Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 169 (всего у книги 343 страниц)

– Печеночная кома? – старший фельдшер беглым, но опытным взглядом оценил пациента, пока они с напарником перекладывали его на носилки.

– Близко к ней, – кивнул я. – Цирроз, стадия декомпенсации.

– Опять диагносты-любители, – проворчал молодой себе под нос, закатывая глаза.

– Вообще мы врачи. Муромская центральная больница, – возмутилась было Вероника, но я остановил ее положив руку на плечо.

Мешать нельзя. Это их зона ответственности. Главное, чтобы работали правильно. В карете скорой помощи старший тут же приступил к осмотру.

– Давление? – бросил он молодому. На фразу Вероники он не обратил никакого внимания, только неопределенно хмыкнул.

– Восемьдесят на пятьдесят. Пульс нитевидный, еле прощупывается.

Правильно. Первым делом – витальные показатели. Молодой, хоть и ворчал, но дело свое знал. Он уже приготовил капельницу и привычно потянулся за стандартным пакетом физраствора.

– Глюкозу давай, – остановил его старший. – Пятипроцентную. И туда же – пару ампул аскорбинки и тиамин.

Умница. Я мысленно кивнул. Печень отца Вероники уже не могла синтезировать глюкозу, поэтому солевой раствор был бы ему бесполезен. Нужен был прямой источник энергии.

Мы мчались с сиренами, и фельдшеры работали четко и слаженно.

– Каждый день одно и то же, – не унимался молодой. – Алкаши эти уже достали. Таскаешь их, возишься, а они на следующий день опять за бутылку.

– Работа у нас такая, – коротко оборвал его старший.

В приемном покое царила знакомая суета. Нас встретила дежурная врач. Старший фельдшер четко доложил:

– Мужчина, шестьдесят два года. Предположительно, цирроз печени в стадии декомпенсации, прекома. Давление низкое, состояние тяжелое.

Врач кивнула, бегло осмотрев пациента на каталке.

– Понятно. Здесь мы уже ничем не поможем. Срочно в реанимацию. Нужна интенсивная терапия.

Отца Вероники тут же увезли вглубь отделения. Мы остались стоять вдвоем посреди коридора приемного покоя.

– Он… он выживет? – тихо спросила она, не глядя на меня.

Вряд ли. С такой клиникой чудес не бывает. Причем Вероника сама не могла этого не знать. Как и не могла убить в себе последнюю надежду.

– Лекари сделают все возможное, – сказал я единственно правильную в этой ситуации фразу.

Она ничего не ответила, только молча кивнула. И в ее глазах я увидел тихое, горькое понимание. Умная девочка, она и сама все прекрасно понимала.

Мы сидели в пустом и гулком больничном кафе. Вероника медленно мешала сахар в чае, хотя была уверена, что он давно растворился. Она была спокойна. Слишком спокойна. Эта звенящая тишина после бури эмоций пугала гораздо больше, чем крики или слезы.

– Ты не плачешь, – заметил я. Это была не констатация, а скорее, вопрос.

– А какой в этом смысл? – она пожала плечами, не поднимая глаз от чашки. – Слезы его не вылечат. И ничего не изменят.

– Но он же твой отец…

Она подняла на меня глаза, и в них не было ни грусти, ни жалости. Только холодная, бездонная усталость. И горькая усмешка на губах.

– Отец? Знаешь, Илья, каким он был отцом?

Она поставила чашку.

– Пил он всегда. Сколько я себя помню. Просто раньше мама его как-то сдерживала, контролировала. А когда выпивал – становился не буйным. Нет. Он становился злым. Не бил. Он унижал ее словами. Методично, медленно, с наслаждением. Я помню этот его тихий, ядовитый шепот. Эти слова… они били гораздо больнее любых кулаков.

Вот оно что. Какая там была идиллия.

– Мама все терпела. Говорила, ради семьи, ради меня. Я верила. А в восемнадцать просто собрала вещи и сбежала. Поступила в медицинский, лишь бы уехать из того дома, лишь бы не видеть больше, как он ее уничтожает. Как она гаснет с каждым днем.

– Почему тогда ты приехала сейчас? Зачем помогаешь?

