Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 113 (всего у книги 343 страниц)

Пётр Алмазный, Игорь Минаков
Жуков 8. Холодная война

Глава 1

Самолет шел на высоте одиннадцати с половиной тысяч метров. За бортом было минус сорок, но в кабине, благодаря системе обогрева, сохранялась приемлемая температура. Внизу, сквозь разрывы в облаках, мелькали огни рыбацких судов и маяков на побережье Дании.

Экипаж работал молча. Командир «Летающей крепости» – полковник Гаррисон – держал штурвал, поглядывая на приборы. Рядом с ним сидел второй пилот, капитан Уильямс. Штурман, лейтенант Стивенсон, прокладывал курс по карте, сверяясь с компасами.

– Через пятнадцать минут входим в воздушное пространство ГДР, – доложил Стивенсон.

– Понял, – ответил Гаррисон. – Проверьте связь. Радист, включить активный режим, но ничего не передавать. Только слушать.

– Есть, сэр.

Радист настроился на общую частоту. В наушниках послышались переговоры датских и шведских диспетчеров. Слышалась также русская и французская речь. Экипаж молча вслушивался в эфир, пытаясь уловить признаки того, что их заметили.

В три ноль ноль самолет пересек линию побережья. Внизу, в темноте, угадывались очертания Штральзунда – хаос темных пятен среди белой равнины. Самым большим темным пятном было море. Гаррисон взял микрофон.

– Всем внимание. Мы над территорией ГДР. Включаем пассивный режим. Никаких радиопереговоров до особого приказа.

Оператор радиолокационной станции ПВО ОКС в окрестностях Берлина заметил цель в три ноль семь. Она двигалась с запада на северо-восток на высоте более одиннадцати километров. Полковник Серегин, командир зенитного полка, подошел к оператору.

– Неопознанная цель, товарищ полковник, – доложил тот. – Высота – одиннадцать пятьсот. Скорость – около четырехсот километров в час. Курс – на Берлин. На вызовы не отвечает.

– Это то, о чем предупреждал генерал, – пробормотал Серегин. – Передайте в штаб, что над территорией ГДР обнаружен неопознанный самолет. Высота – одиннадцать километров пятьсот метров. Опознавательных сигналов не передает. Движется в нашу сторону.

– Есть, товарищ полковник, – откликнулся связист.

Командир «В-17» полковник Гаррисон вздрогнул, услышав в наушниках голос, говорящий по-русски, а затем по-английски. Почти всю войну он провел на базе ВВС в Саффолке и ни разу противник не обращался к нему, пусть и не лично.

– Внимание, неопознанный самолет! Вы находитесь в воздушном пространстве Германской Демократической Республики. Немедленно покиньте зону.

Радист переключил частоту, чтобы ответить.

– Говорит борт «Глория-сорок два», принадлежащий компании British Overseas Airways Corporation, совершающий коммерческий рейс из Стокгольма в Лиссабон. Мы сбились с курса из-за технических неполадок.

В ответ – тишина. Потом тот же голос произнес:

– «Глория-сорок два» ваш пролет через воздушное пространство ГДР не согласован. Повторяю, немедленно покиньте зону.

Гаррисон покачал головой.

– Они не верят нам.

– Что будем делать, сэр? – спросил Уильямс.

– Продолжать полет. Нам нужно пройти над Пенемюнде.

В этот момент его перебил радист:

– Сэр, на экране радара неопознанная цель. Скорость – около восемьсот километров в час. Она нас догоняет.

Гаррисон посмотрел на серый блин радарного экрана. На нем действительно мигала быстро перемещающаяся отметка. Что это? Ни у англичан, ни у датчан таких машин не было. Неужто русские преподнесли очередной сюрприз?

Через несколько минут неизвестный борт поравнялся с американским. Это был новый советский высотный перехватчик, неизвестной американцем модели.

Командиру «коммерческого самолета» не откуда было знать, что это был «Су-7» с ракетным ускорителем, созданный конструкторским бюро Сухого.

