Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 343 страниц)

«Эмка» выкатилась на взлетно-посадочное поле, где уже вращал винтами, прогревая моторы, «Ли-2». Одновременно с нею на аэродроме появился Сироткин с моим фронтовым чемоданчиком. Молодец, успел.

– Александра Диевна велела сказать, что положила пирожки домашние, – сказал адъютант. – Я сказал ей, что у вас срочная командировка в тыл… Ну чтобы не волновалась…

– Спасибо, Андрюша, – откликнулся я. – Ну что, полетели?

Токио, Императорский дворец. 12 июля 1941 года

Генерал-майор Катаяма стоял в приемной перед высокими лакированными дверями, обитыми медью. Он был в парадном мундире, при всех орденах, но лицо его, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было бледным, как рисовая бумага.

Пальцами правой руки он машинально поглаживал эфес родового меча. Это был клинок работы мастера Сэндзи Мурамаса, переходившего в семье Катаяма от отца к сыну вот уже триста лет.

Офицер императорского секретариата, беззвучно ступая по циновкам, приблизился к генералу и поклонился так низко, что его плечи почти сравнялись с коленями. Потом протянул обе руки. Генерал-майор все понял. Снял ножны с мечом и передал их офицеру.

– Его императорское величество ожидает вас, господин генерал-майор.

Катаяма сделал шаг вперед. Потом еще один. Тяжелые двери бесшумно разошлись в стороны, открывая путь в зал, где самый воздух казался густым от вековой тишины и благовоний.

Император Сёва сидел на возвышении в глубоком кресле, обитом пурпурным шелком. Его фигура в строгом военном мундире, расшитом золотыми императорскими хризантемами, была неподвижной, словно вырезанной из драгоценного дерева.

Лицо, обрамленное старомодными очками, не выражало никаких эмоций. Только глаза, темные и глубокие, смотрели на входящего генерала с той особой, пронзительной пристальностью, от которой у старого самурая перехватило дыхание.

Генерал-майор опустился на колени у порога, коснулся лбом холодного полированного пола. Потом поднялся, сделал еще три шага и снова опустился на колени. Трижды повторился этот древний ритуал приближения к Сыну Неба.

– Подойдите ближе, генерал-майор, – произнес Хирохито негромко, но так, что каждое слово падало в тишину зала, как камень в неподвижную воду.

Катаяма приблизился. Ему было позволено сесть на указанное место – не прямо перед императором, а чуть сбоку, на почтительном расстоянии. Он спиной чувствовал присутствие гофмейстеров и секретарей, застывших вдоль стен, словно статуи.

– Вы просили аудиенции, – произнес император, не столько спрашивая, сколько констатируя факт. – И передали через моего секретаря пакет. Весьма необычный пакет. Я ознакомился.

Катаяма молчал, чувствуя, как пот стекает по спине под плотным сукном мундира. Он не знал, последуют ли за его словами немедленный арест, бесчестье или… Он запретил себе думать об этом. Он сделал то, что должен был сделать. Остальное находится в руках богов и человека, сидящего перед ним.

– Вы хотите, чтобы я поверил, – медленно, с расстановкой проговорил Хирохито, – что японский офицер, генерал-майор Императорской армии, потомок древнего самурайского рода, принес мне во дворец документы, порочащие честь наших войск?

– Ваше императорское величество, – проговорил Катаяма. – Я принес не документы, порочащие честь вашей могучей армии. Я принес правду. Правду о том, что творят наши солдаты на континенте. Правду, которую от вашего императорского величества скрывают военные и чиновники. Ибо они боятся, что правда откроет вам глаза.

Император молчал слишком долго. Его взгляд, не отрываясь, смотрел на Катаяму. Невозможно было угадать, что происходит за этим бесстрастным, почти отсутствующим выражением лица.

– Нанкин, – наконец произнес он. – Зверства, длившиеся шесть недель. Убийства мирных жителей. Насилие. Мародерство. И все это – под сенью императорского флага.

Катаяма склонил голову еще ниже. На лбу его выступила испарина.