Вероника долго молчала, глядя в окно. Потом тихо ответила:

– Он все-таки отец. Плохой, пьющий, жестокий… но отец. Единственный, который у меня есть. И мама просила… Перед самой смертью взяла с меня обещание. Сказала: «Присмотри за ним, дочка. Не бросай его. Он на самом деле не злой. Он просто очень слабый».

Она криво усмехнулась.

– Вот я и присматриваю. По мере сил. Вытаскиваю из вытрезвителей, отправляю в клиники, выслушиваю пьяный бред.

Я протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были ледяными.

– Ты очень хорошая дочь, Вероника.

Она покачала головой, и в ее глазах блеснули первые слезы.

– Нет. Хорошая дочь любила бы его, несмотря ни на что. Простила бы. А я… я просто выполняю долг. Исполняю обещание, данное маме.

– Иногда, – сказал я тихо, – долг – это и есть высшая форма любви.

– Это форма вины, Илья, – прошептала она. – Вины за то, что я не могу его любить. Вины за то, что когда он уехал, я испытала облегчение. Вины за то, что сейчас… – ее голос сорвался, – за то, что сейчас я жду, когда все это, наконец, кончится.

Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

– Я ужасная дочь! Просто ужасный, отвратительный человек!

Я встал, обошел стол и, сев рядом, просто обнял ее.

– Нет. Ты не ужасная. Ты честная. Честная с самой собой. И не все обязаны любить своих родителей. Особенно тех, кто эту любовь не заслужил.

Она уткнулась мне в плечо и плакала. Долго, тихо, надрывно, выплакивая, наверное, все те годы обид, боли и сдерживаемых эмоций. А я просто сидел рядом, молча давая ей эту возможность. Иногда человеку нужно просто позволить быть слабым.

Наконец, она успокоилась. Отстранилась, вытерла глаза рукавом.

– Прости. Спасибо. Мне… мне стало немного легче.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько благодарности и тепла.

– Знаешь, я рада, что ты сейчас рядом. Ты единственный, кому я вообще смогла все это рассказать.

– Я всегда рядом.

Она грустно улыбнулась.

– Спасибо тебе. Сейчас мне это было очень нужно. Пойдем отсюда? Может, узнаем, что с папой?

В реанимации ничего не изменилось. Врач лишь устало покачал головой.

– Состояние критическое. Но стабильное. Можете идти отдыхать. Мы позвоним, если будут какие-то изменения.

Мы вышли из больницы на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки.

– Что теперь? – тихо спросила Вероника.

– А теперь, – я решительно взял ее за руку, – мы идем готовиться к моему экзамену. У меня послезавтра судьбоносный день, и я намерен его встретить во всеоружии.

Она кивнула и даже слабо улыбнулась.

– Пойдем. Будем зубрить устав.

Молодец. Взяла себя в руки.

Мы вернулись в гостиницу, и остаток дня прошел в подготовке. Вероника, как и обещала, оказалась отличным репетитором. Она гоняла меня по самым каверзным пунктам Устава, устраивая настоящие мини-экзамены, пока у меня от всех этих параграфов и подпунктов не начинало рябить в глазах.

На следующий день мы снова съездили в больницу. Новости были неутешительными, но ожидаемыми. Состояние ее отца оставалось стабильно тяжелым, без какой-либо положительной динамики. Лекари лишь разводили руками. Мы пробыли там около часа, а потом снова вернулись в гостиницу и до поздней ночи зубрили.

Утром, когда я только проснулся, Вероника, уже одетая, подошла ко мне.

– Я на весь день отпросилась с работы, поеду к отцу, – тихо сказала она. – Буду там, вдруг что… А ты… ты справишься сам?

– Конечно, – я взял ее за руки. – Иди, будь с ним рядом. А я разберусь со своим экзаменом и сразу к тебе.

Она поцеловала меня – долгий, нежный поцелуй, полный надежды и тревоги.

– Удачи тебе, Илья. Я в тебя верю.

Она ушла, и я остался один. Душ. Бритье. Лучший костюм, который у меня был… Никакой лишней суеты. Сегодня день, который должен был решить мое будущее.

