Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 224 (всего у книги 343 страниц)

Глава 19

Мы шли по коридору хирургического отделения.

Шаповалов впереди, я на полшага позади. Иерархия в действии. Начальник ведет, подчиненный следует. Но дело было не в субординации.

Я внимательно смотрел на его широкую спину. Сразу было видно – он устал и теперь лихорадочно просчитывал, как минимизировать ущерб.

Думаю, что его волновали не мои нарушения как таковые, а их возможные последствия для всего отделения. И для него лично.

– Чует мое сердце, двуногий, сейчас будет разбор полетов! Готовь оправдания! – пропищал Фырк у меня на плече, нервно перебирая лапками.

– Оправдания? – мысленно усмехнулся я. – Оправдания – для виновных, которые ищут смягчающие обстоятельства. Мне же нужны факты, уверенность и результат. А результат сидит в палате и просит добавки соленых огурцов.

Мы вошли в его кабинет.

Типичное логово хозяина отделения. Заваленный бумагами стол – не признак хаоса, а свидетельство того, что человек действительно работает, а не протирает штаны.

Книжный шкаф с толстыми фолиантами по хирургии. Дипломы и сертификаты на стене – иконостас его власти и статуса.

– Закрой дверь, – попросил Шаповалов, усаживаясь за стол. Его голос прозвучал глухо.

Я молча выполнил его просьбу, плотно притворив створку. Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета оглушительно.

Сел на стул для посетителей, выпрямив спину. Перед сложной операцией, перед важным разговором – тело должно быть собрано, как и разум. Шаповалов сидел прямо, сцепив пальцы в замок на столешнице. Поза начальника, выносящего вердикт.

Но вместо того чтобы начать экзекуцию, он вдруг откинулся на скрипнувшую спинку кресла. Его плечи опустились, он тяжело выдохнул и сбросил с себя невидимую маску из власти и сарказма, оставшись просто уставшим, немолодым мужчиной.

– Илья, – начал он уже совсем другим тоном, тихим и неожиданно человеческим. – У меня к тебе разговор не как начальника к подчиненному, а как коллеги к коллеге.

Он либо поднимает меня до своего уровня, либо опускается до моего. И я не был уверен, что мне это нравится.

– Знаешь, у меня в последнее время такое ощущение, что я начинаю терять контроль над ординаторами, – продолжил он, медленно потирая виски, пытаясь унять головную боль. – Эти наши хомяки вдруг стали такими уверенными, самостоятельными. С одной стороны, я рад – они подтянули знания, набрались опыта на практике. Но с другой…

Вот она. Истинная причина этого разговора.

Его беспокоит не мой сегодняшний риск, а моя тень, которая незаметно для меня самого накрыла все отделение.

«Хомяки» перестали видеть в нем единственного гуру, альфу, чье слово – закон. Они увидели альтернативу.

Поняли, что можно действовать не по протоколу, не по уставу, и добиваться результата. Я, сам того не желая, запустил в его отлаженной системе вирус вольнодумства. И теперь он не знает, что с этим делать – лечить или ампутировать.

Он помолчал, подбирая слова. Ему явно было тяжело это говорить.

– С другой стороны, нужно соблюдать субординацию. Я все-таки выше тебя по рангу и опыту – пятнадцать лет в хирургии, сотни сложнейших операций. А иногда… – он запнулся, но все же заставил себя продолжить, – иногда мне самому кажется, что все наоборот. Что это ты – начальник, а я – ординатор. А уж окружающим и подавно так кажется.

Признание, которого я не ждал. И которое все меняло. Он не злился на меня. Он… был растерян. Вся его картина мира, построенная на рангах, выслуге лет и незыблемом авторитете Мастера-целителя, пошла трещинами.

Он смотрел на меня и не понимал, в какую ячейку своей системы меня вписать. Я для него был аномалией. «Багом» в программе, который почему-то работает эффективнее самой программы.

И это пугало его гораздо больше, чем любые нарушения устава Гильдии или гнев Журавлева.

В этот момент я не почувствовал триумфа. Только внезапную, тяжелую ответственность. Он ведь, по сути, спрашивал: «Что нам теперь со всем этим делать?».

