Текст книги ""Фантастика 2026-171". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Василий Панфилов,Александр Лиманский,Игорь Минаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 343 страниц)

Глава 3

Кто? Кто это с ним сделал?

Но профессионализм, вбитый двадцатью годами практики в самых кровавых операционных, взял верх. Эмоции – потом. Все – потом. Сейчас – работа. Сначала спасти. Потом – разбираться.

Я склонился над Ашотом, и мир сузился до размеров этой каталки.

Все лишнее – шум приемного покоя, испуганные лица персонала, мои собственные эмоции – отступило на задний план. Остался только пациент. И время, которое утекало, как кровь из раны.

Быстрый, отточенный годами практики неврологический осмотр. Первое, главное – зрачки. Я достал из кармана маленький диагностический фонарик, приподнял веко сначала левого глаза, потом правого. Луч света ударил в неподвижную, расширенную черноту.

– Черт! – вырвалось у меня сдавленным шепотом. – Давление? Пульс? – бросил я медсестре, не отрывая взгляда.

– Девяносто на шестьдесят. Пульс сто двадцать, слабый.

Анизокория. Левый зрачок широкий, как пятирублевая монета, и абсолютно не реагирует на свет. Правый – сужен до точки. Классика. Признак дислокации, вклинения ствола мозга. Кровь давит на глазодвигательный нерв, парализуя его.

– Что там, двуногий⁈ Что ты увидел⁈ – встревоженно запищал Фырк, прыгая у меня на плече.

– Гематома. Массивная. Кровь давит на мозг, смещая его, – я приложил ладонь ко лбу Ашота, активируя Сонар.

Внутренняя картина подтвердила худшие опасения. Я видел это так же четко, как на МРТ – огромное, серповидное скопление крови, сдавливающее левое полушарие, смещающее срединные структуры мозга на сантиметр вправо.

– Мне нужна полная картина, – мысленно скомандовал я. – Фырк, ревизия, немедленно! Исключи разрыв селезенки, печени. Проверь почки на ушибы. И посчитай все сломанные ребра. Быстро!

Бурундук мгновенно исчез. Секунды тянулись, как часы. Я продолжал мониторить состояние Ашота.

– Плохо дело, двуногий… очень плохо, – раздался в голове взволнованный голос Фырка. Он говорил быстро, захлебываясь деталями, как будто читал страшный отчет. – Мозг… он как будто сдавлен тисками! Я вижу огромный темный сгусток между мозгом и его внешней оболочкой. Он расплющивает левое полушарие и сдвигает всю конструкцию влево! Я вижу, как ствол мозга буквально вклинивается в отверстие черепа!.

– Это острая субдуральная гематома со сдавлением и дислокацией ствола! – крикнул я медсестре, которая испуганно смотрела на меня. – Он умирает! В операционную, нейрохирургическую, срочно! Каждая секунда на счету!

Медсестра бросилась к телефону, вызывая операционную.

Я продолжал мониторить состояние Ашота.

Его дыхание стало прерывистым – несколько глубоких, судорожных вдохов, а затем – пауза, затишье. Дыхание Чейна-Стокса. Пульс, до этого частый, начал парадоксально замедляться.

Брадикардия. Мозг задыхался.

Классическая триада Кушинга. Высокое внутричерепное давление, нерегулярное дыхание, брадикардия. Еще немного, и наступит декомпенсация. Остановка дыхания. Смерть ствола. Конец.

– Три сломанных ребра справа, еще два слева, – торопливо докладывал Фырк. – Ушиб правой почки с небольшой гематомой. Селезенка вроде цела! Сотрясение мозга тяжелой степени!

– Его профессионально избивали, – пробормотал я, быстро ставя в вену на руке Ашота толстый периферический катетер. – Удары наносились методично, с расчетом на максимальный ущерб.

Я подключил капельницу, пустив раствор на полной скорости, чтобы хоть как-то поддержать падающее давление.

– Медсестра! – позвал я.

– Операционная не готова! – крикнула она от телефона. – Там экстренный аппендицит, будут свободны только через полчаса!

– У нас нет получаса! У нас есть от силы десять минут! – я повернулся к ней. – Тогда срочно в реанимацию! Вызывайте дежурного анестезиолога, готовьте интубационный набор и аппарат ИВЛ! И если вы еще не вызвали полицию – сделайте это немедленно. Это криминальная травма.

Пока санитары готовили каталку для транспортировки в реанимацию, мой мозг, освобожденный от необходимости ставить диагноз, лихорадочно пытался понять, что, черт возьми, произошло.

Ашот – мирный, добродушный торговец шаурмой.