Здание областной Гильдии Целителей во Владимире выглядело внушительно. Старинное, монументальное, оно давило своим авторитетом. Я медленно поднялся по широким гранитным ступеням и толкнул тяжелые дубовые двери.

Холл с высокими сводчатыми потолками. Стены украшены строгими портретами бывших и нынешних Грандмагистров. Тишина, нарушаемая лишь гулким эхом моих шагов. Я подошел к стойке регистрации, за которой сидела безупречно одетая девушка-секретарь. Она выжидающе посмотрела на меня.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. И уверенным, спокойным голосом произнес:

– Здравствуйте. Я, адепт Илья Разумовский, пришел сдавать экзамен на ранг Подмастерья.

* * *

Кабинет следователя Мышкина был воплощением казенного порядка. Идеально ровные стопки папок на столе, аккуратно расставленные канцелярские принадлежности, ни одной лишней бумажки.

За столом напротив него, на жестком стуле для посетителей, сидел молодой лаборант Стас. Он явно нервничал. Его руки, лежавшие на коленях, мелко, но непрерывно дрожали.

Мышкин неторопливо листал папку с протоколом допроса, делая вид, что полностью поглощен чтением.

– Итак, Станислав Игоревич… В ночь предполагаемой подмены анализов, с пятницы на субботу, вы находились на суточном дежурстве?

– Д-да, я дежурил, – голос у Стаса дрогнул. – Но я ничего такого не видел, господин следователь!

– Илья Разумовский в своих показаниях утверждает, что видел, как подмастерье Борисова заходила в лабораторию в то время.

– Не было ее! – почти выкрикнул лаборант. – Я бы ее запомнил! Точно бы запомнил!

Мышкин медленно поднял на него свои холодные, ничего не выражающие глаза.

– Вы уверены? Может, вы отходили? Или просто не обратили внимания?

– Абсолютно уверен! Я почти весь вечер на своем месте был, анализы раскладывал! Она и близко к лаборатории не подходила, клянусь!

– А кто подходил? – буднично поинтересовался Мышкин.

Стас нахмурился, напряженно вспоминая.

– Ну… медсестры из отделений за результатами забегали… Хирург Фролов, кажется, приходил, какой-то срочный анализ приносил, просил побыстрее сделать… Пара адептов еще… Но Борисовой точно не было!

Мышкин откинулся на спинку своего кресла. Либо парень врет. Либо Разумовский по какой-то причине ошибся.

– Станислав, вы понимаете, что даете официальные показания под магической присягой? И что за лжесвидетельство в Гильдии полагается суровое наказание?

– Я все понимаю! – в голосе Стаса зазвенели слезы. – Но я говорю вам чистую правду! Не было ее в ту ночь в лаборатории! Клянусь своей «Искрой»!

Парень был напуган до смерти. Это было очевидно. Но что скрывалось за этим страхом? Искренняя паника невиновного человека, попавшего под каток гильдейского правосудия?

Или страх быть пойманным на лжи? Мышкин за свою карьеру повидал и то, и другое.

И сейчас, глядя в эти бегающие, полные ужаса глаза, он не мог сказать с уверенностью. Этот страх был настолько сильным, что полностью скрывал за собой правду.

– Хорошо. Можете пока идти.

Стас подскочил, как ошпаренный.

– Это… это всё? Я свободен?

– Пока да. Но оставайтесь в городе и будьте доступны для связи.

Лаборант пулей выскочил из кабинета, будто за ним гналась стая адских гончих.

Мышкин остался один. Он задумчиво барабанил пальцами по папке. Слово против слова. Доказательств, кроме заявления Разумовского, не было. Да, Борисова под давлением косвенно признала свою вину, но ее показания были сбивчивы и полны самооправданий.

А теперь еще и свидетель, который начисто отрицает сам факт ее присутствия на месте преступления.

Пальцы Мышкина нырнули в портсигар и извлекли оттуда плоский артефакт из черного обсидиана. В центре его тускло мерцала крошечная лазурная искра.

Он поднес артефакт к глазам. Искра горела ровным, спокойным, чисто-синим светом. Это значило, что парень говорил правду.

А если Разумовский ошибся? Или, что хуже, намеренно оклеветал коллегу из-за конкуренции?

