Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 343 страниц)

– Наладите канал связи с нашими органами внешней разведки и дальше посмотрим.

– А что мне дадите вы?

– Компромат на Мюллера, который, похоже, претендует на роль следующего канцлера Германии.

Адмирал посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул:

– Хорошо. Я подумаю.

Он повернулся и пошел к полю, на котором маячил силуэт самолета. Я смотрел ему вслед, покуда «Шторьх» не поднялся в воздух. Разворачиваясь над руинами водонапорной башни, тот покачал крыльями, словно прощаясь.

– Георгий Константинович, – обратился ко мне Грибник, который присоединился ко мне, едва глава Абвера отбыл. – Есть интересные новости.

– У вас? – удивился я. – Откуда?

– От человека, сопровождающего адмирала. Пока вы разговаривали с Канарисом, я потолковал с оберстом Остером, что сидел в кустах с автоматом.

Остер? Фамилия показалась мне знакомой. Кажется был такой в антифашистском движении этого периода. Если это тот самый Остер, то контакт моего начальника особого оперативного отдела с ним и впрямь может оказаться полезным.

– И что же он вам сообщил?

– Что при дальнейших контактах с его начальником, мы можем полностью на него положиться.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Финский залив, южнее Хельсинки. 28 августа 1941 года.

Адмирал Карл Дёниц стоял на мостике тяжелого крейсера «Адмирал Шеер», вглядываясь в серую утреннюю дымку. За кормой, насколько хватало глаз, тянулись корабли – линкор «Тирпиц», тяжелые крейсера «Хиппер» и «Принц Ойген», эсминцы, миноносцы, тральщики.

Вся мощь кригсмарине, которую удалось собрать для действий на Балтике. Дёниц не любил это море. Слишком мелкое, слишком узкое, слишком опасное для больших кораблей. Однако приказ есть приказ. Фюрер требовал уничтожить Петербург с моря.

Выступив накануне перед командованием кригсмарине, Гитлер призывал стереть с лица земли эту, как он выразился, «колыбель большевизма». И он, старый морской волк, должен это сделать, хотя бы с приморской частью русского города с немецким названием.

– Мой адмирал, – начальник штаба, капитан-цур-зее Годт, подошел с картой. – Разведка докладывает, что русский флот вышел из Хельсинки. Курс – на юг.

Дёниц нахмурился. Он еще не забыл, что финны были верными союзниками Германии, покуда русские не разгромили их в Зимней войне и не превратили в свой сателлит. И теперь их флот на Балтике базируется не только в Кронштадте.

– Хотят перехватить нас? – спросил он у Годта.

– Похоже на то. У них два линкора, несколько крейсеров, эсминцы. Силы примерно равны.

– Равны, – повторил Дёниц. – Вот только у них не может быть столько самолетов.

Он поднял голову. В небе, на высоте трех тысяч метров, шли «Юнкерсы» и «Хейнкели». Эскадрилья за эскадрильей. Люфтваффе обещало прикрытие флота с воздуха, и Кессельринг с Келлером свое слово держали.

– Готовьте корабли к бою. И пусть авиация начнет обработку русских.

– Слушаюсь.

* * *

В это время на мостике флагманского корабля Краснознаменного Балтийского флота, линкора «Марат», стоял контр-адмирал Владимир Филиппович Трибуц, глядя в бинокль на север. Там, над горизонтом поднимались дымы – это шли немцы.

Трибуц знал это не только по дымам. Радиоперехват, авиаразведка, данные от береговых постов – все они сообщали о том, что кригсмарине бросили на Балтику все, что могли оторвать с морского театра военных действий в Северном море.

– Товарищ контр-адмирал, – обратился к нему командир линкора, капитан 1-го ранга Иванов. – Корабли к бою готовы. Ждем приказа.

Трибуц кивнул. Он ждал этого момента с первого дня войны. До сей поры немцы не решались выходить в открытое море, прятались за минными заграждениями и береговыми батареями. А теперь – вышли. Значит, Гитлер решил покончить с Ленинградом любой ценой.