И я понял, что от моего следующего ответа зависит все. Станем ли мы непримиримыми врагами, борющимися за власть в этом маленьком мирке, или сможем стать настоящими партнерами.

– Игорь Степанович, – я наклонился вперед, стараясь выглядеть максимально искренним и глядя ему прямо в глаза. – Я ни в коем случае не покушаюсь на ваш авторитет. Вы – мой начальник, наставник, учитель.

Слова как лекарство. Главное правильная дозировка.

«Начальник» – для его статуса. «Наставник» – для его эго. «Учитель» – для его души.

Три точных укола прямо в центр его профессиональной неуверенности.

– Да, у меня есть определенные способности в диагностике и хирургии, – продолжил я, намеренно принижая свои заслуги. – Но вы блестящий хирург. Точнее и ровнее ваших разрезов редко можно встретить. Уж поверьте.

Шаповалов действительно хороший хирург. Не гений, но скала. Его руки не дрожат, его решения взвешены. Он – тот самый надежный рабочий, на котором держится вся система. И он должен был услышать, что его главный навык по-прежнему ценят.

– Ой, как ты его по шерстке гладишь! Прямо котик, а не начальник! Мур-мур! – фыркнул у меня в голове Фырк.

Терапия сработала мгновенно. Плечи Шаповалова, до этого напряженные, заметно опустились. Он перестал буравить меня взглядом, и в его глазах появилось что-то похожее на облегчение.

– Я знаю и вижу, что ты не карьерист, – кивнул он, и это было признание в ответ на признание. Он снимал броню. – Мне и самому хочется тебе помогать. Вижу, как ты горишь работой, какие диагнозы ставишь. Тот же Бельский – я бы в жизни не подумал об Аддисоне. Поэтому я и закрываю глаза на мелкие нарушения протокола. Но… – он снова вздохнул, – немного авторитета мне добавить надо. Хотя бы для видимости.

Он не требует от меня подчинения, не пытается меня сломать. Просто просит вернуть ему лицо. И я не могу его в этом винить. Он ведь и правда руководитель в этом отделении.

– Понимаю и полностью поддерживаю, – твердо кивнул я.

Это будет выгодно обоим.

Он остается формальным лидером, а я продолжу работать с карт-бланшем и свободой действий. Конфликт был исчерпан, не успев начаться. Мы только что подписали негласный договор о разделе сфер влияния.

Сломавшийся Шаповалов был починен.

– Кстати, о Бельском, – Шаповалов достал из ящика стола папку с историей болезни, положив ее перед собой, как судья – свод законов. – Расскажи подробнее. Как ты поставил этот диагноз? И насколько сильно помог Фролову?

Щекотливый вопрос.

Скажу, что Фролов молодец, Шаповалов, который прекрасно знал Максима, просто не поверит. Нужна была золотая середина. Правда, поданная под правильным соусом.

– Фролов отлично собрал анамнез и провел первичный осмотр, – начал я дипломатично, взвешивая каждое слово. – Он нашел все ключевые симптомы. Но одну деталь – высокий калий при низком натрии интерпретировал неверно. Списал на обезвоживание после рвоты.

Нужно было подчеркнуть сильные стороны Суслика. Он действительно дотошный и внимательный. Он нашел все нужные ингредиенты, просто не знал рецепта. Моя задача была не найти, а правильно их смешать.

– Я просто обратил внимание на это биохимическое несоответствие, – продолжил я. – Плюс гиперпигментация кожи, которую он тоже заметил, плюс тяга к соленому из анамнеза. Сложил пазл.

– То есть фактически диагноз поставил ты? – с легкой ухмылкой уточнил Шаповалов, загоняя меня в угол.

Я сделал небольшую паузу.

– Скажем так… я сделал решающий вывод.

Шаповалов посмотрел на меня, потом на папку, потом снова на меня. Он откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул, словно сбросил с плеч невидимый груз.

– Ну и хорошо! Не хватало мне второго гения в отделении, – пробормотал он с такой иронией, что я не сразу понял, о ком он. – С одним-то не знаю, что делать, а тут два будет.