– Да, ваше императорское величество.

– И вы считаете, что я не знал? – усмехнулся Хирохито. – Что до меня не доходили доклады? Что мои министры, мои советники, мои военные докладывают мне лишь то, что хотят?

Катаяма поднял голову. В глазах его блеснула отчаянная, почти безумная решимость.

– Ваше императорское величество, я не знаю, что докладывают вам. Я знаю только, что если вы знаете – и молчите, если вы видите – и не останавливаете, то позор этих злодеяний ложится не только на армию. Он ложится на всю Японию. На ее прошлое, настоящее и будущее. На дом, который несет ваш фамильный герб – хризантему. На ваш дом, ваше императорское величество.

В зале повисла тишина, плотная, как вода в глубоком колодце. Гофмейстеры у стен замерли, боясь дышать. Слова Катаямы были неслыханной дерзостью, граничащей со святотатством.

Император снял очки, медленно протер их белым шелковым платком. Потом снова надел. В этом жесте не было нервозности, а только усталость. Глубокая, выстраданная усталость человека, который несет на своих плечах груз, неподъемный для простого смертного.

– Вы смелы, генерал-майор, – тихо сказал он. – Или безумны. Или, может быть, вы единственный честный человек в моей армии.

Хирохито умолк, и Катаяма увидел в его глазах не гнев, не презрение, а нечто совсем иное. Боль. Боль человека, который знает правду, но бессилен ее изменить.

– Я получал доклады, – произнес император почти шепотом. – Скупые, смягченные, приглаженные. Словесный бисер, нанизанный на нить дипломатии. Я догадывался, но доказательств у меня до сих пор не было.

Он взглянул на лакированную шкатулку, стоящую на низком столике рядом с его креслом. В ней, Катаяма это знал, лежали фотоснимки, с изображениями изувеченных тел у стен Нанкина, солдат, с мечами занесенными над связанными пленными. Улицы, заваленные трупами женщин и детей.

– Чего вы ждете от меня, генерал-майор? – спросил Хирохито, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая, человеческая горечь. – Чтобы я вышел на балкон дворца и объявил нации, что наши солдаты – это убийцы и насильники? Чтобы я приказал арестовать генералов, победителей в битвах при Нанкине и Ухане? Чтобы я публично покаялся за преступления, совершенные от моего имени?

– Я жду, ваше императорское величество, – твердо сказал Катаяма, – что вы сделаете то, что велит вам сердце и совесть. Я не смею указывать Сыну Неба. Я смею лишь просить вас, не отворачивайтесь. Не позволяйте лжи затмить солнце Японии.

Император закрыл глаза. В сумеречном свете, проникавшем сквозь рисовые бумажные панели, его лицо казалось высеченным из старой, потрескавшейся слоновой кости. Тысячелетняя усталость богов, обреченных вечно нести бремя человеческих грехов, читалась в каждой черточке.

– Я не могу сделать того, что вы просите, – наконец произнес он. – Не сейчас. Армия не позволит. Правительство не позволит. Меня объявят безумцем или марионеткой. Или, что хуже, заставят замолчать навсегда, прикрываясь моим же именем.

Катаяма почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он проиграл. Император узнал правду, но ничего не сможет сделать. Оказалось, что Сын Неба еще не закончил.

– Однако, – медленно продолжал он, – я не могу не видеть, не могу не знать, не могу оставаться в плену лжи, которую плетут мои генералы и сановники.

Хирохито открыл глаза и посмотрел прямо на Катаяму. В этом взгляде не было слабости. Была холодная, расчетливая решимость человека, привыкшего ждать своего часа. И еще что-то, чего подданный различить не смог.

– Вы создали «Красную хризантему», – утвердительно произнес император. – Тайное общество офицеров, ученых, гражданских, которые хотят видеть Японию иной. Не той, что терзает слабых, а той, что ведет за собой силой примера. Не той, что сеет смерть, а той, что дарует жизнь.

– Да, ваше императорское величество, это так.