– Передайте флоту. Идем на сближение. Дистанция – максимальная дальность стрельбы. Беречь корабли.

– Есть, товарищ контр-адмирал!

Флагман взревел сиренами. Корабли Балтийского флота – линкоры «Марат» и «Октябрьская революция», крейсера «Киров» и «Максим Горький», эсминцы, миноносцы – разворачивались в боевой порядок. Они шли на юг. Навстречу немцам.

Первые бомбы упали в километре от «Марата». Вода взметнулась фонтанами, заслонив горизонт. Зенитчики открыли огонь, сбрасывая с неба немецкие самолеты один за другим, но те шли волна за волной, не обращая внимания на потери.

– Товарищ контр-адмирал, – крикнул делегат связи, – «Октябрьская революция» докладывает о попадании в корму. Есть раненные.

Трибуц стиснул зубы.

– Держать строй. Продолжаем движение.

Впереди, на расстоянии двадцати километров, уже угадывались силуэты немецких кораблей. Контр-адмирал знал не только их названия – «Тирпиц», «Принц Ойген», «Хиппер» – но и возможности и слабые места. И был уверен, что и командиры кораблей его флота это знают.

– Главный калибр – к бою! – скомандовал он.

Орудия «Марата» развернулись, нацеливаясь на флагман противника.

– Огонь!

* * *

Крейсер «Адмирал Шеер» содрогнулся от близких разрывов. Дёниц смотрел, как русские снаряды падают в воду, поднимая столбы воды выше мачт. По стеклам рубки стекали струйки воды, затрудняя визуальное наблюдение.

– Они бьют точно, – сказал Годт. – Видно, у них хороший корректировщик.

– Откуда он взялся⁈ – взъярился Дёниц. – И где, морской черт их побери, обещанное прикрытие⁈

– Похоже, наши асы слишком увлеклись охотой за их кораблями, – отозвался капитан-пур-зее.

– Кретины, – процедил сквозь зубы адмирал. – Ничему их война с русскими не учит… Финны в тридцать девятом думали, что русский флот останется на приколе, а он утюжил их из главного калибра…

Он не договорил, потому что стало не до рассуждений. Асы Кессельринга и Келлера встретили отпор не только русских корабельных зенитных батарей, но и с воздуха. С востока шли самолеты. «Илы», «Пе-2», «Яки». Их было не меньше сотни.

И пока советские истребители отгоняли немецкие, краснозвездные бомбардировщики ударили по немецким кораблям, причем, неожиданно, с пикирования и бреющего полета. Бомбы рвались на палубах, пулеметные очереди косили зенитчиков.

«Тирпиц» задымил, «Хиппер» получил попадание в носовую часть, причем такое, что в трюмы хлынула прохладная балтийская водичка. «Адмирал Шеер» напоролся на минное заграждение. Дёниц смотрел на все это и не верил своим глазам.

– Откуда? – прошептал он.

– Адмирал, – Годт тронул его за локоть. – Русские корабли приближаются. Они идут в атаку.

Дёниц повернулся. «Марат» и «Октябрьская революция» шли напролом, стреляя из всех орудий. За ними – крейсера, эсминцы, миноносцы. Вся эта армада шла так, словно собиралась протаранить корабли кригсмарине.

– Всем кораблям! Поворот все вдруг! – заорал адмирал и крик его растворился в грохоте разрыва.

Глава 22

Фельдмаршал Федор фон Бок стоял у карты, вцепившись пальцами в край стола. Перед ним лежала директива, только что доставленная из Ставки фюрера. Он перечитал ее трижды, надеясь, что неправильно понял. Однако нет. В директиве значилось:

«Группе армий „Центр“ прекратить наступательные действия. Перейти к обороне на достигнутых рубежах. Восстановить боеспособность танковых соединений. Личный состав пополнить. Технику отремонтировать. Ждать дальнейших распоряжений. Гитлер».

