Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 114 (всего у книги 343 страниц)

– Бандитами вы называете партизан?

– Совершенно верно. Люди, которые с оружием в руках выступали против регулярной немецкой армии.

– А вы не учли, что эти люди патриоты своей Родины, защищавшие свою землю?

– Я не мог этого учитывать, потому что фюрер приказал навести порядок, – ответил Йодль, и его голос дрогнул.

– Вы присутствовали на совещании, где обсуждались планы уничтожения советских военнопленных. Подтверждаете?

– Да, я присутствовал на этом совещании.

– И вы не возражали против этих планов?

– Я не мог возражать, – сказал бывший генерал-полковник. – Это был приказ фюрера.

– Вы знали, что в оккупированных районах проводились массовые расстрелы мирного населения? Вы знали, что создавались концлагеря, в которых гибли тысячи людей?

– Я слышал о них, но не имел к ним прямого отношения. Моей задачей было планирование военных операций.

– Вы лжете, – сказал следователь. – Вот документ, подписанный вами, о казни заложников в Белоруссии. Ваша подпись, датированная 4 августа 1941 года. Вы помните этот приказ?

Йодль опустил голову.

– Да, я помню этот приказ. Это была мера по борьбе с партизанами.

– Это было массовое убийство мирных жителей, – сказал Семенов. – И вы это знали.

Йодль сделал вид, что не понимает сказанного, но полковника госбезопасности молчанкой было не пронять, он продолжал допрос, задавая вопросы о роли Йодля в планировании военных операций, о преступлениях нацисткой власти и о его личном участии в них.

– Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели миллионов людей? – спросил Семенов в конце допроса.

– Я выполнял свой долг, – сказал бывший начальник ОКВ уже совершенно упавшим голосом. – Я не могу изменить прошлое.

– Никто не может изменить прошлое, – сказал следователь, – но каждый может ответить за свои поступки.

Он закрыл папку. Йодля увели. Своей очереди ожидал уже следующий подследственный – бывший рейхспрезидент так и не состоявшейся республики нацистских выползков, теперь отвечающих на вопросы следователей на Лубянке.

Тироль, Австрия. 15 января 1942 года.

Ночь прошла в напряженной работе. Солдаты и саперы выносили ящики из шахты, грузили их в грузовики. К утру все двести пятьдесят вместилищ были на поверхности – аккуратные, пронумерованные, с описью содержимого.

– Груз полностью готов к отправке, – доложил Грибник, приехав ко мне в деревню, где охрана устроила мне ночлег. – Ящики опечатаны, составлены описи в трех экземплярах. Один остается здесь, два – поедут с грузом.

– Конвой прибыл? – спросил я, затягиваясь.

– Рота внутренних войск НКВД. Грузовики сопровождает бронетранспортер. На связь будут выходить каждый час.

– Поедем, посмотрим.

Прибыв к подготовленной к отправке колонне, я подошел к первой машине, заглянул в кузов. Ящики были не только сложены, но и тщательно принайтовлены внутри кузова. На каждом белели бумажки с печатью особого оперативного отдела ОКС РККА.

– Товарищ маршал, – обратился ко мне его начальник, – я распорядился подготовить еще один такой конвой, ложный.

– Правильно, – сказал я. – Неплохо бы еще отправить с ближайшей станции железнодорожный состав, распустив слухи, что именно на нем повезут сокровища Третьего Рейха.

– Будет сделано, товарищ командующий!

– Не хитрите, товарищ Грибник, вы же наверняка подготовили и этот вариант, – сказал я.

– Виноват, Георгий Константинович!

– Ладно. Отправляйте.

Грибник откозырял и махнул рукой начальнику колонны. Через десять минут грузовики тронулись, сопровождаемые бронетранспортерами. Я стоял на обочине, глядя им вслед, пока последняя машина не скрылась за поворотом.

Мы сели в машину. По пути к аэродрому я думал о том, что это золото – не просто ценности. Это доказательства преступлений нацистов, которые можно будет предъявить на суде. И мы должны доставить их в Москву в целости и сохранности.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 3. 20 января 1942 года.

Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего гросс-адмирала Карла Дёница. От бравого моряка, которого Гитлер так внезапно возвысил в последние недели войны, осталась только тень.