Следователь медленно покачал головой. Нет. Это было не в стиле Разумовского. Все, что он знал об этом парне, кричало о том, что он не такой. Но факты – упрямая вещь. И сейчас факты были не на его стороне.

Он достал телефон и набрал хорошо знакомый номер.

– Анна? Это я. У нас здесь намечается проблема…

Глава 10

Девушка-секретарь, сверившись со списками, выдала мне пластиковый бейдж и зачетку для оценок, после чего вежливо объяснила, что экзамен начнется через час в семьдесят второй аудитории на втором этаже.

Я поблагодарил и неторопливо направился к лестнице.

Пока я шел по широким, пустынным коридорам, мысли сами собой вернулись к Мурому. Странно, что Величко так и не позвонил. Прошло два дня, а от него ни слуху ни духу, ни по одному из пациентов.

А ведь бабушка, Зинаида Кирилловна, меня беспокоила. Да и по Зацепину анализы уже должны были прийти. Надеюсь, Пончик там не натворил дел, испугавшись ответственности.

Я достал телефон и набрал его номер.

Длинные гудки. Никто не отвечал.

Странно. Очень странно.

Это было совсем не в его стиле – он парень ответственный. Я почувствовал легкий укол беспокойства, но тут же его подавил. Ладно, разберусь с этим вечером. Всё же там есть Шаповалов, а мне сейчас нужно было сосредоточиться на экзамене.

Семьдесят вторая аудитория оказалась огромной.

С высокими, метров шесть, потолками, украшенными лепниной, и громадными витражными окнами, сквозь которые пробивался мягкий, рассеянный утренний свет. Ряды деревянных парт темного дерева лесенкой уходили вверх, амфитеатром. Судя по всему, здесь проходили крупные гильдейские конференции или лекции для Магистров. А сейчас это приспособили под зал ожидания для нас, адептов.

Я оказался первым. Это давало преимущество. Я прошел в самый центр зала и занял место в середине среднего ряда. Идеальная позиция. Отсюда я мог видеть и кафедру, и всех, кто входит в аудиторию, оставаясь при этом не на виду.

Постепенно начал подтягиваться народ. Такие же, как я, адепты.

Большинство из них выглядели напуганными и потерянными. Юные мальчики и девочки с зазубренными конспектами в руках, они жались по углам, что-то шепча себе под нос и боясь поднять глаза.

На их фоне выделялась парочка дерзких мажоров, которые, судя по всему, были знакомы. Они вели себя шумно, по-хамски, пересмеиваясь между собой и свысока разглядывая остальных, будто уже сдали все экзамены на десять лет вперед.

Я с легкой иронией наблюдал за ними, как за пациентами в приемном покое. Каждый проявлял свои симптомы стресса по-разному.

Ровно в назначенное время дверь аудитории открылась, и вошел преподаватель.

Я ожидал увидеть седовласого, косного бюрократа, о которых ходили легенды, но ошибся.

Вошедший был моложавым, подтянутым мужчиной лет сорока пяти, с энергичной походкой и живыми, умными глазами за стеклами очков. На нем были идеально отглаженные брюки, бежевая рубашка, коричневая жилетка и галстук в тон.

Нетипичный гильдийский чиновник. Скорее, университетский преподаватель, которого любят студенты.

– Доброе утро, уважаемые адепты, – его голос был бодрым и доброжелательным. – Меня зовут Демидов Павел Андреевич, Магистр третьего класса. Поздравляю вас. Сегодня для каждого из вас – важный день. Вы подниметесь на одну ступеньку выше в нашей нелегкой, но благородной профессии.

Он прошелся вдоль кафедры.

– Наш экзамен будет состоять из двух частей. Теоретической и практической. Сегодня – теория. Сначала я задам вам несколько общих вопросов, чтобы, так сказать, размяться. Затем вы получите тестовые задания, на которые нужно будет ответить письменно. А вот завтра… Завтра вас ждет много практики, – он улыбнулся, но в улыбке мелькнуло что-то хищное. – Очень много практики. Мы должны быть уверены, что вы не только знаете теорию, но и умеете применять ее на деле, когда на кону стоит человеческая жизнь.

Я задумался. Зачем этот устный опрос перед основным теоретическим экзаменом? Нелогично. Хотя… если предположить, что это не просто проверка знаний, а своего рода смотр, то все встает на свои места.