– Прекратить наступление, – сказал фон Бок, не оборачиваясь. – Перейти к обороне. Вы слышите, Бреннеке?

Начальник штаба, стоявший за спиной, молчал.

– Мы потеряли Минск, – продолжал фельдмаршал. – Потеряли Могилев. Гудериан разбит, Гот в плену, Гёпнера отстранили. А фюрер приказывает нам обороняться.

– Господин фельдмаршал, – осторожно начал Бреннеке, – у нас нет выбора. Приказ есть приказ.

– Выбор есть всегда, – ответил фон Бок, – но я не самоубийца. Я буду выполнять. – Он повернулся к карте. – Что у нас осталось?

– 2-я и 3-я танковые группы потеряли до сорока процентов техники. 4-я и 9-я полевые армии – до тридцати процентов личного состава. Авиация – до пятидесяти процентов самолетов.

– И фюрер хочет, чтобы мы оборонялись такими силами?

– Он надеется на фон Лееба, – ответил Бреннеке. – Наступление на Петербург должно решить исход кампании.

– Петербург, – усмехнулся фон Бок. – Он думает, что взять его легче, чем Минск.

– Фюрер считает, что падение колыбели их революции сломит дух русских.

– Дух русских, – повторил фельдмаршал. – Вы видели, как они воюют, Бреннеке? Их дух не сломить ничем.

Начальник штаба стоял по стойке смирно с окаменевшим лицом. Фон Бок сел за стол, уставился в пустоту.

– Готовьте приказ войскам. Зарыться в землю. Создать эшелонированную оборону. Минировать подходы. Ждать.

– Чего ждать, господин фельдмаршал?

– Не знаю, – ответил фон Бок. – Может быть, чуда. А может быть, гибели.

Минск, штаб Западного фронта. 31 августа 1941 года.

На столе лежала карта. Я стоял над ней, глядя на синие значки, которые уже не двигались. Фон Бок выполнял приказ Гитлера – зарывался в землю, окапывался, минировал подходы, подтягивал артиллерию.

Получалось это у него хреново, потому что все это ему приходилось делать под нашими непрерывными бомбежками, залпами «катюш» и артобстрелами. Москва понимала важность нашего направления, потому что эшелоны с боеприпасами и пополнением шли непрерывно.

– Докладывайте, Герман Капитонович, – сказал я Маландину.

Начштаба подошел к карте, взял указку.

– Противник занимает оборону по линии Барановичи – Слоним – Волковыск. Три линии траншей, минные поля, ДЗОТы. Пехота – до ста тысяч. Танков – около двухсот. Артиллерия – до тысячи стволов.

– Что у Клейста?

– Отведен в резерв. Стоит южнее Бреста. Охраняет фланг.

– Клюге?

– Добиваем под Полоцком.

– Вейхс?

– Разгромили, а остатки спешно отошли в Прибалтику.

Я кивнул.

– Наши силы?

Маландин повел указкой.

– 16-я армия Лукина дислоцирована севернее Барановичей. 13-я армия Филатова – восточнее Слонима. 4-я армия Коробкова – южнее Волковыска. 19-й и 22-й мехкорпуса пока в резерве. 10-я армия Голубева и 3-я армия Кузнецова заходят в тыл Клейсту, готовы к удару.

– Авиация?

– Копец докладывает, что в полной боевой готовности у него двести самолетов. Есть чем поддержать наше наступление.

– Артиллерия?

– Тысяча двести стволов. Снарядов хватит на три дня активных боев.

– Люди?

– Сто пятьдесят тысяч штыков. С партизанами – двести.

Я посмотрел на карту. Двести тысяч против ста. Тысяча двести орудий против тысячи. И еще восемьсот наших танков против двухсот у врага. Силы мягко говоря не равные. Ну так поделом фрицу. Отыграюсь за ту версию истории, которая уже не состоится.

– Устроим фрицу кровавую баню, – сказал я, – но не будем бить в лоб.

– Что вы предлагаете, Георгий Константинович?