– Продолжайте… Я не могу поддержать вас открыто. Я не могу вас защитить. Если вас арестуют, я не смогу вмешаться. Если вас отправят на казнь, я не смогу отменить приговор, но пока я жив, пока я на троне, вы будете знать, что Сын Неба все видит и все помнит.

Он протянул руку к шкатулке, коснулся ее крышки кончиками пальцев, бережно, почти благоговейно.

– Эти свидетельства останутся у меня. Я буду хранить их. И когда наступит час, а он наступит, ибо ложь не может длиться вечно, – они станут тем мечом, которым я поражу зло в собственном доме.

Катаяма склонился в глубоком поклоне, коснувшись лбом пола. Из глаз его, впервые за двадцать пять лет безупречной военной службы, выкатилась слеза и упала на темный, отполированный до зеркального блеска паркет.

– Ваше императорское величество… – прошептал он. – Я не смею благодарить. Я смею лишь служить.

– Служите, – просто ответил Хирохито. – Не мне. Японии. Истинной Японии, которую мы оба потеряли и которую оба пытаемся найти.

Он сделал едва заметный жест рукой. Аудиенция окончена. Катаяма пятился к дверям, не смея повернуться спиной к Сыну Неба. У самого порога он в последний раз поклонился и поднял глаза.

Император снова сидел неподвижно, лицо его было бесстрастным, и только в глубине зрачков, за стеклами старомодных очков, мерцал слабый, живой огонек. Старый вояка вздрогнул. Ему почудилось, что Сын Неба смеется.

Двери сомкнулись. Генерал-майор Катаяма вышел в приемную, где воздух был обычным, а не божественным. Офицер секретариата вернул ему катану и проводил со все той же почтительной, ничего не выражающей вежливостью.

Наружу, в тяжелый июльский зной, Катаяма вышел уже другим человеком. Он нес в себе тайну. Сын Неба видел. Сын Неба помнил. Сын Неба ждал своего часа. И «Красная хризантема» отныне цвела не только под покровом ночи, но и под сенью императорского трона.

– Господин генерал-майор, – окликнул его незнакомый голос. – Не следует так спешить.

Глава 17

Самолет – гражданский Ли-2, перекрашенный в защитный цвет, с наспех закрашенными опознавательными знаками «Аэрофлота» – стоял на бетонке, прогревая моторы. Вокруг суетились техники, завершая последние проверки.

На краю взлетного поля дежурный зенитный расчет ворочал спаренными стволами, всматриваясь в светлеющее небо. На Москву налетов еще не было, но ПВО всегда оставалось настороже.

Я стоял у трапа, курил, вдавливая окурок в край консервной банки, заменявшей пепельницу. Сироткин, верный мой адъютант, уже занес в самолет мой чемодан, термос и сверток с пирожками.

Лицо у парня было хоть и веселое, но осунувшееся. Не удивительно, мы оба с ним почти не спали. Москва, совещания, даже короткая встреча с семьей – все это уже казалось сном. Война звала обратно.

Подъехала черная «эмка». Из нее вышел генерал-лейтенант Маландин, новый начальник штаба Западного фронта. Мы были знакомы по работе в Наркомате обороны. Это был толковый военачальник, спокойный, с цепким умом хорошего тактика.

– Здравия желаю, Георгий Константинович, – козырнул он, подходя. – Принимайте под свое командование.

Я кивнул, окинув его быстрым взглядом. Лицо его, прежде аккуратно выбритое, сейчас заросло седоватой щетиной. Видать, ночью тоже не спал, вникал в обстановку. Что ж, посмотрим, насколько глубоко.

– Здравствуйте, Герман Капитонович! Карты захватили? Последние данные по фронту?

– Всё здесь, – Маландин похлопал по туго набитому портфелю. – Если это можно назвать «данными»… Связи нет, сплошные белые пятна, противник на подступе к Минску, а где наши армии, никто толком не знает.

– Значит, будем узнавать на месте, – отрезал я. – Поднимайтесь. Я подожду еще одного товарища.