– Подследственный Дёниц, – обратился к нему следователь. – Вы были главнокомандующим военно-морским флотом Германии, а затем, после смерти Гитлера, рейхспрезидентом. Я хочу задать вам несколько вопросов о вашей роли в ведении войны на море и о ваших действиях после капитуляции.

Подследственный мелко кивал головой, не столько в знак согласия, сколько от нервов.

– Вы отдавали приказ о неограниченной подводной войне, которая привела к гибели тысяч мирных моряков и пассажиров торговых судов? – спросил Семенов.

– Я отдавал приказы, которые были необходимы для ведения войны, – ответил бывший гросс-адмирал. – Это была война, а не полицейская операция. Мы сражались за выживание Германии.

– Вы сражались за выживание режима, который уничтожил миллионы людей, – сказал полковник госбезопасности. – Вы знали о преступлениях нацистов?

– Я знал о том, что происходило в концлагерях, – сказал Дёниц, – но это не входило в мою компетенцию. В мои обязанности входило ведение военных действий на море. Да и то, в начале войны за это отвечал не я, а гросс-адмирал Редер. Только тогда, когда неудачная операция по блокированию Петербурга с моря, послужила причиной его отставки, я по приказу Гитлера, возглавил военно-морские силы Германии.

– Вы подписывали приказы о потоплении торговых судов нейтральных стран? – снова спросил Семенов.

– Да, я подписывал такие приказы. Это были меры военной необходимости.

– Вы знали, что эти суда перевозили мирных жителей?

– Я не мог знать этого наверняка, – ответил подследственный. – Моя задача была вести подводную войну.

– Уточняю вопрос, – повторил следователь. – Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели тысяч невинных людей?

Дёниц помолчал, потом ответил:

– Я несу ответственность за отданные мною приказы, но не несу ответственности за преступления, которые совершали другие. Я не отдавал приказов о массовых убийствах. Я был солдатом и выполнял свой долг.

– Вы были главнокомандующим, – сказал Семенов. – Вы не имеете права ссылаться на приказы, если знали, что они преступны.

Бывший рейхспрезидент поднял голову.

– Я не считал их преступными в то время, – пробормотал Дёниц. – Я полагал, что действую на благо Германии.

– Вы ошибались, – сказал полковник госбезопасности. – И теперь вы должны ответить за свои ошибки.

Допрос длился еще около часа. Семенов задавал вопросы о структуре военно-морского флота, о планах нападения на Советский Союз, о контактах с другими нацистскими лидерами. Дёниц отвечал нехотя, но не отрицал своей роли в ведении войны.

Когда подследственного увели, полковник госбезопасности, убрал папку с его личным делом в сейф и попросил адъютанта принести чаю. Допросы нацистов выматывали сильнее, чем служба в особом оперативном отделе армии. Едва принесли чай, как раздался звонок.

– Полковник государственной безопасности Семенов у аппарата, – произнес он и услышав голос в трубке мгновенно поднялся.

Глава 3

– Добрый день, Лаврентий Павлович! – сказал полковник государственной безопасности в трубку.

– Как проходит следствие, Семенов? – осведомился нарком.

– Веду допросы, товарищ Берия.

– Что говорят?

– В основном ссылаются на то, что они солдаты, выполняли приказы Гитлера и не могли иначе. В общем, жалкие, трусливые гниды, которые врут, как дышат.

– Ясно. Невинные овечки. Кто-нибудь пытается торговаться?

– Нет, товарищ нарком. Им нечего нам предложить.

– Ну, если их тряхнуть как следует, то сразу отыщется, что предложить. Ты с ними поработай, как полагается, Семенов, но без членовредительства.

– Вас понял, Лаврентий Павлович.

– Действуй и докладывай о результатах.

– Есть, товарищ народный комиссар.

В наушнике раздался щелчок. Это Берия положил трубку. Семенов опустился на стул, вытер рукавом проступивший на лбу пот. Нарком требовал результатов, не признаний для суда, а конкретных данных о материально-технических средствах, которыми располагали подследственные, будучи руководителями высокого ранга.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 января 1942 года.

Самолет приземлился в Темпельхофе в девять утра. За окнами машины мела поземка. Берлин встречал меня привычным серым небом и мокрым снегом. Через час я уже сидел в своем кабинете, когда Трофимов доложил:

– Товарищ маршал, делегация немецкого управления внутренних дел прибыла. Ждут в приемной.

– Пусть заходят.