Он мог подниматься до 12 000 метров и развивать скорость до 750 километров в час. Пилот истребителя, майор Громов, увидев цель в непосредственной близости, доложил на землю:

– Цель вижу. Иду на сближение. Запрашиваю разрешение на предупредительный огонь.

– Разрешаю, – ответили ему с КП ПВО, – но сначала попробуйте еще раз установить голосовой контакт.

Громов переключил радиостанцию на общую частоту.

– Неопознанный борт, это истребитель ВВС СССР. Немедленно покиньте воздушное пространство ГДР. Вы будете атакованы, если не подчинитесь.

Гаррисон услышал голос в наушниках. Он посмотрел на Уильямса, потом на Стивенсона.

– Кажется, они серьезно, – сказал он.

– Что прикажете, сэр? – спросил Уильямс.

Полковник вздохнул.

– Разворачиваемся, – сказал он. – Идем на базу.

Он начал разворот, и в этот момент истребитель прошел рядом с «В-17», ослепив пилотов вспышкой сигнальных огней. «Летающая крепость» медленно легла на обратный курс. Истребитель сопроводил «В-17» до границы воздушного пространства ГДР.

Когда самолет пересек линию побережья, Громов доложил:

– Цель покинула зону. Возвращаюсь на базу.

– Вас понял. Возвращайтесь. Благодарю за службу.

Москва, Кремль. 1 января 1942 года.

В семнадцать часов меня снова вызвали в Кремль. Я успел выспаться, понимая, что разговор с вождем будет серьезным и вести его надо было на свежую голову. Сам Верховный выглядел как огурчик.

Вместо парадного кителя с маршальскими погонами и орденами, на нем был скромный повседневный френч. Он пригласил меня за стол. Миловидная девушка принесла нам чаю с разными сластями, среди которых оказались и мои любимые карамельки «Гусиные лапки».

– Война окончена нашей победой. Это факт, – заговорил вождь, помешивая ложечкой в стакане, – однако победа – не самоцель. Теперь мы должны удержать то, что завоевали.

Я молчал, ожидая продолжения, тихонько прихлебывая чаек и стараясь не громко хрустеть карамельками.

– Германия у нас в руках, – продолжал хозяин кабинета, – но это только начало. Мы должны создать вокруг наших границ пояс безопасности. Государства Восточной Европы должны стать нашими союзниками. Не просто нейтральными по отношению к нам государствами, а нашими горячими сторонниками, которые будут стоять с нами плечом к плечу, если Запад решит проверить нас на прочность.

Он умолк, тоже обратившись к чаю. Я понял, что эта пауза, по сути, приглашение мне высказаться, поэтому отставив свой стакан в сторонку и собравшись с мыслями, я неторопливо заговорил:

– Если я правильно вас понял, товарищ Сталин, речь идет не о заключении отдельных договоров о военном сотрудничестве, а о создании единого антибританского и антиамериканского военного блока.

– Точнее будет сказать – антиимпериалистического, – поправил меня вождь, – но исключительного оборонного. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…

– Для этой цели необходимо не только и не столько военное сотрудничество, сколько политическое единство.

– Об этом можете не беспокоиться, товарищ Жуков, – отозвался Сталин.– Этим вопросом занимается Политбюро и наркоминдел.

– Совершенно с вами согласен, товарищ Сталин, – откликнулся я, – я лишь хотел сказать, что с буржуазными армиями нам не по пути. Как показали предвоенные события, верить господам капиталистам, занимающих в европейских странах высшие посты, нельзя. Тем более, в такой деликатной сфере, коей является создание оборонительного союза.

Сталин пристально посмотрел на меня.

– Времени у нас мало, – сказал он. – Запад не будет ждать. Американцы уже начали зондировать нашу оборону в Германии. Они засылают разведчиков, пытаются прощупать слабые места. Мы должны быть готовы к тому, что они попытаются перетянуть на свою сторону кого-то из наших новых союзников, а скорее всего – всех.