Он оценивает нас. Нашу реакцию, уверенность в себе, стиль мышления. И от того, как мы сейчас себя проявим, будет зависеть, какого пациента нам подсунут завтра на практике. Либо банальный случай для галочки, либо действительно сложный ребус. Значит, нужно себя проявлять. Определенно.

И тут же возникла другая мысль. А как же Пончик сдал этот экзамен? Я не мог представить его, блистающего эрудицией перед магистром. Скорее всего… дядя помог. Да, это было самое логичное объяснение. Что ж, у меня дяди в Гильдии не было. Придется брать все своим умом.

– Итак, начнем, – Демидов оперся руками о кафедру. – Вопрос первый, для разминки. Назовите три классических симптома острой печеночной недостаточности.

Вверх тут же взметнулся лес рук. Даже парочка наглых мажоров лениво подняли свои ладони. Демидов, не глядя, ткнул пальцем в сторону какой-то девушки на переднем ряду.

– Пожалуйста, вы.

– Ирина Ветрова. Вторая владимирская больница. – представилась она, – Желтуха, геморрагический синдром и печеночная энцефалопатия, – без запинки оттарабанила она.

– Верно. Как я и сказал, вопрос для разминки, – кивнул Магистр. Я тоже поднимал руку, просто для проформы. Нужно было показать свое присутствие. – Теперь немного усложним. Чем принципиально отличается септический шок от инфекционно-токсического? Назовите ключевые различия в патогенезе.

Тут лес рук заметно поредел. По аудитории пронесся сдавленный шепот. Я снова поднял руку, на этот раз уже с реальным намерением ответить. Вопрос был хороший, на понимание, а не на зубрежку.

Демидов окинул аудиторию взглядом. Мою руку он заметил, но намеренно проигнорировал. Его взгляд остановился на симпатичной девушке с русой косой.

– Как вас зовут?

– Ольга Перова, – девушка встала. – Из Ковровской уездной больницы.

– Слушаем вас, Ольга.

– Ну… – она запнулась, – при септическом шоке есть живой возбудитель в крови, а при инфекционно-токсическом – только его токсины…

– Неверно, – мягко, но непреклонно прервал ее Демидов. – Возбудитель может присутствовать в обоих случаях. В чем разница в реакции организма?

Ольга покраснела, что-то промямлила и села.

Демидов обвел взглядом оставшихся четверых смельчаков с поднятыми руками. Его выбор пал на какого-то парня, сидевшего недалеко от меня. Тот тоже начал говорить что-то путаное про токсины и бактерии.

– Тоже не то. Садитесь, – Магистр начал терять терпение. Наконец, его взгляд остановился на мне. – Так, хорошо. Давайте послушаем вас. Представьтесь.

– Адепт Илья Разумовский. Муромская городская больница.

– Слушаем, адепт Разумовский.

– Ключевое различие в иммунном ответе, – начал я спокойно. – При инфекционно-токсическом шоке основное повреждающее действие оказывают экзотоксины конкретного возбудителя, вызывая специфические поражения. При септическом же шоке запускается неконтролируемая, системная воспалительная реакция самого организма. То есть, организм начинает убивать сам себя цитокиновым штормом в ответ на наличие любого возбудителя. Именно в этом и есть принципиальная разница в патогенезе.

На несколько секунд в аудитории повисла тишина. Демидов смотрел на меня с нескрываемым интересом.

– Вот, – он обвел аудиторию рукой. – Не просто правильно, а с полным пониманием сути процесса. Очень хорошо, Разумовский. Садитесь.

Я сел, чувствуя на себе несколько десятков удивленных и парочку завистливых взглядов.

– Хорошо. Третий вопрос. И это вопрос со звездочкой, – в глазах Демидова заиграли азартные огоньки. – Пациент с установленным диагнозом «ботулизм». На стандартную терапию антитоксической сывороткой не отвечает. Состояние прогрессивно ухудшается. Ваши дальнейшие диагностические и лечебные действия?

В этот раз руку подняли всего трое, включая меня. Магистр обвел нас взглядом.

