Я положил трубку. Грибник стоял у двери, ждал.

– Ну что, Георгий Константинович?

– Добро дал, – ответил я. – Готовьте встречу.

– Есть, готовить встречу.

Адмирал Канарис. 27 августа 1941 года.

Радист принял шифровку в 6:47 утра. Через пятнадцать минут расшифрованный текст лежал на столе у Канариса. Адмирал прочитал его дважды, потом аккуратно сложил листок и спрятал во внутренний карман кителя.

– Остер, – позвал он.

Оберст вошел, закрыл за собой дверь.

– Слушаю, мой адмирал.

– Жуков назначает встречу. Завтра, в двенадцать ноль ноль по берлинскому времени. На территории в двадцати километрах западнее Минска. Ориентир – полуразрушенная водонапорная башня.

– В двадцати километрах от Минска? – удивился Остер. – Это уже русская территория. И вы поедете?

– Полечу. Самолетом. Сначала в Варшаву, и дальше на легком «Шторьхе».

– Охрана?

– Никакой охраны. Как и договаривались.

– Мой адмирал, – оберст помялся, – это опасно. Я вас одного не отпущу.

– Да, вы полетите со мною, – откликнулся адмирал. – И будете меня охранять.

Он встал, подошел к сейфу, достал пистолет.

– Это возьму. На всякий случай.

– Безопаснее было бы взять спецсредство…

– Нет, – Канарис убрал пистолет в кобуру, пристегнутую под мышкой. – Если меня, несмотря на вашу защиту, схватят, то непременно обыщут. И если найдут это ваше спецсредство, вся встреча пойдет насмарку.

– Думаю, что Жуков не нарушит данного слова, – уверенно сказал Остер.

– Надеюсь, – ответил глава Абвера. – Готовьте самолет. Вылетаем через час.

– Слушаюсь.

Оберст вышел. Канарис остался один. Он подошел к окну, глядя на серое утреннее небо. Где-то там, на востоке, его ждал человек, от которого зависела судьба Германии. Или, по крайней мере, его, адмирала, собственная судьба.

Через три с половиной часа, выйдя из салон транспортного «Юнкерса» в Варшаве, Канарис пересел в трехместный «Шторьх», что стоял на взлетной полосе, прогревая мотор. Кроме адмирала и пилота, в кабину поднялся и Ханс Остер.

– Вы уверены, что долетим на этом? – угрюмо поинтересовался глава Абвера пилота, пристегиваясь в кресле.

– Так точно, господин адмирал, – ответил тот. – Топлива до Бреста хватит. А там – дозаправимся и до точки.

– Хорошо, – буркнул Канарис. – И постарайтесь, чтобы аппарат не слишком трясло.

– Это же «Аист», господин адмирал! Он парит…

В 11.30 «Шторьх» приземлился на лесной поляне, несколько раз подпрыгнув на кочках. Глава Абвера с трудом отстегнул ремни, его мутило. Пилот заглушил мотор. Оберст помог своему начальнику выбраться из кабины, приказ пилоту:

– Ждать здесь!

– Слушаюсь! – откликнулся тот, оглядываясь с тревогой.

Ему явно мерещились партизаны – бородатые мужики в зипунах и с топорами за поясом. Канарис тоже огляделся. Лес, поле, вдалеке, какое-то полуразрушенное строение. Ни души. Только ветер шуршит листвой, да где-то поют птицы.

Остер сверился с картой и повел своего начальника к строению, которое оказалось бывшей водонапорной башней, стараясь не торопиться. Сапоги вязли в раскисшей после недавнего дождя почве. До встречи оставалось пятнадцать минут.

В сотне метров от цели, адмирал кивнул сопровождающему и тот, придерживая автомат, кинулся в кустарник. А сам глава Абвера, направился башне, рядом с которой никого еще не было. Остановился и принялся озираться.

Ровно в 12:00 из леса вышли двое. Впереди шел коренастый, невысокого роста военный, в простой полевой форме без знаков различия. За ним, смутной тенью, еще один человек. Канарис удовлетворенно кивнул. Выходит не он один нарушил изначальную договоренность.

Берлин, Гестапо. 27 августа 1941 года.

Генерал-полковник Эрих Гёпнер стоял на вытяжку посреди кабинета следователя. Он оставался в этой позе уже третий час. Сначала его допрашивал какой-то обершарфюрер, а потом пришел сам папаша Мюллер. Он отослал подчиненного и тихо спросил:

– Генерал-полковник, вы понимаете, что фюрер не простит вам потери 4-й танковой группы?

– Группа не была потеряна, – ответил бывший командующий, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Она была уничтожена превосходящими силами противника.

– Мы уже это слышали, – перебил его группенфюрер. – Гудериан, Гот, теперь вы. Каждый из вас лишил Рейх значительной часть его танковой мощи. В итоге, Гудериан под домашним арестом. Гот – в плену у русских…

– Я не сдавался в плен, – сказал Гёпнер.

– Да, – усмехнулся Мюллер. – Вы сбежали. Оставили свои дивизии, солдат, технику. Прилетели в Берлин на самолете, как какой-нибудь… – он не договорил, покачал головой.

– Я выполнял приказ. Мне приказали перебросить группу на север, к Ленинграду.