– Для того, чтобы противостоять этому, нужна не только армия, – ответил я. – Нужна система, которая сможет противостоять их влиянию. Общая разведка, координация военных планов, единые стандарты вооружений. Если каждая страна будет действовать сама по себе, мы не сможем удержать Восточную Европу.

– Правильно, – кивнул Верховный. – Поэтому мы и должны создать военный союз. Не просто договор о дружбе и взаимопомощи, а полноценный оборонительный блок. Объединенное командование, общие штабы, способные проводить совместные учения. Чтобы любой, кто решит напасть на одну из наших союзных стран, знал, что он столкнется с организованной силой всех социалистических стран.

Он помолчал, потом спросил:

– Сколько дивизий нам потребуется разместить в Польше, Чехословакии, Венгрии, чтобы гарантировать их безопасность?

Я отхлебнул из чашки, чтобы дать себе время подумать.

– Если понимать оборону по старинке, товарищ Сталин, то в каждой стране придется держать по полноценной армии, включая авиационные группы и части ПВО. Это будет стоить дорого.

– А если – не по старинке? – спросил вождь.

– Если не по старинке, товарищ маршал, то нужно вкладывать силы и средства не только в содержание крупных воинских формирований в Восточной Европе, но и в развитие новых систем вооружений. Атомная бомба Курчатова в сочетании с ракетами Королева, превратиться в грозное оружие, способное охладить пыл любого агрессора. Следовательно, надо развивать эти системы вооружений, включая создание новой реактивной авиации и нового военно-морского флота.

– А вот это давайте обсудим подробнее, – предложил хозяин кабинета.

Разговор длился больше часа. Мы обсуждали не только перспективные виды вооружений, но и размещение войск в странах Восточной Европы, создание единой системы ПВО, стандартизацию вооружений, подготовку офицерских кадров из числа союзников и так далее.

Лондон, здание Королевского общества естествоиспытателей, зал заседаний. 3 января 1942 года.

В просторном зале с высокими окнами, куда заглядывало лишь серое лондонское небо, собрались физики, химики, инженеры и военные чиновники. В центре длинного стола, покрытого зеленым сукном, лежали папки с отчетами, карты и принципиальные схемы.

В воздухе витал запах дорого кнастера и общего напряжения. Все знали, что война в с нацизмом Европе, которая только что закончилась, вполне способна перерасти в новое противостояние, на этот раз с СССР, чья мощь многократно усилилась.

Заседание открыл сэр Джон Андерсон, лорд-президент Совета, в чьем ведении находился проект «Трубные сплавы» (Tube Alloys) – британская атомная программа. Рядом с ним сидел Джеймс Чедвик, физик, открывший нейтрон, теперь отвечавший за техническую часть проекта.

Остальные участники совещания, такие как Марк Олифант, Рудольф Пайерлс, Патрик Блэкетт, Джон Кокрофт, Фрэнсис Саймон, начинали эту работу еще в 1940 году и так и не смогли довести ее до стадии, когда бомба перестала бы считаться теорией.

– Джентльмены, – начал Андерсон, – мы собрались, чтобы подвести итоги нашей работы и решить, что делать дальше. Мы знаем, что русские уже близки к созданию атомного оружия. Известно нам и то, что американцы также не сидят сложа руки. Мы должны понять, где находимся мы и что мы можем предложить его величеству королю Георгу VI.

Он сел на свое место. Слово взял Чедвик.

– Я коротко изложу основные выводы, – сказал он, открывая папку. – В марте 1941 года комитет MAUD представил окончательный отчет. Мы пришли к выводу, что создание атомной бомбы возможно и что она может быть готова к концу 1943 года. Бомба, содержащая около двадцать пять фунтов или примерно одиннадцать килограмм активного материала, будет эквивалентна по разрушительной силе тысяче восьмистам тоннам тротила. – Открыватель нейтрона сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. – Мы рекомендуем продолжать работы с высшим приоритетом. Завод по производству одного килограмма урана-235 в день обойдется примерно в пять миллионов фунтов стерлингов и потребует квалифицированной рабочей силы. Мы также рекомендуем сотрудничать с американцами, которые уже начали свою программу под кодовым названием «Манхэттенский проект».