Первым вошел в кабинет высокий, худой мужчина в строгом сером костюме, с очками в тонкой оправе, с сединой на висках. За ним – трое помоложе, в такой же скромной одежде. Они остановились перед моим столом, и старший представился.

– Товарищ маршал, я – доктор Эрих Мюллер, начальник управления внутренних дел ГДР. Мои коллеги – доктор Курт Фишер, доктор Ганс Зееберг и доктор Вилли Штольц. Мы хотим обсудить с вами вопросы, связанные с формированием правоохранительных органов нашей республики.

Я указал им на стулья. Они сели.

– Слушаю вас, товарищ Мюллер. Что конкретно вы хотели бы обсудить?

– Нам необходимо укрепить собственные органы правопорядка, чтобы обеспечить безопасность граждан и стабильность в стране. Мы готовим кадры, но нам нужна помощь – юридическая, методическая, материальная. В частности, мы хотели бы получить доступ к архивам Гестапо, а также к документам, связанным с деятельностью нацистской полиции.

Мюллер был одним из тех, кто прошел через подполье и эмиграцию. Ему, коммунисту с 1928 года, участнику гражданской войны в Испании, сотруднику Интернациональной школы Коминтерна в Москве, можно было доверять.

– Архивы находятся сейчас в нашем ведении, – сказал я. – Мы передадим вам копии тех документов, которые могут быть полезны для создания новой полиции, но вы должны понимать, товарищи, что мы не можем отдать вам все сразу. Информация должна быть проверена и систематизирована.

– Мы готовы ждать, товарищ маршал, – ответил Мюллер. – Нам также нужны консультанты по вопросам уголовного права и судопроизводства. Мы хотим создать систему, которая будет основана на принципах законности и справедливости.

– В СССР есть такие специалисты, – сказал я. – Я обращусь в Москву, чтобы их откомандировали вашему управлению. Надеюсь, они помогут вам разработать нормативную базу и организовать обучение кадров.

Курт Фишер, сидевший справа от Мюллера, подал голос:

– Товарищ маршал, мы хотели бы обсудить также вопрос о денацификации. В аппарате управления остались люди, которые работали при нацистах. Мы должны либо уволить их, либо перевоспитать, но у нас нет опыта проведения подобных кампаний.

– Денацификация необходима, – ответил я. – Однако вы правы, тут нужна систематическая работа. Я распоряжусь, чтобы вам выделили группу советников, которые помогут провести чистку аппарата.

– Благодарю вас, товарищ маршал.

Он поднялся. Коллеги последовали его примеру. Мы договорились, что в ближайшее время состоится рабочая встреча, на которой будут уточнены детали взаимодействия. На том и закруглили совещание.

– Товарищ Мюллер, – сказал я, когда они уже взялись за ручки двери. – У меня к вам вопрос. Вы ведь были в Испании?

– Да, товарищ маршал. Сражался в составе интербригады.

– Вам знакомо такое имя «Генерал Дуглас»?

– Разумеется, товарищ маршал.

– Приятно слышать. Ведь под этим именем воевал мой старый друг.

– Боевое братство для нас свято, – сказал глава народной полиции.

Когда они ушли, я закурил. Мюллер, Фишер, Зееберг, Штольц – все это были люди, которые прошли огонь и воду, чтобы строить новую Германию. С ними можно работать. И я знал, что они справятся. Надо им только помочь.

Окраина Берлина, железнодорожная станция Шарлоттенбург. 17 января 1942 года.

Ночь выдалась студеной. Вокруг стояла тьма кромешная, ни одной звезды на небе – только мгла, густая, как кисель, и редкие искры, вырывающиеся из паровозной трубы где-то далеко на соседних путях. Под ногами скрипел мокрый, липкий снег.

Полицайгаупткомиссар Вебер стоял у головного вагона, вглядываясь в темноту. Ему было зябко, но он не переминался с ноги на ногу – не хотел показывать подчиненным, что тоже мерзнет. Хотелось курить, но на таком сырости трубку не раскуришь.

Вдоль состава, от вагона к вагону, переходили двое полицейских, обервахмистр и вахмистр, оба старые подпольщики. Полицейские звания для них были в новинку, но свой долг они готовы были исполнить до конца.

– Шульце, – окликнул Вебер своего заместителя, – который час?

Низкорослый полицайоберкомиссар Шульце поднес к глазам фосфоресцирующий циферблат наручных часов.