Вечно улыбающийся, окруженный своей многочисленной семьей. У кого с ним могли быть такие конфликты, которые заканчиваются проломленным черепом? Конкуренты? Бред. За место у остановки так не бьют. Это не просто драка, это покушение на убийство.

Может, это связано с той квартирой? Я вспомнил, как помог ему снять жилье для родственников, приехавших из Армении. Но там же все прошло гладко. Хозяин получил свои деньги вперед, армяне тихо заселились…

– А может, кто-то из соседей просто недоволен армянами в доме? – предположил у меня в голове Фырк. – Знаешь, как у вас, двуногих, это бывает… не любят приезжих.

Мысль была неприятной, грязной, но, к сожалению, вполне возможной.

Медсестра, которая бегала к телефону, вернулась. По ее бледному, почти серому лицу я понял – новости плохие.

– Илья Григорьевич, все операционные заняты! Шаповалов и Некрасов на плановых. Нейрохирург, магистр Филатов, оперирует опухоль головного мозга, он освободится в лучшем случае часа через три-четыре. Из свободных хирургов в больнице сейчас только… только Целитель Крылов из Владимира.

– Вот дерьмо! – выругался у меня в голове Фырк. – Крылов? Да он же позер! Он скальпель от десертной ложки не отличит!

Три часа.

Ашоту, судя по динамике, не прожить и тридцати минут. А Крылов… Целитель третьего класса, специализация – плановая абдоминальная хирургия.

Трепанацию черепа он, в лучшем случае, видел на картинке в учебнике. Поставить его сейчас оперировать мозг – это гарантированно убить пациента.

– Зовите Крылова, – приказал я ровным, лишенным эмоций голосом. – И готовьте операционную. Быстро!

План был рискованным. Но другого не было. Мне нужен был не хирург. Мне нужен был его ранг. А головой и руками в этой операционной буду я.

В предоперационной царила лихорадочная суета.

Ашота уже переложили на операционный стол.

На большом светящемся негатоскопе на стене висели снимки экспресс-КТ – гематома выглядела как огромное, зловещее черное пятно, сдавливающее и смещающее левое полушарие мозга.

Виктор Крылов вошел, уже переодетый в стерильный хирургический костюм. Он бросил один взгляд на снимки и побледнел так, что его лицо стало неотличимо от белой маски.

– Я… я не могу это делать, – его всегда уверенный, хорошо поставленный голос дрогнул и превратился в жалкий писк. – Это же… это сложнейшая нейрохирургическая операция! Я абдоминальный хирург! Я оперирую кишки, а не мозги!

Хоть на это у него хватило ума. Признать свою некомпетентность – это тоже поступок. Лучше честный трус, чем самоуверенный убийца, как Некрасов.

– Я не возьму на себя такую ответственность! – продолжал он, почти срываясь в истерику. – Я его убью на столе!

– Оперировать буду я, – спокойно сказал я, заканчивая мыть руки. – Операция пройдет успешно. Тебе нужно будет всего лишь меня прикрыть если будут вопросы.

Крылов уставился на меня, как на сумасшедшего.

– Что⁈ Ты⁈ – его голос сорвался на визг. – Да ты же всего лишь Подмастерье! Ты даже формально не имеешь права ассистировать на таких операциях, не то что оперировать! Это противозаконно!

Он сделал шаг вперед, загораживая мне проход в операционную.

– Я не допущу этого безумия! Я немедленно доложу в Гильдию!

– О, смотри-ка, храбрец нашелся! – съязвил у меня в голове Фырк. – Оперировать боится, а командовать – нет!

Я медленно вытер руки стерильным полотенцем и подошел к нему вплотную. Мой голос был тихим, почти шепотом, но в наступившей тишине он, казалось, звенел, как натянутая стальная струна.

– Крылов. Уйди с дороги. Сейчас же.

– Ты не имеешь права! Я не позволю! – упорствовал он.

– Послушай меня внимательно, – я понизил голос еще больше, так, что слышать мог только он. – Ты хочешь, чтобы этот человек умер здесь, в предоперационной, пока мы с тобой будем выяснять, кто и на что имеет право?. Если ты сейчас помешаешь мне, и Ашот умрет – я лично позабочусь, чтобы в каждом отчете, в каждом протоколе, в каждой докладной для Гильдии было написано о твоем преступном бездействии, которое привело к смерти пациента. Твоя блестящая карьера закончится здесь и сейчас. А теперь отойди.

Крылов смотрел мне в глаза несколько долгих, звенящих секунд. Я видел в его взгляде борьбу – страх перед ответственностью, страх перед Гильдией и животный страх перед той ледяной, абсолютной уверенностью, которая исходила от меня.