Я-то думал, он считает его просто исполнительным «сусликом». А он, оказывается, наблюдает за ним гораздо внимательнее. Ищет таланты, значит. Это похвально. И, похоже, мой пример заставил его по-новому взглянуть на своих старых ординаторов.

– Максим очень перспективный врач, – искренне согласился я. – Ему просто нужно больше опыта и уверенности в себе.

– Опыта наберется. А уверенности ему ты сегодня добавил с лихвой, – усмехнулся Шаповалов. – Видел бы ты его с утра в ординаторской! Рассказывает всем про своих пациентов! Глаза горят, руками размахивает, чуть ли не проповеди читает!

Это было хорошо. Именно то, что ему нужно. Один такой случай стоит года рутинной работы. Он больше не будет бояться сложных пациентов. Он будет их искать.

– Суслик-проповедник! – хихикнул в моей голове Фырк. – И сказал великий Разумовский – да будет кортизол! И стал кортизол! И увидел он, что это хорошо!

– Фы-ырк! – строго сказал я ему в мыслях.

– Ладно молчу, – захихикал Фырк.

– Кстати! – Шаповалов хлопнул себя по лбу так, словно только что вспомнил о чем-то жизненно важном. – Чуть не забыл. Ты там что-то говорил про отделение? Что за история?

Нужно было подать это не как мой личный триумф, а как общую возможность для всей больницы. Меньше «я», больше «мы».

– Барон фон Штальберг и граф Каменский хотят профинансировать создание современного диагностического центра на базе нашей больницы, – объяснил я спокойно и по-деловому, будто речь шла о покупке нового стерилизатора, а не о проекте, способном перевернуть всю региональную медицину. – Новейшее оборудование, отдельный штат, полная финансовая автономия. Специализация – редкие и неясные случаи со всей области.

– И ты будешь руководить? – вскинул он брови. В его голосе не было зависти, только деловое любопытство.

– Если все получится – да, – сдержанно ответил я.

Шаповалов присвистнул. Тихо, но очень выразительно.

Хороший знак. Он оценивал масштаб. Видел потенциал, а не угрозу своей власти. Значит, он мыслил как руководитель. Не как мелкий царек, боящийся за свой трон.

– Масштабно, – протянул он. – А Кобрук в курсе?

– Пока нет. Мне как раз нужна встреча с ней. Без одобрения главврача ничего не выйдет.

Шаповалов был отличным полевым командиром.

Но Кобрук – это наш генштаб и служба внешней разведки в одном лице. Без ее одобрения проект утонет в бюрократии еще до закладки первого камня. Мне нужен ее щит, чтобы спокойно работать мечом.

– Встречу могу организовать, – легко кивнул Шаповалов, как будто речь шла о пустяке. – Завтра, когда она будет у себя после совещания. Устроит?

– Вполне. Спасибо, Игорь Степанович, – я намеренно вернулся к официальному обращению, восстанавливая привычную иерархию. Момент откровений прошел, началась работа.

– Не за что, – он усмехнулся. – Если это отделение появится, нашей хирургии тоже кое-что перепадет. И оборудование, и статус, и сложные случаи для моих хомяков.

Идеально. Он поможет, а это главное в этой ситуации. И уже даже хомяков придумал куда пристроить. Быстро схватывает.

Я вышел из кабинета Шаповалова, чувствуя себя так, словно только что провел сложную многочасовую операцию. Административные баталии выматывали порой сильнее, чем борьба за жизнь на операционном столе.

Направился в реанимацию – нужно было проверить Яну. Ее случай, в отличие от триумфа с Бельским, оставался глухой, нерешенной проблемой.

В реанимационном блоке царила своя, особая атмосфера. Приглушенный свет, чтобы не беспокоить пациентов, тихое пиликанье мониторов, отмеряющих удары сердца и вдохи, и резкий запах антисептика.

У сестринского поста дежурил Коля, местный реаниматолог. Он кивнул мне, увидев, как я вошел.

– Пришел Смирнову проверить? – спросил он тихо, не отрываясь от заполнения карты. – Без изменений. Витальные функции стабильные, но сознания нет. Шкала комы Глазго – три балла. Глуше некуда.