– Фекленко и Кондрусев ударят по флангам, покуда Лукин и Филатов сковывают с противника с фронта. Коробков имитирует наступление на юге. Голубев и Кузнецов заходят в тыл Клейсту, не дают ему ударить нам во фланг. Авиация обрабатывает позиции. Артиллерия подавляет укрепления.

Начштаба все записал.

– Когда начинаем, товарищ командующий? – спросил он.

– Через три дня. Копец должен окончательно разбомбить вражеские аэродромы, и не дать фон Боку подтянуть резервы, если у него будет что подтягивать.

Окрестности Луги, передовая группа армий «Север». 31 августа 1941 года.

Фельдмаршал фон Лееб стоял на наблюдательном пункте, глядя на русские позиции. В бинокль было видно, как большевики окапываются, подтягивают резервы, вообще – готовятся к обороне. Причем, делали они это основательно. Не впопыхах.

– Господин фельдмаршал, – начальник штаба подошел с папкой. – Приказ из Ставки.

– Читайте.

– «Группе армий „Север“ продолжить наступление на Петербург. Задача уничтожить город в кратчайшие сроки. Любой ценой».

– Любой ценой, – повторил фон Лееб. – Он снова повторяет это.

– Что ответить?

– Ничего, – сказал фельдмаршал. – Будем наступать.

Он опустил бинокль.

– Когда начнем?

– Завтра, на рассвете. Артподготовка – в пять ноль ноль.

– Хорошо, – буркнул фон Лееб и повернулся к начальнику штаба. – Передайте войскам, что фюрер ждет от них мужества и верности великому Рейху.

– Слушаюсь.

Начальник штаба вышел. Фельдмаршал остался один, глядя на север, туда, где за болотами и сырыми лесами затаился Петербург. Город, который должен был стать его триумфом, но теперь, при любом исходе сражения, обернется позором.

Фельмаршал не знал, что Ставка русских прекрасно осведомлена о его наступлении. Не подозревал, что русские готовятся встретить его не ослабленной обороной, а свежими дивизиями, не мог предугадать, что Балтийский флот, вышедший из Хельсинки, уже отбросил кригсмарине.

Передовая. 3 сентября 1941 года.

Мы подъехали к передовой затемно. Машину оставили в лесу – дальше только пешком, чтобы не привлекать внимание немецкой авиации. Грибник и Сироткин шли со мной, охрана рассредоточилась по сторонам. Лукин встретил меня на КП, у самого бруствера.

– Георгий Константинович, зачем вы в такую рань? Могли бы и позже.

– Мог, но не терпится, – ответил я.

Мы поднялись на наблюдательный пункт, представляющий собой тщательно замаскированную землянку в склоне холма. В щель я видел немецкие позиции с их траншеями, колючей проволокой и ДЗОТами. Где-то там засел и фон Бок, хотя не на передке, конечно.

– Все готово? – спросил я.

– Да.

– Хорошо, Михаил Федорович. Возвращайтесь на свой КП. Я здесь побуду.

– Георгий Константинович… – начал было командарм.

– Выполняйте.

Лукин ушел. Я стоял у стереотрубы, глядя на запад. Время тянулось медленно. Грибник курил в сторонке, охрана замерла у входа. Тишина была такая, что казалось слышно, как тикает механизм командирского хронометра, покуда в пять утра не ударила артиллерия.

Тысяча двести стволов обрушили огонь на немецкие позиции. Земля задрожала. Я смотрел, как заволоклись дымом вражеские траншеи. Одновременно с пушкарями, с воздуха обрушили боекомплект наши соколы.

– Хорошо бьют, – перекрикивая грохот, сказал Грибник.

– Молодцы, – ответил я. – Снаряды попусту не расходуют, знают, что не все немцы здесь окопались.

Артподготовка и бомбордировка длились сорок минут. Без двадцати шесть грохот стих. Пауза наступила внезапно, оглушительно. Только ветер шуршал желтеющей листвой да где-то далеко потрескивала горящая древесина.