Вторая машина подкатила через пять минут. Резко затормозила, взвизгнув покрышками. Из нее, не дожидаясь, пока адъютант откроет дверцу, выбрался армейский комиссар 1-го ранга товарищ Мехлис. Щеголеватый, подтянутый, в новенькой полевой форме, с планшетом через плечо. Лицо бесстрастное, а глаза колючие, внимательные.

– Товарищ Жуков, – голос его прозвучал сухо, официально. – Готов к выполнению задания партии и правительства.

Я кивнул. Лев Захарович Мехлис фигура особая. Начальник Главного политического управления, правая рука Сталина по партийной линии, человек жесткий, въедливый, дотошный. Работать с ним будет не сахар.

И все же его присутствие вполне оправдано. Мы должны навести порядок не только военным приказом, но и партийным словом. Чтобы страх перед трибуналом соединился со страхом перед политическими выводами.

– Поднимайтесь в кабину, Лев Захарович, – откликнулся я. – Поговорим в воздухе.

Мехлис взобрался по лесенке. Я следом. Самолет тронулся, выруливая на старт. В салоне все оставалось так, как было, когда этот аппарат возил пассажиров куда-нибудь в Саратов или в Смоленск. Адъютант пристроился в хвосте у ящиков с оружием, патронами и гранатами.

Моторы взревели, самолет оторвался от бетонки, нырнул в низкую облачность. Москва осталась где-то внизу, в серой утренней дымке. Впереди был Минск. Вернее, то, что от него осталось. И фронт, который, судя по докладам, перестал существовать как организованная сила.

Армейский комиссар 1-го ранга, пристегнувшись ремнями к сиденью, посмотрел на меня в упор.

– Георгий Константинович, скажите прямо. Как вы рассчитываете поправить дела на Западном фронте? Павлов потерял управление, снят и, вероятно, будет расстрелян. Ерёменко отстранен. Армии разбегаются, немцы уже в пригородах Минска.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Хотите правда, Лев Захарович? Вот она. Западный фронт фактически разгромлен. Управление потеряно в первые недели войны. Армии дерутся в окружении или отходят разрозненными группами. Противник, если не в пригородах, то уж точно в тридцати– двадцати километрах от Минска. Связи со многими соединениями нет. Штаб фронта мечется, не зная истинной обстановки.

– А почему? – голосом кинопровокатора осведомился армейский комиссар 1-го ранга. – Почему на Юго-Западном вы смогли подготовиться, а у Ерёменко царит развал? Войска те же, техника та же. Может, все дело в командовании?

– В командовании, – согласился я. – И не только в нем. В подготовка, планировании, предвидении. На Юго-Западном мы готовились к обороне загодя, формировали эшелонированную глубину, держали мехкорпуса в загашнике. Здесь… Здесь Павлов размазал войска тонким слоем по границе, не создал резервов, не подготовил рубежей. А немцы ударили туда, где слабее, прорвали, окружили. В итоге, назревающая военная катастрофа.

Начштаба, склонившийся над картой, разложенной на откидном столике, поднял голову:

– Георгий Константинович, задача поставленная перед нами Ставкой, в том и заключается, чтобы восстановить управление. Найти остатки армий, вывести их из окружения, организовать оборону на подступах к Минску. Вот только времени на это почти нет.

Я кивнул:

– Потому и летим. Будем собирать все, что осталось. Дивизии, полки, роты. Связываться с каждым, кто еще держится. Объяснять обстановку, давать приказы. И бить, бить, пока немцы не опомнились, пока их танковые клинья не сомкнулись окончательно.

Мехлис слушал внимательно, не перебивая. Потом спросил:

– А как вы намерены поступить с командованием фронта? С Ерёменко, Климовских и их штабом, что собираетесь делать?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Вопрос был не праздный. Ясно, что Сталин послал начальника Главного политического управления с нами не только чтобы помогать, но и контролировать. И карать, если понадобится.

– Сначала разберемся, – ответил я жестко. – Кто виноват, кто нет. Нам теперь не до трибуналов. Сейчас надо спасать армию. А потом – спросим по всей строгости.