Блэкетт, известный своим скептицизмом, поднял руку. Чедвик кивнул ему.

– Я не уверен, что бомба так необходима, – сказал немолодой ученый. – Мы не знаем, насколько эффективно она будет работать. Мы не знаем, сможем ли мы доставить ее к цели. Нам нужно провести больше исследований.

– У нас нет времени на исследования, – возразил ему Олифант. – Если мы не будем действовать быстро, мы отстанем от русских. Мы должны использовать все наши ресурсы и сотрудничать с американцами.

– Правильно! – поддакнул Кокрофт. – Что мы можем сделать без американцев? У нас нет ни ресурсов, ни заводов, чтобы производить уран в нужных масштабах.

Председатель высокоученого собрания поднялся, восстанавливая порядок.

– Мы не можем позволить себе роскошь спорить, – сказал он. – Мы должны определить, что мы можем сделать самостоятельно, а где нам нужна помощь союзников. Мы должны разработать план, который позволит нам сохранить независимость в этой области.

Он повернулся к Саймону.

– Фрэнсис, что вы можете сказать о производстве урана?

Названный ученый поднялся, подошел к доске, на которой были начерчены схемы.

– Мы разработали метод газовой диффузии, – сказал он. – Это самый эффективный способ разделения изотопов урана. Мы провели эксперименты, и они подтвердили нашу теорию. Для промышленного производства потребуется около трех лет и значительные инвестиции.

– Три года – это слишком долго, – сказал Олифант. – Мы должны действовать быстрее.

– Медленно, но верно, – возразил Чедвик. – Мы не можем позволить себе ошибок.

Споры продолжались около часа. Наконец, Андерсон подвел итог.

– Мы продолжим работу по проекту «Трубные сплавы», – сказал он. – Будем сотрудничать с американцами, но сохраним собственный потенциал. Начнем искать пути ускорения работ и привлечения новых специалистов. – Он посмотрел на карманные часы. – На сегодня все. Завтра мы встретимся с представителями Военного кабинета, чтобы обсудить финансирование. И помните, джентльмены, – председатель обвел взглядом присутствующих. – Мы работаем не только ради того, чтобы не остаться безоружными в случае новой войны, но и для того, чтобы будущее Британии было прекрасно.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 6 января 1942 года.

Самолет приземлился на аэродроме Темпельхоф в десять утра. Москва осталась позади – с ее парадами, тостами, семейными радостями и разговорами о будущем. Впереди была повседневная работа. Я сел в машину, и мы с Трофимовым поехали в штаб.

В кабинете меня уже ждал Грибник. У него был вид человека, который сделал то, что от него требовалось, и даже больше. Мне никогда не нравилось, когда у подчиненных такой вид. С таким видом им сразу хочется начать почивать на лаврах.

– Докладывайте, товарищ майор государственной безопасности, – сказал я, снимая шинель.

– Операция по дезинформационному прикрытию работ в Пенемюнде развивается успешно, – начал он. – Канарис, Скорцени и Венк развернули бурную деятельность. Мы используем их как единую группу под моим контролем. Канарис – координатор, Скорцени – исполнитель в части технических вопросов, Венк – связник с немецким подпольем и бывшими военными.

– Они работают по вашему плану, надеюсь? – спросил я, садясь за стол.

– Да, товарищ командующий. Канарис установил канал связи с Гизевиусом в Швейцарии. Через него мы передаем дезинформацию о том, что в Пенемюнде ведутся работы по созданию ракет с дальностью до двухсот километров на основе немецких «Aggregat». Скорцени через свои старые связи в европейском подполье распространяет слухи о том, что русские испытывают новые виды вооружений, но они несовершенны. Венк работает с бывшими офицерами вермахта в лагерях, создавая впечатление, что советская военная администрация не контролирует ситуацию в полной мере.

– Они понимают свое положение? – спросил я.