– Так… значит, знают немногие. Ничего, ничего страшного. Вы, Разумовский, уже отвечали, – он кивнул мне. – Давайте послушаем кого-нибудь из ваших коллег. Пожалуйста, вы.

Он указал на молодого, крепкого парня с упрямым выражением лица.

– Киржаков Михаил. Центральная больница города Гусь-Хрустальный, – представился тот, поднимаясь. – В таком случае нужно… нужно увеличить дозу сыворотки и добавить мощные антибиотики широкого спектра!

– Увеличить дозу? – Демидов усмехнулся. – Коллега, вы рискуете спровоцировать у пациента анафилактический шок и убить его на месте. Не говоря уже о том, что сыворотка действует только на несвязанный токсин, а если она не помогла сразу, то дальше лить ее бессмысленно. Неправильно.

– Но я на практике… – начал было спорить Киржаков.

– Ваша практика может стоить пациенту жизни, – отрезал Магистр. – У нас есть стандартные протоколы.

– Но если других вариантов нет, а пациент умирает⁈ – не унимался парень. – Иногда риск – единственное, что остается!

– Как ваша фамилия, вы сказали? – терпение Демидова явно подходило к концу.

– Киржаков.

– Так вот, Киржаков, пока вы адепт, вы должны следовать протоколам, а не рисковать. Давайте прекратим этот бессмысленный спор.

Тут я не выдержал. Парень, конечно, излагал свои мысли коряво, но в них было рациональное зерно, которое Демидов в упор не хотел видеть.

– Прошу прощения, Магистр, что вмешиваюсь, – я поднялся со своего места. – Но, я думаю, коллега Киржаков, возможно, имел в виду, что в условиях ограниченных ресурсов, как, например, в его уездной больнице, где может не быть доступных альтернативных методов лечения, его тактика, пусть и крайне рискованная, но может оказаться единственным шансом. Иногда действительно приходится выбирать из двух зол меньшее.

Ольга Перова, девушка с русой косой, бросила на меня быстрый, но явно одобрительный взгляд.

– Мы здесь не обсуждаем особенности работы в уездных больницах! – мягко ответил Демидов. – Хватит устраивать балаган! Садитесь, Разумовский.

И тут подал голос один из мажоров – рослый блондин с наглой физиономией.

– Да, действительно, хватит затягивать этот цирк. Магистр сказал «нет», значит «нет». Давайте уже дальше.

Магистр, который только что отчитывал меня и Киржакова, на эту откровенную наглость не отреагировал никак. Вообще. Словно и не слышал.

Ага. Вот оно что. Ситуацию стала кристально ясной. У этих ребят врожденный иммунитет к правилам Гильдии. Сынки каких-нибудь важных чиновников, не иначе. Понятно, почему они так себя ведут.

– Ладно, – Демидов прокашлялся. – Переходим к следующему вопросу…

– Хорошо. Следующий вопрос, – Демидов обвел аудиторию взглядом хищника, высматривающего добычу. – И, я вам обещаю, это будет самый сложный вопрос за сегодня. Сомневаюсь, что кто-то из вас сможет на него ответить. Пациент после тяжелой черепно-мозговой травмы в реанимации. Внезапно развивается картина несахарного диабета: неукротимая жажда, огромный объем выделяемой мочи. Анализы показывают критически низкий уровень антидиуретического гормона. Стандартная внутривенная терапия препаратами вазопрессина не дает абсолютно никакого эффекта. Ваши дальнейшие действия?

В аудитории повисла мертвая тишина. На этот раз вверх не поднялось ни одной руки.

Кроме моей.

Демидов усмехнулся.

– Ага. Так и знал. Как доходит до реальной, сложной клиники, так все сразу в кусты, – он посмотрел на меня. – Да-да, Разумовский, я вижу. Вы сегодня у нас фаворит, на все вопросы руку тянете, еще и в спорах участвуете. Ну, давайте, отвечайте, раз уж вы у нас такой умный. Посмотрим, что вы скажете.

Я встал. Был спокоен как удав. Классическая задачка на дифференциальную диагностику. Центральная форма или нефрогенная? Всех ловят на очевидном – раз травма головы, значит, проблема в мозге. Но если стандартная терапия гормоном не работает, значит, мозг тут уже ни при чем. Проблема в почках.