Мехлис едва заметно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или, по крайней мере, на готовность работать вместе, а не против. Уже хорошо. Не хотелось мне иметь у себя на КП человека, который будет вставлять палки в колеса.

Самолет трясло на воздушных ямах. Где-то внизу проплывала земля, уже опаленная войной. Леса, поля, перепаханные бомбежками, дым на горизонте – то ли от пожаров, то ли от разрывов. Война приближалась с каждой минутой полета.

– Сироткин, – обернулся я к адъютанту. – Достань-ка карту района Минска. И термос подавай с пирожками. Чай пить будем. Работа предстоит долгая.

Парень завозился в хвосте, звякая посудой. Маландин снова склонился над картой, что-то помечая карандашом. Армейский комиссар 1-го ранга достал блокнот, застрочил, наверное, первые впечатления для доклада в Москву.

Штаб группы армий «Юг», район Тернополя. 13 июля 1941 года.

Штабной поезд генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта стоял в небольшом лесном массиве, тщательно замаскированный от вражеской авиации. Вагон-салон, в котором работал командующий, был обставлен со спартанской простотой.

Стол, несколько стульев, карты на стенах, походная кровать в углу. Старый аристократ, потомок древнего прусского рода, не нуждался в излишествах даже в полевых условиях. Фон Рундштедт сидел за столом, изучая последние сводки.

Лицо его, сухое, морщинистое, с глубоко посаженными глазами, не выражало чувств. Только тонкие губы были плотно сжаты, а пальцы, перебиравшие бумаги, двигались медленно, словно каждое движение требовало усилия.

Доклады с фронта были неутешительны. 11-я танковая дивизия, гордость вермахта, перестала существовать как боевая единица. 57-я пехотная разделила ее участь. Пять тысяч пленных. Сотни единиц уничтоженной техники.

И всё это произошло на участке, где должен был триумфально наступать его, Рундштедта, лучший танковый генерал. Дверь вагона открылась. Вошел адъютант, щелкнул каблуками, доложил:

– Господин фельдмаршал, генерал-полковник фон Клейст прибыл по вашему приказанию.

Рундштедт не поднял головы.

– Пусть войдет.

В салон вошел Эвальд фон Клейст. Высокий, подтянутый, в безупречном мундире, с Рыцарским крестом на шее. Картинно бледный, с темными кругам под глазами, якобы следами бессонных ночей. Он остановился у входа, щелкнул каблуками, вскинул руку, гаркнул:

– Хайль Гитлер! Генерал-полковник фон Клейст по вашему приказанию прибыл.

Рундштедт медленно поднял глаза. Несколько секунд он молча смотрел на вошедшего. Потом отложил бумаги, снял очки и тщательно протер их платком. Этот неторопливый, почти церемонный жест действовал сильнее любого окрика.

– Подойдите, фон Клейст, – сказал он тихо.

Генерал-полковник сделал несколько шагов вперед и замер у стола. Фон Рундштедт снова водрузил очки на нос и уставился на вошедшего долгим, изучающим взглядом. И с каждой минутой этот танковый генерал нравился ему меньше всего.

– Вы знаете, зачем я вас вызвал?

– Так точно, господин фельдмаршал. Разрешите доложить о…

– Мне не требуется ваш доклад, – перебил командующий группой армий «Юг» все так же тихо. – Доклады я читаю каждый день. Их пишут штабные офицеры. Меня интересует другое. Скажите мне, фон Клейст, как случилось, что мой лучший танковый командир, человек награжденный Рыцарским крестом, ветеран Польши и Франции, позволил каким-то русским, которых мы должны были раздавить за две недели, окружить и уничтожить две дивизии, а также подставить под угрозу остальные?

Фон Клейст побледнел еще больше, но выдержал взгляд.

– Господин фельдмаршал, противник нанес удар неожиданно. Разведка не вскрыла сосредоточения его механизированных корпусов. Мы считали, что основные силы русских задействованы в обороне на других участках.

– Вы считали, – горько усмехнулся фон Рундштедт. – Вы считали. А Жуков, этот «больной» и «сломленный» генерал, считал иначе. И его расчеты оказались вернее ваших.