– Что Фекленко? – спросил я.

– Ждет сигнала, – ответил делегат связи.

– Давайте.

Он передал мою команду на КП и в небо взмыли три красные ракеты. Из леса вышли танки. «Т-34», «КВ», легкие БТ. Их было довольно много – больше трехсот. Они шли в атаку, стреляя на ходу, чтобы уцелевшие фрицы в своих окопах не могли головы поднять.

Я смотрел, как они врезаются в немецкую оборону. Сходу проскочили первую линию. Со второй еще пытались огрызаться, но наши танкисты быстро подавили сопротивление. Третья проявила больше упорства.

– Пехоту не пора ли вводить? – спросил я, ни к кому в особенности не обращаясь.

– Пошла пехота, – откликнулся начальник особого оперативного отдела.

И верно – пошла. В новом полевом обмундировании, с бронежилетами и касками новейшего образца, с автоматами и легкими ручными пулеметами, бойцы бежали за танками, стреляя на ходу и забрасывая гранатами плющиеся огнем ДЗОТы.

– Товарищ командующий, – обратился ко мне Грибник, тронув меня за локоть. – Пора.

– Да, поехали, – ответил я.

Я намерен был посетить сегодня еще несколько позиций, добираясь куда на колесах, а куда и лётом. Через несколько часов я был уже южнее Волковыска, на позициях 4-й армии. Генерал-майор Коробков встретил меня на КП. Лицо у него было серым от усталости.

– Доложите обстановку, Александр Андреевич, – приказал я.

– Прорвали две линии, товарищ командующий. Третью фрицы пока держат, подтянули резервы. Похоже, фон Бок подбросил из-под Бреста.

– И где они?

– Вот здесь. – Он ткнул пальцем в карту. – В лесном массиве. Танки, пехота, артиллерия. Готовятся к контратаке.

– Что там наши авиаторы?

– Уже вылетели.

И в самом деле. Через двадцать минут, в небе над нашими головами загудели моторы. Штурмовики шли на бреющем, поливая лес, где укрылся враг, огнем из пушек и пулеметов, сбрасывая бомбы и ракетные снаряды. Лес загорелся. Дым поднялся высоко, закрывая солнце.

– Теперь ваш ход, – сказал я командующему 4-й армией.

– Да, товарищ генерал армии, но чуть погодя.

Я не стал спорить. Командарму виднее. Покуда приказ к атаке не был отдан, я вышел в траншею. Красноармейцы сидели в окопах, кто чистил оружие, кто выскребал кашу из котелка. Увидели меня, зашевелились, принялись вставать.

– Сидите, сидите, – сказал я. – Отдыхайте.

– Разрешите обратиться, товарищ командующий! – спросил один, молодой, с забинтованной головою.

– Обращайтесь, товарищ боец.

– Неужто выбьем фрица с Беларуси и остановимся?

– Не остановимся, – ответил я. – Покуда до самого Берлина не дойдем.

Я вынул из кармана папиросницу, протянул бойцам.

– Закуривайте, товарищи.

Потянулись, вмиг опустошив запас табачного зелья. Закурили, после нескольких затяжке, передавая папиросы тем, кому не досталось.

– Что, братцы, тяжко приходится?

– Терпимо, товарищ командующий, – откликнулся немолодой сержант.

– А немцам все ж тяжеле, – подхватил боец, тот, что спрашивал про остановку. – Видали, как они тикают, товарищ командующий?

– Приходилось, – усмехнулся я.

– И еще будут тикать…

В небо взмыла сигнальная ракета.

– А ну кончай перекур! – проворчал сержант.

Спешно докуривая, красноармейцы похватали ППШ и полезли из траншеи, чтобы начать атаку. А мне нужно было двигаться дальше. Теперь в район севернее Барановичей, в расположение 19-го мехкорпуса.