Я подошел к ее койке.

Девушка лежала, опутанная проводами датчиков, тонкая трубочка интубационной трубки уходила в уголок рта. ЭКГ на мониторе рисовало идеальную, ритмичную синусоиду.

Сатурация – девяносто восемь процентов. Давление – сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта. Внешне – она будто просто крепко спала.

Идеальная картина. Слишком идеальная.

В медицине, когда все показатели как в учебнике, а пациент не приходит в себя, это всегда дурной знак. Это значит, что мы лечим не то или не видим главного. Организм работает как часы, но «часовщик» ушел.

Куда?

– Фырк, нырни в нее. Посмотри, что там, – мысленно скомандовал я.

Бурундук беззвучно спрыгнул с моего плеча и растворился в теле девушки.

Минута ожидания, показавшаяся вечностью. Затем он так же бесшумно вынырнул рядом с подушкой, озадаченно отряхиваясь.

– Двуногий, там все чисто! – доложил он. – Никаких повреждений! У мозг ни отека, ни гематом. Все органы работают идеально!

– А почему тогда кома? – спросил я, скорее больше для себя, чем для него.

– Понятия не имею! – в его мысленном голосе звучало искреннее недоумение. – Как будто кто-то выключатель сознания перевел в положение «офф» и забыл включить обратно!

Отличная метафора. И пугающе точная. Сбой в «программном обеспечении». А таким ремонтом я еще не занимался. Я закрыл глаза и активировал Сонар.

В отличие от Фырка, который видит материю, «Сонар» видел еще и энергию. Колыхающуюся «Искру», ауру, магические следы. И то, что я увидел, заставило меня нахмуриться.

Вокруг ее головы клубилась легкая, едва заметная серая дымка. Не туман, а скорее… помехи в эфире. Статический шум, который глушил ее собственное, слабое свечение сознания.

Черт. Это не просто последствия аварии. Это целенаправленное магическое воздействие. Заклинание сна? Кто-то не просто хотел ее убить. Кто-то хотел, чтобы она молчала вечно. Но зачем?

Я отключил Сонар, чувствуя укол острого, почти болезненного профессионального бессилия.

– Вот тебе и диагностическое отделение, – тихо сказал я себе под нос. – Не могу простую кому разгадать. Хоть и точно магическую.

Я так увлекся своими недавними победами, что решил, будто мне по плечу любая загадка. С моим-то опытом из двух жизней! А вот тебе, Разумовский, щелчок по носу.

Ты – гений в мире биохимии и физиологии. Но ты – всего лишь первокурсник в мире магии. И этот серый туман – твой первый проваленный экзамен. Нужно учиться, и очень быстро.

– Эй, не кисни! – Фырк, почувствовав мое настроение, запрыгал на плече. – Ты же спас сегодня Бельского! Это раз! Поставил диагноз, который никто бы не поставил! Это два! Получаешь свой центр! Это три! А одна неразгаданная кома – не повод для депрессии!

Он прав, конечно. Но этот случай засел занозой. Это вызов. Прямой и наглый. И если я не смогу на него ответить, чего будут стоить все мои будущие диагнозы? Руководить центром, где лечат самые сложные случаи со всей области, и не суметь помочь девушке в соседней палате…

Это неправильно. И это нужно исправить.

Но маги – все аристократы. Нужных вряд ли я найду в Муроме. Во Владимире еще может быть. В любом случае надо будет обращаться к Штальбергу. Правда есть еще один вариант. В общем будем действовать по всем фронтам.

* * *

Москва

Черный бронированный лимузин бесшумно скользил в плотном потоке Садового кольца.

За толстыми стеклами остался суетливый город.

Размытые пятна витрин, спешащие фигурки людей, хаос вечной пробки. Внутри же царил иной мир. Холодный воздух кондиционера, запах дорогой кожи и абсолютная тишина власти.

Христофор Наильевич Каганович, второй заместитель председателя Гильдии Целителей, откинулся на мягкое сиденье.

Его дорогой, сшитый на заказ костюм не мялся, а тяжелый золотой перстень с гербом на пальце холодно поблескивал в тусклом свете.