Он медленно, как в замедленной съемке, отступил на шаг в сторону.

Правильное решение.

Крылов отступил, и я, не теряя больше ни секунды, прошел в операционную. Время утекало, как кровь из артерии, каждая секунда приближала Ашота к точке невозврата.

Операционная медсестра, молоденькая девушка с испуганными, но решительными глазами, уже готовила инструменты на столике, понимая, что сейчас начнется битва за жизнь.

И тут со своего места у наркозного аппарата поднялся анестезиолог. Павел Семенович, пожилой, кряжистый мужчина с густыми седыми усами и строгим, въедливым взглядом. Я знал его как одного из самых опытных специалистов старой закалки в этой больнице.

– Стоп! – его голос прозвучал как удар молота по наковальне. – Что вы себе позволяете, молодой человек?

– Готовлюсь к экстренной трепанации черепа, – спокойно ответил я, пока сестра помогала мне облачиться в стерильный халат.

– Я не буду в этом участвовать! – Павел Семенович покраснел от возмущения, его усы гневно топорщились. – Вы хоть понимаете, что вы делаете⁈ Это же криминал чистой воды!

– О, еще один борец за правила! – прокомментировал у меня в голове Фырк. – Прямо эпидемия законопослушности в этой больнице!

– Павел Семенович, у пациента острая субдуральная гематома со сдавлением ствола мозга. Счет идет на минуты.

– Мне плевать, что у него! – старик с силой стукнул кулаком по металлическому столику. – Для проведения такой операции нужен сертифицированный нейрохирург рангом не ниже Мастера-целителя! А вы всего лишь подмастерье! Подмастерье, вы меня слышите⁈

Для него соблюсти формальности, защитить свою лицензию и задницу, было важнее, чем спасти жизнь человека, умирающего в двух метрах от него. Но он следовал протоколу и это разумно.

– Я не дам наркоз для этой самоубийственной авантюры! – продолжал бушевать анестезиолог. – Не собираюсь становиться соучастником убийства! Найдите другого дурака! А я умываю руки!

Он демонстративно скрестил руки на груди и отошел от наркозного аппарата, заняв позицию непреклонного наблюдателя.

– Вот тебе и клятва Гиппократа! – возмутился Фырк. – Бюрократ проклятый!

Я остановился, оценивая ситуацию.

Человек умирает. И даже если бы это был не Ашот, не мой друг, а совершенно незнакомый пациент – я бы все равно поступил точно так же.

У меня есть все необходимые компетенции. В прошлой жизни я провел десятки подобных операций еще во время своей ординатуры по нейрохирургии. Я знаю, что и как нужно делать.

Но без анестезиолога я был бессилен.

Убеждать этого старого, упертого уставника – терять драгоценные секунды. Нужен был кто-то другой. Кто-то, кому я доверяю абсолютно. И кто, в свою очередь, доверяет мне.

Я достал из кармана телефон, быстро нашел в контактах нужный номер.

– Артем? Срочно нужен! Третья реанимация! Экстренная ситуация, нужна твоя помощь!

– Уже бегу! – донеслось из трубки вместе с гулким топотом ног по коридору.

Через три минуты, показавшиеся вечностью, дверь распахнулась, и в операционную буквально влетел запыхавшийся Артем.

Его взгляд мгновенно просканировал сцену – Ашот на столе с уже выбритой и обработанной для трепанации головой, я в полном хирургическом облачении у инструментального столика, Крылов, бледный как смерть, в углу, и непреклонный Павел Семенович у стены.

– Что происходит? – Артем мгновенно оценил обстановку.

– Острая субдуральная гематома, – коротко, как в сводке, объяснил я. – Нейрохирург на сложной операции, освободится через три часа, не раньше. Крылов оперировать отказался – боится. Павел Семенович тоже отказывается давать наркоз.

– Потому что это незаконно! – гневно встрял старый анестезиолог. – Вы все с ума сошли!

Артем перевел взгляд с него на меня, и я увидел в его глазах явную опаску.

– Илья, ты уверен? Это же нейрохирургия! Это не аппендицит вырезать!

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Ты же меня знаешь.

В этих четырех словах было все.

Все наши спасенные вместе жизни. Он знал, что я не блефую. И никогда не играю с чужими жизнями.

– Давай, дружище! – мысленно подбадривал Фырк. – Не подведи!

Артем тяжело вздохнул, провел рукой по своим растрепанным волосам.