* * *

Комкор Фекленко спешил мне навстречу. Танкисткий комбинезон на нем лоснился от масла, лицо было черным от пороховой копоти. Сразу видно, что побывал в бою, не утерпел, генерал-майор. Как я его понимаю, хотя и не следовало командиру корпуса лезть в танк.

– Вижу, побывали в деле, Николай Владимирович. Как успехи?

– Выбили немцев на десять километров вглубь их обороны, товарищ командующий. Сожгли до ста танков и бронемашин, до пяти тысяч человек живой силы уложили. Сами потеряли двадцать восемь машин и около пятисот бойцов.

– Много, – сказал я.

– Согласен, Георгий Константинович.

– Ладно, не корите себя, – отмахнулся я. – Как настроение личного состава?

– Дерутся, как черти, – откликнулся Фекленко. – Пришлось некоторых вывести из боя, чтобы не увлекались.

– Покажите мне этих лихачей.

Генерал-майор повел меня к машинам. Танкисты без дела не сидели, чинили гусеницы, чистили стволы, перевязывали раны. Увидели меня, побрасали дела, выстроились вдоль своих танков. Заулыбались, блестя зубами на закопченных лицах. Гаркнули:

– Здравствуйте, товарищ командующий!

– Здорово, орлы! – откликнулся я и подошел к одному из них, молодому, но уже с петлицами сержанта. – Как зовут?

– Сержант Ковалев, товарищ командующий.

– Сколько немецких танков подбили, товарищ сержант?

– Пять, товарищ командующий. Три «тройки», две «четверки».

– Молодец. – Я хлопнул его по плечу. – Еще столько же подбей и представлю к Герою.

– Постараюсь, товарищ командующий.

Я кивнул и пошел дальше. Говорил с каждым, кто попадался на пути. Спрашивал, как воюют, что нужно, о чем думают. Отвечали по-разному. Кто-то просил снарядов, кто-то – табаку, кто-то отмалчивался.

– Товарищ командующий, – окликнул меня пожилой старшина с нашивками за ранение. – А правда, что мы скоро Брест возьмем?

– Правда, – ответил я. – Скоро. А потом – Варшаву и Берлин.

– Дожить бы, – сказал он.

– Доживем, – ответил я. – Обязательно доживем.

Ставка фюрера, Вольфшанце. 4 сентября 1941 года.

Гитлер стоял у карты, глядя на северную часть Советского Союза. Сейчас все зависело от расторопности командующего группой армий «Север». Фон Лееб должен наступать на Петербург, но не тратить жизни немецких солдат на уличные бои, а расстрелять город из пушек.

– Мой фюрер, – осторожно начал начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал-лейтенант Йодль, – фельдмаршал фон Бок докладывает, что группа армий «Центр» перешла к обороне. Потери в танках…

– Я знаю о потерях, – перебил его Гитлер. – Я читал его донесения, не слепой.

– Тогда, может быть, стоит…

– Что? – фюрер повернулся. – Что стоит? Отдать приказ об отступлении? Признать поражение?

– Я не это хотел сказать, мой фюрер.

– Молчите, – сказал Гитлер. – Фон Лееб сотрет Петербург в пыль, вернет его в болота, из которых выросла эта химера Петра. Я верю в Лееба. А когда Петербург падет, русские сами запросят мира. И тогда мы перебросим все силы на центр. И возьмем Москву.

– А если фон Лееб не сумеет сломить сопротивление русских?

Фюрер посмотрел на Йодля долгим, тяжелым взглядом.

– Если Лееб не сумеет уничтожить это гнездо большевизма, – сказал он, – то мы проиграли войну. Вы этого хотите?

Генерал-лейтенант промолчал.

– Идите, – бросил фюрер. – Идите и работайте, нечего здесь торчать. У нас и так мало времени.

Едва Йодль вышел, как вошел адъютант фюрера Отто Гюнше с бумагой в руке.

– Что это у вас? – неприязненно осведомился Гитлер.

– Мой фюрер, донесение от адмирала Дёница.

Гитлер взял бумагу, пробежал глазами. С каждой секундой лицо его менялось – от недоумения к ярости, от ярости к бешенству.