– Два часа двенадцать минут, товарищ полицайгаупткомиссар.

– До смены еще больше часа. Пусть люди не дремлют.

– Они не дремлют, – ответил Шульце. – Слишком холодно.

И тут из леса за станцией раздались выстрелы. Автоматная очередь прошла над головой Вебера, сбив шапку с одного из патрульных. За нею последовала еще одна, уже с другой стороны. Кто-то крикнул по-немецки, но Вебер не разобрал слов.

В следующую секунду на станции взвыла сирена. Это означало, что вскоре здесь будет патруль внутренних войск НКВД, но это «скоро» может занять минут пять, десять, а неведомый враг вот он и его нельзя подпустить к вагонам.

– Тревога! – заорал Вебер, сдергивая с плеча автомат. – Занять оборону!

Из леса высыпали фигуры в белый маскхалатах, которые на фоне снега выглядели, как привидения. Человек сорок, не меньше. Двигались они слажено и полицайгаупткомиссар понял, что это эсэсовские недобитки, а не просто налетчики.

– Плохо дело, – буркнул он Шульце, падая на снег. – Недобитки.

– Огонь! – рявкнул полицайоберкомиссар. – Не подпускать к вагонам!

Полицейские – их было около тридцати – залегли вдоль состава. Стали отвечать. Огонь был не слишком точным, но плотным. Нападавшие попытались зайти с фланга, но их встретила очередь с бронетранспортера, который только что подошел с тыла.

– Шульце! – сказал Вебер, когда стрельба на мгновение стихла. – Возьми трех человек – обойди их с правого фланга. Не дай прорваться этой сволочи!

Шульце кивнул и исчез в темноте. Бой длился минут пять, не больше, но они показались полицайгаупткомиссару вечностью. Нападавшие пытались прорваться к составу, полицейские новой социалистической Германии раз за разом отбивали атаки нацистских недобитков.

На шестой минуте подоспели бойцы ВВ НКВД. Почувствовав, что защитники состава получили подкрепление, нападавшие начали отходить в лес. Отпускать их было нельзя. Вебер приказал преследовать недобитков, но те словно растворились в сырой метельной мгле.

Правда, не все. На снегу остались лежать двенадцать человек в маскхалатах. У некоторых были смертельные огнестрельные ранения, а вот трое были сравнительно легко ранены, но не могли самостоятельно передвигаться. Поэтому им перерезали горло. Свои же.

Полицайгаупткомиссар считал свои потери. Из полицейских были убиты двое – молодой полицайунтервахмистр и пожилой кандидат. Вебер наклонился над каждым на мгновение, чтобы прикрыть глаза.

– Унесите их, – сказал он полицайоберкомиссару, который уже вернулся. – И сообщите родным.

Он подошел к вагонам. Брезент был пробит в нескольких местах, пули пробили стенки. Придется доложить товарищу полицайрату о том, что вверенный для охраны груз мог пострадать и получить вполне заслуженный нагоняй.

– Доложите в штаб, – сказал он. – Задание выполнено.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 18 января 1942 года.

С утра было тихо. За окном валил снег – крупный и влажный, из тех, что налипает на провода и ветки деревьев. Топилась печь, и воздух в кабинете был сухим и теплым. Я сидел за столом, просматривая сводки, когда дверь открылась, и вошел Грибник.

Он выглядел усталым, но как всегда ни единым жестом не выдавал своего подлинного состояния. Испросив разрешение, снял шинель и фуражку, повесил на вешалку, подошел к столу. Я посмотрел на него, откладывая бумаги.

– Докладывайте, товарищ Грибник.

– Колонна с настоящим грузом прибыла на сортировочную станцию в четыре утра. Все ящики целы, описи совпадают. Отправка в Москву будет произведена сегодня вечером, под усиленной охраной.

– А ложный эшелон?

– Сработал. В два пятнадцать на него было произведено нападение. Около сорока человек с автоматическим оружием. Охрана из народной полиции приняла бой до подхода бойцов НКВД.

– Потери есть?

– С нашей стороны погибли двое. Со стороны нападающих двенадцать убитых, остальные ушли в лес.

– Выходит, народная полиция ГДР справилась.

– Справилась, – сказал Грибник. – Хочу доложить особо, что охраной командовал полицайгаупткомиссар Вебер. Его люди держались стойко, не дрогнули. У них не было боевого опыта – только краткая подготовка, но они воевали как надо.