Он встал, прошелся по вагону, заложив руки за спину. Его фигура, сухая и подтянутая, несмотря на шестьдесят пять лет, излучала едва сдерживаемую ярость. Фон Клейст чувствовал ее и поневоле сдерживал дрожь. А вдруг командующий знает о судьбе фон Хубицки?

– Я читал донесения СД, – продолжал фельдмаршал. – Точнее, этого выскочки Скорцени, недавнего инженера, который вдруг сделался доверенным лицом самого фюрера. Это Скорцени уверял нас, что Жуков нейтрализован, что он болен, что он не представляет угрозы. И вы, фон Клейст, поверили этому вздору! Вы успокоились! Вы перестали думать о флангах, перестали вести разведку, перестали считать русских за серьезного противника!

Он резко остановился и повернулся к генералу-лейтенанту:

– А они, между прочим, били японцев под Халхин-Голом. Они били финнов на линии Маннергейма. Они, черт возьми, имеют опыт современной войны! Но вы, как и многие в нашем Генштабе, решили, что русские недочеловеки, которые разбегутся при первом же выстреле.

Фон Рундштедт подошел к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в район Дубно:

– Здесь они не разбежались. Здесь они окопались, выждали, накопили силы и ударили. И ударили так, что до сих пор по всему Южному фронту гуляет эхо этого удара. Вы понимаете, Клейст, что вы наделали? Вы подарили русским их первую крупную победу. Вы сделали из Жукова героя. Вы подняли моральный дух всей Красной Армии!

Фон Клейст молчал, только желваки ходили на скулах.

– Фюрер в ярости, – продолжал командующий группой армий «Юг», понижая голос. – Гальдер едва отстоял вас перед ним. Я – тоже. Ценой моего слова, что подобное не повторится. Что вы, фон Клейст, усвоите этот урок и больше не допустите таких ошибок.

Он снова подошел к столу, сел и посмотрел на генерала-лейтенанта в упор:

– Я дал слово за вас. Запомните это. Если вы еще раз провалите операцию, если еще раз позволите русским обмануть себя, я лично отправлю вас не в отставку, а под трибунал. И фюрер меня поддержит. Вы меня поняли?

– Так точно, господин фельдмаршал.

– Слушайте приказ. – Фон Рундштедт развернул карту и ткнул пальцем южнее района предыдущего прорыва. – Мы меняем направление главного удара. Жуков, конечно, ждет, что мы снова попытаемся прорваться к Киеву через Дубно. Он будет укреплять там оборону, стягивать резервы. А мы ударим вот здесь, из района Бердичева, на юго-восток, в обход его укрепленного района. Выходим в тыл его группировке, отрезаем от Днепра. Вопросы?

Фон Клейст склонился над картой, впитывая каждую линию.

– Вопросов нет, господин фельдмаршал. Разрешите выполнять?

– Выполняйте. И помните, фон Клейст, что Жуков опасен. Он не простит вам ошибок. Не давайте ему второго шанса.

Командующий 1-й танковой группой щелкнул каблуками, вскинул руку:

– Хайль Гитлер!

– Идите, – коротко бросил его начальник, не отвечая на приветствие.

Когда дверь за фон Клейстом закрылась, фельдмаршал тяжело откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Разнос состоялся. Приказ отдан. Однако в душе остался холодный, неприятный осадок.

А все Жуков, русский генерал, об успехах которого прекрасно были осведомлены в Генштабе, но которого, тем не менее, никто не принял всерьез. Не удивительно, что «больной командующий КОВО» вдруг стал главной проблемой на всем Южном направлении.

Рундштедт открыл глаза и посмотрел на карту. Красные стрелы, обозначающие советские войска, все еще торчали в том самом месте, где погибла 11-я танковая. Они торчали там, как заноза. Как напоминание.

И фельдмаршал, старый вояка, прошедший две войны, вдруг понял, что отныне каждый свой приказ он будет сверять не только с картой и сводками, но и с мыслью: «А что бы сделал на моем месте Жуков?» Эта мысль была унизительной, но от нее нельзя было отмахнуться.