– Что это? – тихо спросил он. – Что это значит?

– Кригсмарине на Балтийском ТВД потерпели поражение, – ответил адъютант. – Русский флот вышел из Хельсинки и атаковал наши корабли. «Тирпиц» серьезно поврежден, «Хиппер» – тоже. Потери в эсминцах – до пятидесяти процентов. Сам адмирал ранен.

– Поражение? – переспросил Гитлер. – На море? Где наше превосходство? Как они могли?

– У русских была авиация, – осторожно сказал Гюнше. – И корабли. Они воевали хорошо.

– Хорошо? – заорал фюрер, вскакивая. – Они не имеют права воевать хорошо! Они – недочеловеки! Они должны бежать!

Он заметался по кабинету, размахивая руками.

– Где Дёниц? Где его адмиралы? Где мои корабли?

– Адмирал Дёниц, не смотря на ранение, отводит флот к Копенгагену, для восстановления…

– Для восстановления! – взвизгнул Гитлер и хватил кулаком по краю стола, так что подпрыгнула тяжелая чернильница и по бумагам растеклись кляксы. – Вы хоть понимаете, что мы потеряли господство на Балтике! Петербург теперь не разрушить с моря!

– Мой фюрер, фельдмаршал фон Лееб наступает с суши…

– С суши! – перебил Гитлер. – С суши он будет наступать без поддержки флота! Петербург будет неуязвим с моря, и мои солдаты станут впустую гибнуть под Лугой!

Он остановился, тяжело дыша.

– Жуков, – сказал он тихо. – Это всё проклятый Жуков. Он везде. На земле, на море, в воздухе. От него нет спасения.

– Мой фюрер, Жуков командует Западным фронтом. На Балтике другие…

– Молчать! – рявкнул Гитлер. – Жуков всюду! Я чувствую его руку!

Он подошел к карте, вглядываясь в Балтийское море.

– Что теперь? – спросил он. – Что будет с Петербургом?

– Лееб продолжает наступление, – ответил Гюнше. – Его поддержит Кессельринг и Келлер с воздуха.

– С воздуха, – выдохнул Гитлер. – Под огнем не только береговых, но и морских зентиных орудий.

Он отвернулся от карты.

– Ступайте, Отто, – сказал он устало. – Оставьте меня.

Адъютант вышел. Гитлер остался один. Он вдруг ощутил острую потребность, как можно скорее покинуть свое «Волчье логово». Слишком близко оно было к линии фронта, ну или скоро могло оказаться рядом с ней. Не хватало еще оказаться в лапах у этого дьявола.

– Почему? – спросил он тихо. – Почему русские побеждают?

Передовая. 4 сентября 1941 года.

– Георгий Константинович, – принялся докладывать мне Кондрусев, – окружили две пехотные дивизии. В лесу, вот здесь. Пытаются прорваться, но не могут.

– Что слышно от Голубева?

– Заходит фрицам с тыла. Кузнецов – с фланга.

– Авиация не дремлет?

– Бомбит круглосуточно.

– Хорошо. Когда закончите?

– Через сутки.

– Даю двое, – сказал я, – но чтобы ни один фриц не ушел.

– Есть, товариш командующий.

Как и в других частях и подразделениях, я направился к бойцам. Темнело, но огней не зажигали. Незачем подсвечивать позиции, на радость немецким корректировщикам. Даже самокрутки прятали в рукава. Все равно даже в сумерках красноармейцы меня узнавали.

– Сидите, сидите, – в который раз за сутки сказал я. – Отдыхайте.

Присоединился к одному кружку. Бойцы подвинулись, дали место. Кто-то протянул фляжку. Я взял, свинтил крышечку, глотнул. Оказалась вода. А я бы и от водки сейчас не отказался, но для окопных ста грамм еще не пришло время.

– Товарищ командующий, – нарушил неловкое молчание пожилой боец, с вислыми усами, – а правда, что Гитлер с ума сошел?