– И вы начали переброску, не обеспечив прикрытия. Русские настигли вас на станции Полоцк. И уничтожили.

– Я не знал, что они так близко. Разведка…

– Не надо все валить на разведку, – отмахнулся шеф Гестапо. – Это ваша разведка. Вы – командующий. и отвечаете за все. И за разведку тоже.

Бывший командующий 4-й танковой группой опустил голову.

– Что со мной будет? – спросил он тихо.

– Фюрер требует суда, – ответил Мюллер. – Военного трибунала. За потерю группы, за отступление, за дезертирство.

– Я не дезертир! – Гёпнер поднял голову. – Я…

– Молчать! – рявкнул группенфюрер. – Вы сбежали, бросив вверенные вам части. Это дезертирство. По законам военного времени – расстрел.

Бывший командующий 4-й танковой группой побледнел.

– Однако, – продолжил Мюллер, – я могу замолвить за вас словечко. Если вы окажете мне одну услугу.

– Какую, группенфюрер?

– Напишете письмо Жукову, от своего имени. Расскажете о том, как вас унизили, как с вами обращаются, и о том, что вы готовы сотрудничать. В этом же письме вы изложите некие важные сведения о немецкой армии.

– Я не предатель, – сказал Гёпнер.

– Вы – человек, который хочет жить, – ответил шеф Гестапо. – Жуков вас поймет, как солдат солдата. Он может поверить, что вы переходите на его сторону.

– А на самом деле?

– На самом деле вы будете работать на нас. Передавать ему то, что скажем мы. Дезинформацию.

Бывший командующий 4-й танковой группой молчал. Потом спросил:

– Он не поверит.

– Поверит, – сказал Мюллер. – Вы – генерал-полковник, а не майор какой-нибудь. У вас есть звание, ордена, репутация. Жуков не откажется от такого источника.

– А если он захочет меня использовать?

– Пусть использует, а мы будем использовать его.

Гёпнер снова замолчал. Потом кивнул:

– Хорошо. Я все напишу.

– Правильное решение, – согласился группенфюрер. – Вас проводят в камеру, накормят, дадут выспаться. И вы в спокойной обстановке продумаете черновик письма.

Бывшего командующего 4-й танковой группой увели. Мюллер вернулся в свой кабинет. Ему тоже было о чем подумать. Гёпнер – не лучший вариант, но других пока не было. Судя по тому, что Жуков не ответил, он предпочел связаться с Канарисом.

Следовательно, операция «Путеец» должна войти в новую фазу, а для этого битый генерал-полковник вполне сгодится. Да он не то что письмо напишет, он будет есть из рук папаши Мюллера, чтобы только выжить.

Район западнее Минска. 27 августа 1941 года.

Я вышел из леса ровно в полдень. Грибник – за мной, в нескольких шагах позади, держа руку в кармане плаща. На той стороне поляны, у полуразрушенной водонапорной башни, стоял невысокий сухопарый человек в штатском плаще. Я подошел к нему, остановился.

– Здравствуйте, господин генерал, – сказал адмирал по-русски. Акцент чувствовался, но говорил он чисто. – Рад видеть вас живым и здоровым.

Я кивнул. Это был Канарис, которого я помнил по фотографиям, виденным мною еще в прошлой жизни. Разумеется, немцы могли подобрать какого-нибудь актера и загримировать его под главу Абвера, но зачем?

– Вы хотели со мною встретиться?

Адмирал кивнул.

– Я хочу предложить вам мир. Не капитуляцию Германии, а остановку военных действий. На условиях…

– Каких еще условиях? – перебил его я.

– Вы останавливаете наступление. Мы отводим войска на свои исходные позиции. Вы – на свои. В награду мы передадим вам передовые немецкие технологии.

Я усмехнулся.

– Адмирал, вы предлагаете мне поверить вам на слово? Гитлер не отведет войска. Он будет воевать до последнего солдата.

– Гитлера не будет, – тихо сказал Канарис. – Армия…

– Что – армия? – перебил его я. – Армия его поддерживает. Ваши генералы боятся его больше, чем нас. Вы сами это знаете.

Глава Абвера промолчал.

– Вы хотите мира, – продолжал я. – Хорошо. Я тоже не хочу, чтобы гибли мои бойцы, но останавливаться не буду. Немецким войскам нечего делать на советской земле.

– Что же вы предлагаете?

– От вас должны последовать не обещания, а конкретные действия, – ответил я. – Вы говорите, что Гитлер скоро уйдет. Хорошо. Действуйте. Однако, в конечном счете, это внутреннее дело Германии. Если вы действительно хотите остановить войну, так передайте мне подробную схему дислокации немецких войск под Ленинградом, здесь, в Белоруссии и на Юго-Западном направлении. Назовите имена ваших агентов в нашем тылу. Прикажите вашим диверсантам прекратить операции.

Адмирал поджал губы.

– Но это же…

– Это то, что нужно нам, – сказал я. – Не обещания мира через год, не технологии, которых у нас и так хватит, а действия, которые помогут нашим войскам сейчас.

– Я не могу…

– Можете, – перебил я. – Если хотите мира. Если нет – продолжайте войну. Я не остановлю наступление. Я пойду дальше.

Канарис молчал. Потом спросил:

– Что будет, если я соглашусь?