– Характер груза им был известен?

– Нет, но мне кажется, что это не имеет значения. Главное, что когда началась стрельба, никто из них не побежал. Вебер руководил обороной, а его заместитель, полицайоберкомиссар Шульце, провел фланговый маневр и отсек нападающих от вагонов.

– Это хорошо, – сказал я. – Очень хорошо. Надо, чтобы Мюллер знал, что его люди не подвели. И чтобы другие знали – народная полиция ГДР способна выполнять поставленные задачи.

– Я уже доложил в управление, – сказал Грибник. – Мюллер сказал, что представит Вебера, Шульца и всех бойцов к награде. Погибших – посмертно.

– Полагаю, что будет правильно, если мы их представим и к советским наградам. Я попрошу товарища Маландина составить представления. Главное, что у молодой социалистической немецкой республики растут кадры.

Фултон, Вестминстер-колледж, штат Миссури. 19 января 1942 года.

Зал был заполнен до отказа. Журналисты, политики, профессора, студенты – все они пришли послушать человека, который после поражения в дипломатическом противостоянии с СССР и отставки не утратил своего красноречия.

На сцене, за кафедрой, стоял сам Уинстон Черчилль – грузный, в синем костюме, с сигарой в руке. Неподалеку, в первом ряду, сидел член Сената Трумэн, который сопровождал британского гостя в поездке по Миссури.

Это был не случайный визит. После отставки правительства, в результате поражения лейбористов во внеочередных парламентских выборов в январе 1942 года, Черчилль оказался не у дел. Он отправился в США, где его приняли с почестями.

Колледж в Фултоне пригласил бывшего премьер-министра выступить, и тот согласился, чтобы сказать миру то, что считал важным. Он начал говорить негромко, но его хриплый голос быстро набирал силу.

– Я счастлив, что прибыл сегодня в Вестминстерский колледж и что вы присвоили мне ученую степень. Название «Вестминстер» мне кое-что говорит. Кажется, что я его где-то слышал. Ведь именно в Вестминстере я получил львиную долю своего образования в области политики, диалектики, риторики, ну и еще кое в чем. В сущности, мы с вами получили образование в одних и тех же или схожих учебных заведениях.

Также честь, возможно почти уникальная, для частного лица – быть представленным академической аудитории сенатором штата Миссури. Обремененный множеством различных забот и обязанностей, которых он не жаждет, но от которых не бежит, господин Трумэн присутствует, чтобы почтить своим присутствием нашу сегодняшнюю встречу и подчеркнуть ее значение, дав мне возможность обратиться к этой родственной стране, моим соотечественникам по ту сторону океана, а может быть, еще и к некоторым другим странам.

Сенатор уже сказал вам о своем желании, которое, я уверен, совпадает с вашим, чтобы я в полной мере был волен дать вам мой честный и верный совет в эти беспокойные и смутные времена. Я, разумеется, воспользуюсь этой предоставленной мне свободой и чувствую себя тем более вправе сделать это, что какие бы то ни было личные амбиции, которые я мог иметь в мои молодые годы, давно удовлетворены сверх моих самых больших мечтаний.

Должен, однако, заявить со всей определенностью, что у меня нет ни официального поручения, ни статуса для такого рода выступления, и я говорю только от своего имени. Так что перед вами только то, что вы видите…

Попив воды, отставной премьер-министр продолжал распинаться, всячески восхваляя принимающую сторону, называя Соединенные Штаты самым могущественным государством в мире и так далее. Затем он перешел к запугиванию аудитории:

– Когда намерения злоумышленных людей либо агрессивные устремления мощных держав уничтожают во многих районах мира основы цивилизованного общества, простые люди сталкиваются с трудностями, с которыми они не могут справиться. Для них все искажено, поломано или вообще стерто в порошок.

Стоя здесь в этот тихий день, я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в реальной жизни с миллионами людей и что произойдет с ними, когда планету поразит голод. Никто не может просчитать то, что называют «неисчислимой суммой человеческих страданий». Наша главная задача и обязанность – оградить семьи простых людей от ужасов и несчастий еще одной войны.