– Магистр, в данном случае, учитывая неэффективность заместительной терапии, мы должны предположить развитие нефрогенного несахарного диабета, – начал я размеренно. – То есть, проблема не в выработке гормона, а в том, что рецепторы в самих почках перестали на него реагировать. Скорее всего, вследствие травматической ишемии или токсического поражения.

Я сделал короткую паузу, собираясь с мыслями.

– Мои действия были бы следующими. Первое – отменить бесполезную и потенциально опасную терапию вазопрессином. Второе – немедленно назначить биохимический анализ мочи и крови для подтверждения диагноза. И третье – начать совершенно другую, парадоксальную, на первый взгляд, терапию: назначить пациенту тиазидные диуретики.

– Что⁈ – не выдержала Ольга Перова. – Диуретики⁈ Но ведь у него и так полиурия! Вы же его просто убьете обезвоживанием!

– Нет, – я спокойно посмотрел на нее. – В данном конкретном случае тиазидные диуретики оказывают антидиуретический эффект. Это один из парадоксов фармакологии. Они помогут почкам удерживать воду.

Снова тишина. Магистр Демидов смотрел на меня очень внимательно. Он явно испытывал симпатию.

– Но… но ведь нефрогенная форма… она же встречается в одном случае из тысячи! – Ольга никак не могла успокоиться. – Я… я тоже подумала об этом варианте, но сразу его отмела как казуистику! Не может же быть, чтобы…

– Может, коллега, – мягко сказал я. – В нашей профессии возможно все. Потому мы и должны рассматривать все варианты, а не только самые очевидные.

Тут парочка мажоров на задней парте, которые до этого скучали, откровенно заржали, показывая на Ольгу пальцем. Она вспыхнула и села, готовая провалиться сквозь землю. Демидов, к моему удивлению, даже не сделал им замечания.

– Из какой больницы вы сказали будете? – его голос был холоден.

– Центральная Муромская.

– А-а-а, так это вы тот самый Разумовский? Я о вас наслышан, – он криво усмехнулся, и в его голосе прорезался откровенный интерес. – Тот самый вундеркинд, который каким-то чудесным образом пропустил полгода обязательного стажа адепта, а до этого, я слышал, еще и практику на скорой почти не проходил. Вот, ребята, посмотрите на него, – он обвел аудиторию рукой. – Этот человек, пока вы тут целый год в поте лица вкалывали, за пару недель каким-то образом дорос до экзамена. Карьерист, который…

Я не дал ему договорить.

– Прошу прощения, Магистр, – перебил я его, и мой голос, на удивление мне самому, прозвучал спокойно и иронично. – А с каких пор обширные знания и умение применять их на практике у нас считаются недостатком? Или это какой-то новый гильдейский устав, о котором я еще не читал?

В аудитории кто-то нервно хихикнул. Лицо Демидова залила краска, он побагровел. Я видел, как напряглись желваки на его скулах. Явно боролся с желанием высказать мне все, но он сдержался. Профессорская выдержка, помноженная на публичность момента, взяла верх.

– Садитесь, Разумовский, – процедил он сквозь сжатые зубы. Каждое слово давалось ему с видимым трудом. – Ваша самоуверенность вас когда-нибудь погубит.

Я спокойно сел на свое место, не выказав ни капли волнения. Погубит? Вряд ли.

В моей прошлой жизни именно эта «самоуверенность», которую на самом деле стоило бы называть просто уверенностью в собственных знаниях, спасла не один десяток жизней.

Она заставляла меня идти против мнения профессоров и авторитетов, если я видел, что они ошибаются. И в девяноста девяти процентах случаев я оказывался прав.

А Магистр Демидов, при всей своей эрудиции, оказался обычным человеком, не терпящим, когда его авторитет ставят под сомнение. Что ж, это мы учтем.

– Что ж, – Демидов с трудом взял себя в руки. – Устная часть окончена, – он взял в руки какой-то листок. – Теперь о нюансах. Все, кто просто поднимал руку и проявлял активность, получают по ноль целых пять десятых балла. Те, кто пытался отвечать, но был неправ – по одному баллу. Те, кто ответил правильно на первые три вопроса – по два балла. И, наконец, тот, кто смог разгадать последний ребус – получает дополнительно три балла.