– Канарис – полностью. Он знает, что его будущее зависит от того, насколько полезной будет информация, которую мы передаем через него. Скорцени и Венк – тоже осознают, что у них нет иного выбора. Каждый из них получил четкие инструкции и выполняет их. Они не просто «играют свою партию», они выполняют наши задачи, но при этом каждый думает, что его роль в этой операции уникальна, что он знает больше других. Это создает у них иллюзию контроля и самостоятельности.

– И они не пытаются связаться с британцами самостоятельно?

– Пытаются, – кивнул Грибник. – Мы это допускаем. Скорцени через старые связи в Швейцарии передает британцам дезинформацию, которую мы ему подбрасываем. Венк, через бывших офицеров вермахта создает впечатление, что в ГДР нацистское подполье поднимает голову. Канарис пишет Гизевиусу пространные письма, надеясь, что тот вникнет в его положение и вытащит из «большевистских застенок».

– И Гизевиус этих писем, разумеется, не получает.

– Разумеется, товарищ маршал. Мы знаем обо всех их контактах. Они думают, что действуют самостоятельно, но на самом деле каждый их шаг под нашим контролем.

– Нельзя исключить, что они попытаются переиграть нас? – спросил я.

– Тогда мы будем знать об этом раньше, чем они успеют пальцем пошевелить, – ответил Грибник. – Каждый из них находится под колпаком. Любой контакт с британцами – под контролем. Любая информация, которую они передают, проходит через нас. Даже если они попытаются предать, мы сможем вовремя пресечь это.

Я затушил папиросу, сказал:

– Хорошо. Продолжайте, товарищ Грибник, но помните, что эти люди – не игрушки. Они опасны, особенно когда им кажется, что они умнее нас.

– Я понимаю, товарищ маршал.

– Кстати, товарищ начальник особого оперативного отдела, а вам не хотелось бы отдохнуть? – спросил я и почти пожалел о сказанном.

А еще я вспомнил о том, что несмотря на то, что этот человек служит под моим началом не первый год, я до сих пор не знаю ни имени его, ни отчества. Да это-то, в общем, пустяк, куда хуже то, что я о нем вообще ничего не знаю.

Глава 2

– Отдохнуть? – Грибник чуть заметно наклонил голову. – Благодарю, товарищ маршал, но работа пока не позволяет.

– Это не вопрос, – сказал я, закуривая. – Это предложение. Вы выглядите усталым.

– Спасибо за заботу, товарищ командующий. Я в порядке.

Я помолчал, глядя на него. Грибник стоял навытяжку, ждал. Я чувствовал, что разговор не закончен, хотя формально все уже сказано, но я не собирался оставлять неясность, когда речь идет о доверии к одному из самых информированных подчиненных.

– Товарищ Грибник, – сказал я, – а ведь я вас совсем не знаю.

Он удивленно посмотрел на меня, спросил:

– В каком смысле, товарищ маршал?

– Вы служите у меня с зимы сорокового. Я знаю вас как отличного профессионала. Знаю, что на вас можно положиться, но понятия не имею о самых обычных вещах, например, откуда вы родом, есть ли у вас семья, чем вы живете вне службы?

Начальник особого оперативного отдела молчал, но по глазам его я видел, что он не ожидал такого поворота.

– Я спрашиваю не из пустого любопытства, – сказал я. – Просто подумал, что мы служим вместе, доверяем друг другу, а по сути – чужие люди.

– Понимаете, Георгий Константинович, – заговорил он, и голос его стал тише, – у нас, у сотрудников органов, так принято. Не распространяться о себе. Даже перед теми, кому полностью доверяешь. Я привык, что люди видят только мою должность.

– А я не привык, – сказал я. – Я привык знать, с кем иду в бой.

Грибник помолчал. Потом заговорил:

– Родился я под Рязанью. Отец – рабочий, мать – домохозяйка. В школе учился хорошо, потом пошел в органы. Двадцать лет прослужил. Семья – жена, сын. Сын – военный летчик. Воевал, теперь служит в авиаполку, расквартированном в Белграде. Жена сейчас в Москве.