Он нервно барабанил кончиками холеных пальцев по подлокотнику. Это был не страх. Это было нетерпение хищника, которому стало скучно в своей клетке.

Напротив него, вполоборота, сидел Михаил Степанович Бурцев.

Человек с лицом, которое забываешь через пять минут после встречи, и взглядом преданной, очень умной собаки. Его сила была в его незаметности. Личный помощник, правая рука, исполнитель самых деликатных поручений.

– Через двадцать минут будем на месте, Христофор Наильевич, – сообщил Бурцев, бросив короткий взгляд на часы.

– Терпеть не могу эти встречи, – процедил Каганович, глядя в окно на серые фасады. – Сидеть и улыбаться этим напыщенным индюкам из министерства. Делать вид, что их мнение что-то значит.

«Отлично, – подумал Бурцев. – Раздражен и голоден. Самое время подбросить ему приманку. Сейчас его гнев – это инструмент, который можно направить в нужную сторону. Главное правильно выбрать момент и формулировку».

– Кстати, Христофор Наильевич, – начал он как бы между прочим, с той интонацией, с какой сообщают о прогнозе погоды. – Есть новости. Наш гений-диагност из Мурома. Разумовский.

– Что с ним? – Каганович повернулся к нему, его холодные серые глаза сузились. – Какие-то проблемы?

– Ну как сказать… Есть новости. Местные аристократишки, фон Штальберг и Каменский, решили открыть ему собственный диагностический центр. На базе Муромской больницы.

– Пха! – Каганович презрительно фыркнул. – Да хоть десять центров! Гильдия это не пропустит. Я лично заблокирую любую подобную инициативу на первой же комиссии.

Бурцев выдержал идеальную театральную паузу.

– В том-то и дело, Христофор Наильевич, – произнес он тихо. – Уже пропустила.

Каганович застыл.

Его лицо из брезгливого на мгновение стало ледяным, а затем начало медленно наливаться нездоровой, багровой яростью. Это был удар не по его планам. Это был удар по его всемогуществу.

– ЧТО⁈ – рявкнул он. – Как это возможно⁈

– Документы прошли через комиссию по инновациям вчера. Одобрено единогласно. Более того – Разумовскому присвоили ранг Целителя третьего класса. Внеочередное повышение за особые заслуги.

Лицо Кагановича стало почти фиолетовым.

– Как это прошло мимо меня⁈ У меня в каждой комиссии сидят свои люди!

– Только сегодня утром узнал, – Бурцев виртуозно изобразил на лице огорчение, хотя внутренне ликовал. Крючок заглочен. Теперь он зол не просто на Разумовского. Он зол на систему, которая дала сбой. А значит, он будет действовать не по правилам, а напролом. – Видимо, кто-то из наших решил, что деньги барона пахнут лучше, чем наша дружба.

– Не бывать такому! – Каганович ударил кулаком по подлокотнику с такой силой, что лимузин, казалось, вздрогнул. – Тогда весь план пойдет коту под хвост. Подключай нашего человека в Муроме!

– Кого именно? – с невинным видом уточнил Бурцев, хотя прекрасно знал ответ.

Каганович повернулся к нему, и в его глазах полыхнул холодный огонь.

– Архивариуса.

Сергей Карелин, Александр Лиманский
Лекарь Империи 7

Глава 1

Мы ужинали в «Трех медведях» – небольшом, уютном кафе недалеко от больницы. Это место было нашей тихой гаванью, негласным клубом для медработников.

Здесь никто не удивлялся разговорам о редких патологиях за соседним столиком, а официантки знали, что фраза «у меня срочный вызов» означает немедленно упаковать оставшийся ужин с собой, а не нести книгу жалоб.

Вероника задумчиво ковыряла вилкой салат «Цезарь», витая где-то в своих мыслях.

– О чем задумалась? – спросил я, отрезая сочный кусок от своей котлеты по-киевски.

– Да вот думаю, – она подняла на меня свои чуть уставшие глаза. – Теперь с этим твоим диагностическим центром наша рыбалка накрылась медным тазом. Помнишь, мы планировали на выходные на Оку съездить? С удочками, с термосом…

Точно, рыбалка.