– Эх, опять ввязываться в авантюры вместе с тобой! – он устало покачал головой, но в глазах его уже загорелась знакомая мне решимость. – Ладно, поехали!

Он быстро подошел к наркозному аппарату, начал проверять настройки, выставлять дозировки.

– Я проведу анестезию. На свой страх и риск.

– Вы тоже спятили! – Павел Семенович был в шоке от такого открытого бунта. – Это же конец вашей карьеры! Трибунал Гильдии!

– Это спасение жизни, – отрезал Артем, даже не повернувшись в его сторону. – А вы, Павел Семенович, если боитесь, можете идти. Мы справимся без вас.

Старый анестезиолог еще несколько секунд смотрел на нас, как на безумцев, потом молча развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью.

– Вот это друг! – восхитился у меня в голове Фырк. – Готов рискнуть карьерой и свободой ради тебя! Это дорогого стоит!

Да. Таких людей нужно ценить.

Я быстро вымыл руки, погрузив их в чашу с магическим дезинфектором.

Холодное голубое свечение на мгновение окутало кисти, оставляя после себя ощущение абсолютной, почти звенящей стерильности. Операционная сестра помогла мне надеть стерильный халат и перчатки.

– Готовы? – спросил я у замершей бригады.

Артем, стоявший у изголовья, коротко и уверенно кивнул. Медсестры застыли в напряженном ожидании. Крылов прижался к стене у самого входа, наблюдая за происходящим со смесью ужаса и болезненного восхищения на лице.

– Начинается шоу! – прокомментировал у меня в голове Фырк. – Покажи этим провинциалам настоящую столичную нейрохирургию!

– Скальпель!

Первый разрез – быстрый и точный. Кожа головы обильно кровоснабжается, но мои руки двигались на опережение, и каждый потенциальный источник кровотечения был мгновенно взят под контроль специальными зажимами. Ни одной лишней капли.

– Распатор!

Аккуратно, но быстро я обеспечил доступ к кости черепа.

Теперь самое интересное.

Я взял в руки краниотом. Магически усиленная медицинская дрель. Обороты должны быть стабильнее, вибрация меньше. Неплохо.

– Включайте на среднюю мощность. Орошение!

Медсестра направила тонкую струю физраствора на место работы инструмента. Раздалось высокое, ровное жужжание, и краниотом коснулся кости, начав свою работу – не сверление, а скорее выпиливание аккуратного окна размером примерно шесть на восемь сантиметров, точно над проекцией гематомы.

– Аккуратнее, двуногий! – встревоженно предупредил Фырк. – Под этой твоей скорлупкой – мозг!

– Я в курсе, спасибо за ценное замечание.

Последний пропил. Я аккуратно, специальным элеватором, приподнял костный лоскут. Под ним показалась твердая мозговая оболочка. Она была напряжена, как барабан, и имела иссиня-черный, пугающий цвет от давления гигантской гематомы, распластавшейся под ней.

– Так, сейчас будет кульминация, – предупредил я бригаду. – Аспиратор наготове!

Я взял тонкий скальпель и сделал небольшой, точный надрез на напряженной оболочке…

Именно в этот момент дверь операционной с грохотом распахнулась так, что ударилась о стену.

– Разумовский! Что здесь, черт возьми, происходит⁈

Глава 4

Шаповалов.

Уже в маске и шапочке – видимо, бросил свою операцию, как только ему сообщили. Но кто?

Он окинул быстрым взглядом операционную: я со скальпелем над открытым черепом, мониторы с критическими показателями, бледный, как привидение, Крылов у стены. И похоже все понял.

– Халат! Перчатки! Живо! – рявкнул он на подбежавшую ассистентку.

– О, тяжелая артиллерия подоспела! – обрадовался у меня в голове Фырк. – Теперь точно справитесь!

Шаповалов, которого сестра на ходу облачала в стерильную одежду, быстро вымыл руки и встал напротив меня, с другой стороны операционного стола.

– Докладывай, что видишь, – его голос был абсолютно спокойным и деловым, без тени утренней язвительности. – И командуй. Я ассистирую.

Вот это поворот.

Шаповалов, заведующий отделением, Мастер-целитель, готов выполнять команды Подмастерья.

Значит, он в первую очередь – хирург, а потом уже – начальник.

– Субдуральная гематома, острый период, объем около ста миллилитров, – четко, как на докладе, сообщил я. – Выраженное сдавление левого полушария со смещением срединных структур. Сейчас вскрываю твердую мозговую оболочку и начинаю эвакуацию сгустков.

– Понял. Действуй.

Я расширил разрез.

Темная, густая венозная кровь, похожая на деготь, под давлением хлынула наружу.