Я быстро посчитал. Ноль пять за первую попытку, два за вторую, и три за последнюю. Итого – пять с половиной баллов. Неплохая фора перед письменной частью.

– А теперь, – Демидов снял очки, – прошу всех по очереди подойти ко мне. Я вам выдам зачетки для проставления баллов.

Почти вся аудитория тут же вскочила, образовав у кафедры плотную, гудящую толпу. Я остался сидеть. Не хотелось толкаться.

Рядом со мной остались только Киржаков, который о чем-то напряженно думал, и Ольга Перова, которая сидела, опустив голову. Мажоры, что характерно, тоже никуда не пошли, с ленивым видом развалившись на своих местах.

Видимо, им зачетки должны были принести с личным эскортом.

При это с каждой секундой им становилось все более скучно. Толпа у кафедры медленно редела, а до них очередь должна была дойти в последнюю очередь. Решив развлечься, они выбрали самую легкую мишень.

– Эй, косатая! – громко, на всю аудиторию, бросил блондин, обращаясь к Ольге Перовой. – Ты чего нюни распустила? Завалила вопрос и теперь реветь будешь? Может, тебе валерьянки принести?

Ольга вздрогнула и еще ниже опустила голову, ее плечи мелко затряслись.

– Да не трогай ты ее, – хихикнул его дружок. – Видишь же, девочка впечатлительная. Наверное, думала, что она тут самая умная, а ее какой-то адепт со скорой уделал. Трагедия!

Киржаков, стоявший рядом со мной, напрягся. Его кулаки сжались.

– Вот же уроды, – процедил он сквозь зубы и сделал шаг в их сторону.

Я успел перехватить его за локоть.

– Стой. Драка? Здесь? Перед экзаменом? Идеальный способ вылететь из Гильдии, не успев даже сесть за парту. Глупо.

– Но они же ее унижают! – зашипел он.

– А мы решим этот вопрос более цивилизованно, – сказал я.

* * *

Кабинет главврача Анны Витальевны Кобрук был наполнен напряжением. Она нервно ходила от окна к столу, ее каблуки отбивали по паркету резкую, раздраженную дробь.

– Должен же быть хоть какой-то способ! – она резко остановилась напротив Мышкина, который спокойно сидел в кресле. – Это какой-то бред, Корнелий! Девочка чуть не убила пациента на глазах у половины отделения, а ты говоришь мне, что ничего не можешь сделать⁈

Следователь Мышкин медленно поднял на нее глаза.

– Анна, я перепробовал все. Я допросил всех, кого мог. Я перерыл все их личные дела. Тут не подкопаешься, понимаешь? Система себя защищает.

– А почерк⁈ – воскликнула Кобрук. – Илья же сказал, что на пробирке ее почерк! Это же прямая улика!

– В том-то и дело, что нет, – Мышкин устало потер переносицу. – Мы провели графологическую экспертизу. Почерк на пробирке – не ее. Он принадлежит другому человеку. Какому именно – неизвестно. И у нее есть железное алиби. Лаборант Стас, который дежурил в ту ночь, под присягой клянется, что Борисовой и близко не было у лаборатории.

– И ты ему веришь⁈ Разумовский же…

– Разумовский всего лишь человек, Анна. Гений, самородок, кто угодно, но человек. Он мог в суматохе ошибиться. Мог перепутать. Его слово – это единственное, что у нас есть против ее алиби и чужого почерка.

Кобрук с силой сжала кулаки.

– А если он был прав? Корнелий, просто подумай – если бы он не успел, у меня в больнице сейчас был бы труп. Труп по вине моего ординатора! Это факт. А все твои экспертизы и алиби – это просто бумажки!

– Я не могу сажать людей в тюрьму или лишать их ранга бездоказательно, – Мышкин развел руками. В его голосе прозвучало неподдельное разочарование. – У нас инквизиция, но даже она следует букве закона. У нас есть устав Гильдии, по которому мы работаем. А по уставу, для обвинительного заключения нужна доказательная база. Я собрал базу, и знаешь что? По ней выходит, что Борисова, ни в чем не виновата. У нас на руках только голословные обвинения Разумовского. И все.