А ведь и я сам сильно хотел на неё поехать. Только вот барон и граф нарушили мои планы. Не сказать, что меня это прям огорчало. Но рыбалка… Надо как-то извернуться.

– Да, придется отложить, – я вздохнул. – На неопределенный срок. Слишком много всего навалилось. Документы эти изучить под микроскопом, с Кобрук встретиться, подготовить свои условия, контраргументы…

– Я тебя поддерживаю, Илюш, правда, – Вероника накрыла мою руку своей, и ее теплое прикосновение немного сняло напряжение. – Я горжусь тобой. Но пообещай, что будешь себя беречь. Здоровье-то у тебя одно, а ты и так работаешь на износ. Вчера ближе к ночи домой пришел, сегодня в шесть утра уже на ногах.

В той жизни мое тело было изношенным инструментом, который я загнал вконец. А здесь… здесь во мне почти безграничная энергия двадцатилетнего парня. Я не просто работаю, я наверстываю упущенное. Упиваюсь этой возможностью – спасать, думать, действовать, не чувствуя себя развалиной.

– Пока молодой и полон сил, нужно работать, – улыбнулся я. – Спасать людей, двигать медицину вперед. Все мои сверстники сейчас по клубам тусуются, а я над атласами по анатомии сижу.

Фырк, который материализовался на соседнем стуле и, пользуясь моим отвлеченным состоянием, нагло делал вид, что таскает картошку фри с моей тарелки, громко фыркнул.

– Ой, какой герой! «Спасать людей»! – проскрипел он у меня в голове. – А то, что ты просто адреналиновый наркоман и трудоголик, который без работы и дня прожить не может, это мы, конечно, не учитываем?

– И не жалеешь? – тихо спросила Вероника, не видя моего наглого компаньона.

– Ни капли, – ответил я твердо и абсолютно искренне. – Это мое призвание.

Призвание… Это была лишь половина правды.

В прошлой жизни я гнался за статусом, деньгами, признанием в научных кругах. И в итоге остался один в пустой квартире с инфарктом на пороге.

Здесь… здесь у меня была она. Было дело, которое имело настоящий смысл.

Мы доели ужин в спокойном молчании, каждый думая о своем, но чувствуя плечо друг друга.

Дорога до дома, короткий разговор о пустяках, ее теплая рука в моей – все это было тем самым якорем, который держал меня в реальности. Он не давал утонуть в водовороте больничных интриг и чужой боли.

Засыпая рядом с ней, я впервые за долгое время не думал ни о диагнозах, ни о переговорах. Просто был счастлив. Странно, необычно, непривычно. Но счастлив.

Но ночь проходит быстро, и реальность всегда возвращается вместе с пронзительным звоном будильника.

Следующее утро началось с привычной суеты.

Понедельник, восемь утра – час пик в ординаторской. Я вошел, ожидая увидеть обычную картину: напряженные лица, стопки историй болезни и очередь из желающих задать мне каверзный вопрос.

Так и было, но с одним отличием. Все Хомяки были уже в сборе и чем-то заняты.

Величко, нахмурив лоб, штудировал свежий номер «Вестника целителя». Фролов сосредоточенно строчил что-то в истории болезни, его почерк был на удивление ровным.

Даже Славик Муравьев, обычно мечущийся по комнате в поисках кофеина, спокойно сидел за столом с чашкой в руке.

Только Крылов, как всегда, стоял мрачной тенью у окна. А вот Шаповалова не было.

Странно. Он и опоздание – два несовместимых понятия. Либо случилось что-то серьезное, либо… он намеренно давал мне возможность побыть главным.

– О, Илья! – Величко первым поднял голову. – Вернулся! Ну как прошел прием у барона? Правда, что там драка была?

Остальные тут же отвлеклись от своих дел и повернулись ко мне с живейшим любопытством.

– Все, что вы слышали – правда, – кивнул я, ставя на стол свой портфель и усаживаясь на свободное место.

– Даже то, что тело какого-то аристократа летало над столом, объятое синим пламенем? – Муравьев с шумом отложил журнал.