В этом мы все согласны. Наши американские военные коллеги после того, как они определили «общую стратегическую концепцию» и просчитали все наличные ресурсы, всегда переходят к следующему этапу – поискам средств ее реализации.В этом вопросе также имеется общепринятое согласие. Уже образована всемирная организация с основополагающей целью предотвратить войну. ООН, преемница Лиги Наций с решающим добавлением к ней США и всем, что это означает, уже начала свою работу. Мы обязаны обеспечить успех этой деятельности, чтобы она была реальной, а не фиктивной, чтобы эта организация представляла из себя силу, способную действовать, а не просто сотрясать воздух, и чтобы она стала подлинным Храмом Мира, в котором можно будет развесить боевые щиты многих стран, а не просто рубкой мировой вавилонской башни…

Ну и как следует запугав своих слушателей, Уинстон Черчилль перешел к тому, чтобы дать им понять, кто главный враг демократии и всяческих свобод в мире, подобно римскому императору Августу, метнув копье во вчерашнего союзника:

– От Киля на Северном море до Триеста на Адриатике, – произнес он, и его голос зазвучал тверже, – железный занавес опустился на континент. За этой линией находятся все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София – все эти знаменитые города и население вокруг них находятся в советской сфере влияния…

Далее он заговорил о необходимости сохранения военного потенциала, о важности единства Запада, о том, что только сила может остановить новые агрессии. Он призывал создать союз англоязычных народов, который сможет противостоять советской угрозе.

– Мы не должны уступать ни пяди земли, которую мы освободили, – сказал он.

После речи зал аплодировал стоя. Газеты на следующий день напечатали его высказывания на первых полосах. В Советском Союзе речь была воспринята как объявление холодной войны.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 21 января 1942 года.

Я сидел за столом, просматривая сводки, когда дверь открылась, и вошел Трофимов. Он держал в руках несколько листков бумаги – телеграфные ленты, переданные через шифровальный отдел.

– Товарищ маршал, срочная депеша из Москвы. Только что получен и переведен текст выступления Черчилля.

– Где это он выступал? – спросил я.

– Написано, что в американском городе Фултоне, товарищ маршал. Лекцию читал перед студентами. В прямом эфире.

Я взял листы. Текст был длинным, но я сразу нашел главное. Черчилль говорил о «железном занавесе», который опустился на Европу. Он говорил о том, что советская власть распространяется на Восточную Европу и что Запад должен объединиться против этой угрозы.

Бумаги с переводом были отпечатаны на машинке, кое-где имелись правки от руки. Я дочитал до места, где Черчилль призывал к созданию «братского союза англоязычных народов» и говорил о необходимости противостоять «советской экспансии».

Там было еще про «пятые колонны», про «неограниченную власть политической полиции» и про то, что русские «ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего не уважают меньше, чем слабость».

Я отложил бумаги и вызвал начальника штаба и начальника особого оперативного отдела. Протянул им депешу. Они ознакомились с ней по очереди, передавая друг другу листы. Наконец, вернули перевод мне.

– Что скажете, товарищи? – спросил я.

– Я скажу, что Черчилль забыл, кто разгромил Германию, – первым откликнулся Маландин. – Забыл, кто стоял у стен Берлина, когда его армии еще сидели на островах и переводили дух после Дюнкерка. Он хочет новой войны? Пусть знает, что мы готовы.

– В любом случае, нам следует насторожиться, – кратко высказался Грибник.

Я подошел к карте. От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике лежали наши союзники. Не оккупированные, не захваченные, а освобожденные. И это была не «советская сфера», это был пояс безопасности, за который мы заплатили кровью.

– Черчилль не у дел, – сказал я. – Он проиграл выборы, и теперь он ездит по Америке и пытается натравить Штаты на нас. Мое мнение таково. Речь Черчилля – это призыв к новой войне. Он называет себя «товарищем по оружию», а сам говорит о «тирании» и «экспансии». Это не просто слова. Это программа эскалации. И нам нужно быть готовыми к тому, что Запад начнет действовать. Железный занавес опустился, как он говорит, но это не мы его опустили. Если уж на то пошло, мы его подняли – чтобы защитить себя от тех, кто снова хочет нас уничтожить. Пусть Черчилль говорит что хочет. Дела говорят громче слов. А у нас есть дела.

– Кстати, о делах, – сказал вдруг начальник особого оперативного отдела. – Я как раз собирался вам доложить о Канарисе, товарищ маршал.

– Что еще затеял этот Старый Лис?