– Не хотите перевести сына служить в Германию? – спросил я.

– Не согласится. В полку у него друзья, вместе немца били, – ответил он. – Да и он у меня терпеть не может всякой протекции.

– Хорошо. Берегите себя, товарищ Грибник, – сказал я. – И семью.

– Спасибо, товарищ маршал.

– Вы свободны.

Он козырнул, развернулся и вышел, имени, отчества да и настоящей фамилии своих так и не назвав. Понятно, что я мог бы сделать запрос в соответствующие инстанции, но зачем лезть в дела контрразведки без особой надобности?

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 7. 12 января 1942 года.

Допросная комната не отличалась ни комфортом, ни просторностью. Да и обстановочка не располагала к задушевным беседам. Стол, два стула, тусклая лампа под потолком, зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор.

Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Тот хорохорился, стараясь не сутулится и не суетиться, лишь время от времени поправлял очки, выданные вместо монокля.

На столе лежала папка с личным делом «гр. Кейтеля В. 1882 г.р.». Следователь по одной вынимал из нее то выдержки из протоколов предыдущих допросов, копии приказов, подписанных подследственным.

– Подследственный Кейтель, – начал Семенов на хорошем немецком, – я хочу задать вам несколько вопросов о структуре верховного командования вермахта и о вашей роли в планировании операций на Восточном фронте.

– Я готов ответить на все ваши вопросы, господин следователь.

– Гражданин следователь, – поправил тот. – Итак, начнем… Вы подписывали директиву № 21, известную как план «Барбаросса»?

– Да, гражданин следователь, – ответил Кейтель после паузы. – Как начальник штаба верховного командования вооруженных сил я ставил свою подпись под этим документом.

– И вы знали, что эта директива предусматривала нападение на Советский Союз в нарушение пакта о ненападении от 23 августа 1939 года?

– Разумеется.

– Вы также подписывали директиву о применении военной подсудности в районе развертывания операции «Барбаросса» от 13 мая 1941 года и директиву об обращении с политическими комиссарами от 6 июня 1941 года. Подтверждаете ли вы это?

– Да, я подписывал эти документы. Это были приказы фюрера. Исполнять их было моим долгом.

– Вашим долгом? – переспросил следователь. – Вы подписывали приказы о расстреле заложников, о сожжении деревень, об уничтожении военнопленных. Это тоже было вашим долгом?

Кейтель молчал. Сказать ему было нечего. Если бы ему дали возможность посоветоваться с адвокатом, тот бы помог выстроить линию защиты, но русские сказали, что адвокаты будут только на суде, так что приходилось выкручиваться самому.

Семенов открыл другую папку.

– Я хочу зачитать вам один документ, – сказал Семенов, беря другой листок. – Это приказ от 7 августа 1941 года, подписанный вами. Цитирую: «За каждого убитого немца должно быть расстреляно от пятидесяти до ста коммунистов». Ваша подпись?

– Это был приказ фюрера, – сказал подследственный. – Я лишь исполнял его.

– Вы исполняли приказы, которые вели к массовым убийствам мирного населения. Расскажите мне, как вы понимали свою роль в этом.

– Я был солдатом, – ответил Кейтель. – И выполнял свой долг.

– Это я уже слышал, – отмахнулся полковник госбезопасности и добавил по-русски: – Придумали бы чего-нибудь поновее.

– Простите? – не понял подследственный.

– Вы знали о концентрационных лагерях? – скучным голосом осведомился следователь. – О массовых убийствах?

– Я слышал о них, – ответил Кейтель, – но не имел к этому прямого отношения. В мои обязанности входила организация военных операций.

– Вы знали о том, что происходило в лагерях? – повторил Семенов.

– Я не хочу отвечать на этот вопрос, – сказал Кейтель.

– Вы знали, что уничтожались мирные жители? – продолжал настаивать полковник госбезопасности.

– Я не знал.