– Правда, – ответил я. – Сошел. Еще когда войну начал.

– Да что б он сдох, собака…

– Сдохнет, – подтвердил я. – Над чем и работаем.

– Сколько всего сжег и порушил, нелюдь, – проговорил другой красноармеец. – Видеть больно.

– Отстроим, мужики, – сказал я. – Еще краше наша земля станет, вот только добъем зверя.

На рассвете я снова был в районе западнее Барановичей, на передовой 16-й армии, которая существенно продвинулась вглубь территории прежде занятой противником. Генерал-лейтенант Лукин усталый, но веселый доложил:

– Отходит фон Бок. Потерял до половины пехоты, до двух третей танков.

– Надо думать – на Брест, – сказал я. – За Буг.

– Да и скорее всего, будет пытаться там закрепится.

– Не давайте, Михаил Федорович, – сказал я. – Преследуйте днем и ночью, не останавливаясь.

– Люди устали, Георгий Константинович. Вторые сутки без сна.

– А немцы должны устать еще больше, – ответил я. – Мы им с самого Минска спуску не даем. И резервов им ждать не откуда. Их бесноватый фюрер все под Ленинград бросает, фон Леебу на подмогу.

– Вы правы, товарищ командующий фронтом.

– Кстати, об отдыхе, Михаил Федорович. Идите поспите. Я тут за вас подежурю на КП.

– Да вы бы сами поспали, Георгий Константинович.

– Я дрых в самолете, покуда к вам летел.

Лукин откозырял и ушел в свой блиндаж. Я остался на командном пункте, наблюдая как занимается рассвет. Долго мне этим созерцанием заниматься, впрочем, не пришлось. На КП пришел Грибник, сопровождавший меня.

– Товарищ командующий, – сказал он вполголоса. – У меня дурные вести.

– Что-нибудь с моей семьей⁈ – резко спросил я.

– Нет. С семьей все в порядке, – ответил начальник особого оперативного отдела.

– Остальное я как-нибудь переживу… Говорите же, в чем дело?

– Не хочу быть голословным, если можно, пойдемте со мною.

Я кивнул и мы покинули КП. Благо, пока было тихо. Не считая беспокоящего противника огня, который велся с выдвинутых далеко вперед батарей. Мы выбрались из траншеи и углубились в чудом уцелевший лесок.

Куда и зачем мы идем, я у Грибника не спрашивал, хотя и был, мягко говоря, заинтригован. Вдруг начальник особого оперативного отдела махнул рукой и сам бросился на землю. Я рухнул рядом. Прислушался к утренней тишине. И было – к чему.

Неподалеку разговаривали. По-немецки. Причем – тихо, явно стараясь не привлекать внимания. О чем шла речь, я не понял, а Грибник мне не переводил. Меня обеспокоило другое. Один из двоих говоривших мне знаком не был, а вот голос второго я узнавал.

– Sie haben immer noch den Pute (Путеец все еще у них)? – сказал первый.

– Ja, in der Spionageabwehr der Front (Да, в контрразведке фронта), – откликнулся второй.

– Mein Vater hat den Befehl, ihn zu entfernen (Папаша приказал убрать).

– Mache (Сделаю).

– Und warte auf einen neuen Gast (И жди нового гостя).

– Jawol (Есть)!

На этом разговор оборвался. Послышались осторожные, но быстро удаляющие шаги. Это уходил один из собеседников. Второй пока оставался на месте. Начальник особого оперативного отдела показал глазами, дескать, смотрите!

Опять послышались осторожные шаги, на этот раз неторопливые. Звук становился все отчетливее. Неизвестный шел в нашу сторону. Грибник расстегнул клапан кобуры, вынул свой «ТТ». Я последовал его примеру. И не напрасно.

Чуть в стороне от места нашей лежки, шагал военный. Судя по обмундированию – наш. Что у него там в петлицах, рассмотреть с места я не мог, но мне и не нужно было рассматривать это, потому что теперь я твердо знал, кто был вторым.