Окрестности Минска, командный пункт Западного фронта. 13 июля 1941 года.

Самолет тряхнуло при посадке. Понятно, полевой аэродром, наспех оборудованный на краю леса, не баловал бетонными полосами. Едва колеса коснулись утрамбованной земли, как я уже был на ногах, на ходу застегивая реглан.

– Сироткин, карты не забыть. Прошу, товарищи, за мной.

Техники не успели приставить лесенку, а я уже спрыгнул на землю, вдохнул воздух, пропитанный гарью и сыростью. Где-то на западе, совсем недалеко, ухала артиллерийская канонада, тяжелая, методичная.

Немцы били. И били, судя по звуку, уже по предместьям Минска. На летном поле нас встречали. Небольшая группа командиров во главе с начальником штаба фронта, генералом-майором Климовских.

Климовских шагнул навстречу, откозырял, и я сразу увидел в его взгляде то, что видел уже не раз за эту войну. В них мелькала растерянность, загнанность, почти отчаяние. И еще страх. Понимал, какие последствия наш прилет может иметь лично для него.

– Товарищ генерал армии… – начал он.

– Доклад потом, – оборвал я, проходя мимо него к машине. – Где штаб? Где связь с армиями? Какова обстановка на данный момент?

– Штаб в лесу, в пяти километрах. Связь с большинством армий отсутствует. Три, четвертая, десятая, тринадцатая – все в окружении или на грани. Управление потеряно.

Я сел в машину, жестом направив Маландина и Мехлиса на заднее сиденье. Климовских сел за руль, я устроился рядом, на переднем сиденье.

– Докладывайте по дороге, – приказал я. – Коротко, без соплей. Только факты.

Климовских заговорил, сбиваясь, проглатывая окончания. Я слушал, и чем дольше он говорил, тем сильнее мне хотелось вывести его на обочину и расстрелять, ибо картина, которую он расписывал, была хуже любых слухов.

Западный фронт, который должен был прикрывать минское направление, перестал существовать как организованная сила. Третья армия генерала Кузнецова, попавшая в окружение в первые дни войны, вела бои в районе Гродно, без связи, без подвоза боеприпасов, без надежды на прорыв.

Десятую армию генерала Голубева постигла та же участь. Она попала в котел под Белостоком. Разрозненные группы пробивались на восток, теряя людей и технику. Четвертая армия генерала Коробкова, самая близкая к Минску, отходила с тяжелыми боями, но связь с ней оборвалась, и никто не знал, где она сейчас и что с ней.

Тринадцатая армия, которую только начинали формировать из резервных частей, уже была втянута в бои и, судя по всему, тоже потеряла управление. А между тем танковые клинья Гота и Гудериана, уже смыкались западнее Минска.

– Где Ерёменко? – спросил я, когда машина въехала в лес.

– Командующий… – Климовских запнулся. – Андрей Иванович на КП, пытается наладить связь.

Я промолчал. Мехлис, сидевший сзади, хмыкнул, но тоже ничего не сказал. Маландин, склонившись над планшетом, уже помечал что-то карандашом. Лесной КП представлял собой несколько блиндажей, крытых бревнами, с торчащими антеннами радиостанций.

Вокруг суетились связисты, офицеры штаба, посыльные. Суета была беспорядочной, нервозной – верный признак потери управления. Я вышел из машины и, не оглядываясь, направился к главному блиндажу.

У входа стоял командующий фронтом генерал-лейтенант Ерёменко. Он выглядел бодрым и уверенным в себе, в отличие от своего начальника штаба. Увидев меня, он шагнул навстречу, протянул руку:

– Георгий Константинович, здравствуйте! Слава богу, прибыли. Готов доложить об обстановке.

– Здравствуйте, Андрей Иванович! – Я пожал ему руку. Прошел мимо него в блиндаж, бросив на ходу: – Входите. Докладывать будете при всех.