– Вы лжете, – сказал Семенов. – Существуют документы, подтверждающие, что вы были осведомлены о массовых казнях. – Он взял еще один лист. – Вот протокол совещания от 25 июля 1941 года. Вы присутствовали на нем. Обсуждался вопрос о казни заложников. Ваша подпись присутствует.

Бывший генерал-фельдмаршал опять промолчал. Следователь перешел к делу, задавая конкретные вопросы, связанные как раз с планированием операций и ролью начальника штаба Верховного командования в их проведении.

Кейтель отвечал скупо, иногда уклончиво, но вынужден был признать, что подписывал приказы о расстреле заложников и уничтожении военнопленных, когда не было возможности их содержать.

– Я не хочу оправдываться, – твердил Кейтель, – но солдат обязан выполнять приказы вышестоящих.

– Преступные приказы, – стоял на своем Семенов.

Бывший генерал-фельдмаршал совсем пал духом. Он чувствовал, что выкрутиться ему не удастся при всем старании. Этим русским неведомы правила, принятые в цивилизованном обществе. Они будут твердить свои заклинания, а потом повесят, как бродягу.

Тироль, Австрия, окрестности города Лаутербах. 14 января 1942 года.

Дорога петляла среди заснеженных гор. Машина шла медленно – колеса то и дело буксовали на обледенелых участках. Мы с Грибником сидели на заднем сиденье, глядя, как за окном проплывают верхушки сосен, покрытых снежными шапками.

Впереди, в двух грузовиках, ехала охрана – двадцать человек, автоматчики, саперы, специалисты по вскрытию хранилищ. Конечно, они могли бы справиться и без меня, но меня разбирало любопытство. Да и отвлечься надо было от дел, хоть немного.

– Борман указал точное место? – спросил я, не отрывая взгляда от гор.

– Да, – ответил Грибник, сверяясь с картой. – По его словам, вход в шахту находится в трех километрах от деревни, в ущелье, которое местные называют «Волчьей пастью». Там нацисты построили подземный склад. По документам, он числится как склад боеприпасов.

– А по факту?

– По факту – там золото, валюта, произведения искусства. Борман уверяет, что туда свозили ценности из музеев, частных коллекций, банковских хранилищ со всей Европы.

– Ну что ж, посмотрим, не обманул ли нас партайгеноссе.

– Вряд ли, – сказал Грибник. – Он надеется выторговать себе жизнь.

Машина остановилась у заснеженного леса. Дальше дороги не было. Мы вышли, подошли к краю обрыва, откуда открывался вид на небольшое ущелье. В бинокль был хорошо виден вход в штрек, запертый массивными железными воротами, полузанесенными снегом.

Саперы уже спустились вниз. Немцы могли не просто заминировать подходы, а устроить разные пакости. Через полчаса Грибник получил доклад от командира группы, что вход разминирован. Замок – сложный, но его вполне можно вскрыть.

Я дал добро. Замок вскрыли. Саперы проникли внутрь, чтобы снять растяжки и разные мины-ловушки, на которые фрицы были горазды. Так что прошло еще полчаса, пока командир саперов доложил, что проход расчищен.

– Спускаемся, – сказал я.

Мы пошли по узкой тропе, пробитой в снегу. Снизу ворота впечатляли еще больше, чем издалека. Похоже, это был штрек, который использовали для прокладывания транспортного тоннеля. Тяжелые створки были полуоткрыты. Внутри пахло сыростью и бетоном.

– Свет, – скомандовал Грибник.

Несколько прожекторов осветили длинный коридор, уходящий вглубь. Стены были бетонные, а пол ровным, похоже, заасфальтированным. Мы прошли метров пятьдесят, пока не уперлись в еще одну дверь, на этот раз с сейфовым кодовым замком.

– Борман показал, что код записан в его блокноте, – сказал Грибник.

– У вас есть этот блокнот?

– Да.