– И бабочки из чистого света вокруг него кружились? – с серьезным видом добавил Муравьев.

– И ангелы пели а-капелла? – не выдержал и подхватил Фролов.

Ужас.

Сарафанное радио больницы – самый мощный усилитель слухов во вселенной. Началось с остановки сердца, а закончилось чуть ли не вторым пришествием.

К концу недели будут рассказывать, что я воскресил мертвого и превратил воду в вино. Нужно было срочно гасить этот пожар тщеславия.

– Что за бред? – я устало покачал головой. – Никто не летал, бабочек не было. Обычная внезапная остановка сердца на фоне гипертрофической кардиомиопатии. Стандартная реанимация в нестандартных условиях.

– Стандартная? – Фролов недоверчиво поднял брови. – Десять минут поддержания жизни на чистой «Искре» – это теперь стандарт?

– Ладно, не совсем стандартная, – пришлось мне согласиться. – Но давайте к делу. Время идет. Чем вам помочь? Где затыки с пациентами?

Я приготовился к привычному потоку вопросов, но вместо этого хомяки переглянулись.

– Да у нас как-то все нормально, – пожал плечами Величко.

– Все под контролем, – уверенно кивнул Муравьев.

– Ну, вот вчерашний случай с Бельским… – неуверенно проговорил Фролов.

– Бельский не считается, – строго прервал я его. – Это уникальный случай, один на сто тысяч. С таким вы, может, больше никогда не столкнетесь. Я про рутину.

– Тогда у меня тоже все отлично, – с широкой улыбкой отрапортовал Суслик.

Я смотрел на них с нескрываемым удивлением. И легким разочарованием.

Я привык быть центром их профессиональной вселенной, последней инстанцией, решающей все ребусы. А теперь… они справляются сами? Неужели я их так хорошо научил? Или они просто боятся признаться в проблемах после моего двухдневного отсутствия?

Крылов, все это время молчавший у окна, неожиданно подал голос. Его тон был, как всегда, сухим и нейтральным, но в нем не было привычной враждебности.

– Да нет у них проблем, – констатировал он, глядя куда-то во двор. – Это они все сами справляются. Я же тут был все это время, наблюдал. Их даже Шаповалов в субботу хвалил. Сказал, что наконец-то дождался в отделении настоящих лекарей, а не студентов-недоучек.

Вот это да.

Похвала от Шаповалова – это как орден «За заслуги перед отечеством». А из уст Крылова, нашего приставленного «шпиона», это звучало как объективный отчет разведки.

Значит, это была не бравада. Они действительно… выросли. Мои хомяки превращались в настоящих волков. И это было чертовски приятно.

Я обвел их взглядом, и на этот раз в нем было искреннее, неподдельное уважение.

– Молодцы, ребята. Горжусь вами.

Они тут же засмущались, как школьники, получившие неожиданную пятерку. Фролов покраснел, Величко уткнулся в свой журнал, а Муравьев сделал вид, что его кофе вдруг стал невероятно интересным.

– Смотри-ка, птенцы научились летать! – хихикнул в моей голове Фырк. – Скоро из гнезда выпихнут тебя и займут твое место!

– Пусть выпихивают, – с теплотой ответил я. – В этом и есть смысл работы наставника. Не держать их вечно под своим крылом, а научить летать выше, чем ты сам. Хотя… немного непривычно. Кажется, мне тоже придется искать для себя новые вызовы.

К половине девятого Шаповалов так и не появился.

Это было уже не просто странно. Это было аномально.

Шаповалов и опоздание – это как сухой скальпель или стерильный гной. Несовместимые понятия. Его ежедневный приход в половине восьмого был таким же незыблемым ритуалом, как утренняя планерка или вечерний обход.

Его отсутствие – это не просто сбой в расписании, а системная ошибка. Что-то пошло не так.

– Ладно, – я поднялся, принимая на себя роль старшего. – Идите на утренний обход по своим пациентам. А я пока займусь новыми поступлениями.

Хомяки послушно разошлись, оставив меня одного в ординаторской.

А я направился на сестринский пост, надеясь получить хоть какую-то информацию. За стойкой, перебирая истории болезни, сидела Кристина.