В блиндаже было накурено, душно. На столах – карты, испещренные пометками, частью, надо думать, устаревшими, частью противоречивыми. Телефоны молчали – связь не работала. Радисты в углу отчаянно ловили эфир, но слышали только обрывки чужих переговоров.

Я подошел к центральному столу, где лежала оперативная карта. Взглянул и сразу понял масштаб катастрофы. Синие стрелы немецких группировок охватывали огромную территорию от Гродно до Минска.

Красные значки наших армий были разбросаны, как горох, и большинство из них – глубоко в тылу противника. Что ж, это даже хорошо, что они в тылу противника. Если наладить с ними связь, перебросить продовольствие, боеприпасы – окруженные части могут стать силой.

– Где точно находится третья армия? – спросил я, не оборачиваясь.

– Точных данных нет, – ответил Ерёменко. – По последним сообщениям, они находятся в районе Гродно, но это было три дня назад.

– Десятая?

– То же самое. С Белостокским выступом связь потеряна.

– Четвертая?

– Должна быть где-то здесь, – командующий Западным фронтом ткнул пальцем в район восточнее Барановичей. – Но подтверждений нет. По радио получены какие-то обрывки слов.

Я выпрямился и обвел взглядом присутствующих. В блиндаже, кроме Ерёменко и Климовских, находились начальник оперативного отдела, начальник разведки, несколько командиров. Все молчали, глядя на меня, кто с надеждой, а кто и со страхом.

– Значит так, – сказал я, и голос мой прозвучал жестко, как команда на плацу. – Паника кончилась. Начинаем работать.

Я повернулся к Маландину:

– Генерал-лейтенант, ваша задача, с этого момента, восстановить управление. Использовать все, что можно и что нельзя. Радио, самолеты, посыльных на бронемашинах, конных и пеших делегатов связи – кого угодно. Найти каждую армию, каждый корпус, каждую дивизию, которая еще держится или пробивается. Установить с ними связь и держать непрерывно. Как поняли?

– Вас понял, – Маландин уже склонился над картой, делая пометки.

– Товарищ Мехлис, – повернулся я к армейскому комиссару 1-го ранга. – Ваша задача заключается в мобилизации политуправления. Всех коммунистов и комсомольцев, не зависимо от звания и занимаемой должности, направить в войска, даже в окруженные в качестве политработников. Они должны объяснять людям обстановку, поднимать дух, пресекать панику. Трибуналы – это тоже ваша забота. За мародерство, дезертирство, самовольное оставление позиций – расстрел на месте.

Начальник Политуправления РККА кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Еще бы, я поручил ему работу, которую он любил и умел делать.

– Теперь по существу, – я снова склонился над картой. – Немецкие танковые клинья рвутся к Минску, но по имеющимся сведениями их пехота отстала. Это наша единственная возможность – ударить по растянутым коммуникациям, по обозам, по тылам врага. Собрать все, что можно, из остатков механизированных корпусов, посадить пехоту на грузовики, найти хоть немного танков и – бить. Не в лоб, а с флангов, по частям.

– Чем бить? – подал голос начальник оперативного отдела. – Танков почти нет. Артиллерия потеряна. Снарядов…

– А вы ищите! – рявкнул я. – В лесах, на дорогах, в брошенных складах. Собирайте по крохам. Каждый танк, каждая пушка, каждый пулемет возьмите на учет. Создавайте подвижные группы, бросайте их в прорывы. Ночью немцы слепы и глухи – используйте ночь. Засады, налеты, диверсии. Конницу направить в леса, на дороги, перерезать вражеские коммуникации. Пока немцы не подтянули пехоту, пока их танки оторвались от нее, мы должны их жечь. Жечь каждый час, каждую минуту.

Я обвел взглядом притихших командиров:

– Войска в окружении? Значит, они там, в тылу врага. Они не сдались, не разбежались – они дерутся. Наша задача помочь им. Связаться, скоординировать, нанести встречные удары. Если удастся пробить коридор хоть к одной армии – это уже победа. Это спасенные тысячи людей, которые будут драться дальше.