Через несколько минут замок щелкнул. Дверь медленно отворилась. Внутри было темно. Грибник включил фонарь и направил луч вперед. Я увидел первое, что бросилось в глаза – ряды деревянных ящиков, аккуратно расставленных вдоль стен.

На них, через трафарет, была аккуратно нанесена маркировка: «Reichsbank», «Museum», «Privatbesitz». Немцы оставались верны себе, все фиксировали и все планировали, ну кроме собственного поражения.

– Вскрывайте, – приказал я.

Саперы подошли к ближайшему ящику, сняли крышку. Внутри лежали слитки золота. Ровные, гладкие, с клеймом Рейхсбанка. Рядом был еще ящик, только широкий и плоский. В нем оказались картины, упакованные в плотную бумагу и холстину.

Грибник осторожно развернул одну. На ней был изображен портрет неизвестного человека в старинном костюме, вероятно, это была работа одного из старых мастеров. Вряд ли фрицы стали бы прятать картины второстепенных художников.

– Полотна, наверняка, украдены, – сказал начальник ООО. – Из какого-нибудь музея или из частной коллекции.

Я кивнул и прошел дальше. В следующих ящиках оказались сокровища, словно из сказки про Али-Бабу – бриллианты, золотые монеты, столовое серебро, иконы, завернутые в ткань. Все это было аккуратно рассортировано и упаковано.

– Полный ассортимент, – хмыкнул Грибник.

– Пересчитайте все, – приказал я. – Составьте опись. Сфотографируйте и под усиленной охраной отправьте в Берлин.

Я вышел из шахты, закурил. Горы вокруг были прекрасны, но я думал о том, что это золото стоило жизни тысячам людей, которые были ограблены нацистами. Эти сокровища были щедро политы кровью невинных. Через два часа Грибник доложил:

– Груз полностью описан. Ящики – двести пятьдесят штук, все целы.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 12. 14 января 1942 года.

Следующим Семенов допрашивал бывшего генерал-полковника Альфреда Йодля. Этот выглядел бледнее Кейтеля, но тоже старался держаться с вызовом. Полковник госбезопасности игнорировал гордый взгляд битого немецкого генерала.

– Подследственный Йодль, – начал следователь с обычного обращения. – Вы были начальником штаба оперативного руководства верховного командования вермахта. Ваша подпись стоит под многими документами, касающимися ведения войны на Восточном фронте. Подтверждаете ли вы это?

– Да, – ответил тот. – Я занимал эту должность.

– В таком случае объясните мне, как при столь быстром разгроме Германии вы продолжали отдавать приказы о сопротивлении до последнего солдата, зная, что война проиграна?

– Я выполнял приказы фюрера, – завел всю ту же шарманку Йодль. – Передо мною была поставлена задача организовать оборону. Я не знал, что война проиграна, пока не стало слишком поздно.

– Но вы знали, что наши войска уже форсировали Одер? Вы знали, что Познань пала, а Берлин окружен?

– Я знал это, но я не мог отдавать приказы о капитуляции без разрешения фюрера.

– То есть вы предпочли отправить на гибель тысячи немецких солдат, вместо того чтобы отказаться от выполнения приказа, который был не только бессмысленным, но и преступным?

Бывший начальник ОКВ Германии явно не знал, что сказать.

– Вы подписывали приказ о расстреле советских граждан, которые участвовали в патриотическом освободительном движении? – спросил Семенов.

– Да, я подписывал такой приказ, но подчеркивал, что со всеми, кто взят в плен во время боя, следует обращаться именно, как с военнопленными.

– Расскажите подробнее.

– Я приказал, что как с военнопленными следует обращаться со всеми бандитами, которых ловят в гражданской или вражеской форме или с теми, которые сдаются. Это также относится ко всем людям, встреченным в непосредственной зоне боевых действий, они должны считаться пособниками партизанских отрядов, даже если их нельзя уличить в участии в боевых действиях. Бандитов в немецкой форме или в форме союзников вермахта после тщательного допроса следует расстреливать, если их взяли в плен в бою. С перебежчиками, все равно, в какой они форме, следует обращаться хорошо.