И не просто сидела – она буквально светилась изнутри, как новогодняя елка с включенной гирляндой.

– Доброе утро, Илья! – просияла она, заметив меня. Улыбка была такой широкой, что, казалось, еще чуть-чуть, и она просто лопнет от счастья.

– Доброе, Кристина, – я невольно улыбнулся в ответ. – Что-то ты сегодня особенно радостная. Хорошие новости?

Она тут же густо покраснела, но глаза продолжали сиять.

– С Артемом все хорошо, – смущенно проговорила она. – Мы в субботу на свидание ходили. В кино, потом в ресторан… Он такой… замечательный.

Хорошо. Хоть у кого-то сегодня все идеально.

Артем был надежным, порядочным парнем. Может, Кристина с ним наконец остепенится и перестанет коллекционировать разбитые сердца адептов. Отличная пара получится.

– Рад за вас, – искренне сказал я. – Кстати, Игоря Степановича не видела?

– Нет, с утра не было, – она снова стала серьезной. – Странно, обычно он первый приходит, еще до меня.

Итак, это не мне показалось. Весь пост его не видел.

Значит, он не застрял в каком-то другом отделении. Он просто… не пришел в больницу. А как же наша договоренность? Встреча с Кобрук после совещания.

Он не тот человек, чтобы просто «забить» на такое. Это начинало пахнуть очень скверно.

– А новые пациенты есть? – спросил я, чтобы исключить последнюю логичную причину.

– Увы, нет. Выходные на удивление спокойные были. А старых уже хомяки… то есть, ординаторы, разобрали, – отрапортовала она.

Я достал телефон, нашел в контактах номер Шаповалова и нажал на вызов. Пошли длинные, монотонные гудки.

Один, второй, третий… На пятом гудке звонок резко оборвался. Сброс.

Вот это уже было не просто странно. Это был красный флаг.

Не брать трубку – это одно. Он мог быть на совещании, в душе, да где угодно. Но сброс…

Сброс – это активное действие. Это означало, что он видел мой звонок, но не мог или не хотел на него отвечать. Учитывая его педантичную пунктуальность и наш вчерашний важнейший разговор… вариант «не хочет» отпадал сам собой.

Оставался только один. «Не может». И этот вариант мне нравился гораздо, гораздо меньше.

Следующие два часа я пытался утонуть в рутине, забить голову работой, чтобы вытеснить неприятное предчувствие.

Сначала прибежал взволнованный Славик с вопросом по антибиотикам для пациента с острым холециститом. Затем появился Фролов – уточнить схему снижения дозировки гормонов для Бельского. Потом Величко притащил длинную ленту ЭКГ с сомнительными изменениями у молодого пациента.

– Смотри, Илья, – он ткнул пальцем в бумагу. – Тут в третьем отведении зубец Т какой-то странный, высокий и заостренный…

Синдром ранней реполяризации желудочков. Классика.

Вариант нормы у молодых и здоровых. Месяц назад они бы подняли на уши всю кардиологию, подозревая инфаркт миокарда. А сейчас… просто сомневаются.

Прогресс. Но объяснять все равно надо. Терпеливо, по пунктам.

– Это ранняя реполяризация, Семен. У молодых, особенно у спортсменов, часто встречается. Не патология, можешь спать спокойно.

Эта рутина на время успокаивала. Создавала иллюзию, что все идет по плану, что мир стабилен и предсказуем. Хотя я нутром чувствовал, что главный план на сегодня уже летит ко всем чертям.

В коридоре, нарушая нашу рабочую идиллию, появился магистр Журавлев.

Важный, как индюк, в идеально накрахмаленном халате, он прошествовал мимо сестринского поста, удостоил меня снисходительным, величественным кивком и проследовал дальше вглубь отделения.

Фырк, до этого дремавший у меня на плече, тут же оживился. Он спрыгнул на пол, выпятил свою тощую бурундучью грудь и прошелся парой шагов, комично копируя надменную походку магистра.

– Смотрите все на меня! Я павлин! Я самый красивый! – проскрипел он у меня в голове. – Все должны пасть ниц и восхищаться моим великолепным оперением!