– Аспиратор!

Я начал аккуратно, миллиметр за миллиметром, отсасывать сгустки, освобождая мозг.

Шаповалов умело, почти интуитивно, ассистировал – придерживал края раны, подавал влажные тупферы для остановки мелких капиллярных кровотечений. Мы работали молча, понимая друг друга без слов.

– Вижу источник, – сообщил я через несколько минут напряженной работы. – Разрыв одной из мостиковых вен. Сейчас буду коагулировать.

– Биполярный коагулятор наготове, – Шаповалов уже держал в руке нужный инструмент.

Несколько точных, выверенных движений – и кровоточащий сосуд был прижжен. Мозг, освобожденный от смертельного давления, начал медленно, плавно пульсировать в такт сердцу.

– Красота! – с неподдельным восхищением выдохнул Фырк. – Как по учебнику!

– Промываем, – скомандовал я. – Теплый физраствор, много.

Мы тщательно промыли субдуральное пространство, вымывая остатки свернувшейся крови. Убедились, что гемостаз полный, и ни один, даже самый мелкий сосуд, больше не кровит.

– Ставим дренаж? – спросил Шаповалов.

– Обязательно. Силиконовый, через отдельную контрапертуру.

Установили дренажную трубку для оттока возможного раневого отделяемого. Начали закрывать рану.

– Костный лоскут на место, – я взял в руки тонкие титановые пластины для фиксации. – Четыре точки крепления.

Шаповалов помогал идеально сопоставлять края кости, пока я быстро закручивал микровинты.

– Ушиваем оболочку?

– Герметично, непрерывным швом. Не хватало нам еще послеоперационной ликвореи.

Послойное ушивание заняло еще двадцать минут.

Апоневроз, подкожная клетчатка, кожа. На финал – аккуратный, почти невидимый косметический внутрикожный шов.

– Время окончания операции? – спросил я у Артема, снимая перчатки.

– Час тридцать семь минут от начала разреза.

– Неплохо, – кивнул Шаповалов, сбрасывая свой халат в контейнер. – Для экстренной трепанации – очень быстро.

Операция была закончена.

Почти два часа напряженной, ювелирной работы, и Ашот получил свой шанс на жизнь.

Я стянул окровавленные перчатки и бросил их в желтый контейнер для биологических отходов. Руки слегка, почти незаметно, дрожали – адреналин еще не отпустил свою ледяную хватку.

Шаповалов рядом делал то же самое.

На его лице, изрезанном глубокими морщинами, читалась глубокая усталость, смешанная с чем-то еще.

С чем-то, чего я раньше в его взгляде не видел. Уважением? Почти благоговением?

Он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту, словно все еще прокручивая в голове то, что только что произошло в операционной. Он видел невозможное. И теперь пытался уложить это в свою привычную картину мира.

– Ну что, герой-нейрохирург? – Фырк спрыгнул с полки, где все это время прятался, и уютно устроился у меня на плече. – Доволен собой?

– Доволен, что Ашот будет жить, – мысленно ответил я.

Мы направились к выходу.

У стены, в той же позе, что и два часа назад, все еще стоял Крылов – бледный, с остекленевшим взглядом. Он увидел нас, открыл рот, словно хотел что-то сказать – извиниться? оправдаться? – но я прошел мимо него, даже не повернув головы, словно тот был просто предметом интерьера.

Шаповалов последовал моему примеру. Пустое место. Трус, который был готов пожертвовать чужой жизнью из-за страха за свою шкуру и карьеру. В моем мире таким не было места в медицине.

– О, как жестоко! – прокомментировал у меня в голове Фырк. – Игнорирование – худшее наказание для такого самовлюбленного карьериста!

Уже у самой двери, ведущей из предоперационной, Шаповалов вдруг остановился и положил мне на плечо свою тяжелую руку. Он ничего не сказал, просто коротко, по-мужски, сжал плечо и вышел.

Я усмехнулся, качнул головой и пошел за ним. Это было признание.

С одной стороны, Крылов своим отказом просто прикрывал собственный зад, не желая брать на себя ответственность. Просто инстинкт самосохранения.

Но, с другой стороны, он не стал мешать, не поднял скандал, что уже было неплохо. Главное – операция прошла успешно, и Ашот будет жить.

Однако теперь Крылов стал невольным свидетелем того, как я, Подмастерье, самостоятельно провел сложнейшую операцию, на которой имел право только ассистировать. Идеальный компромат для его отчета в Гильдию.

Впрочем, я знал, на что иду. Я оценивал все риски с самого начала. Даже если бы Шаповалов не появился, у меня был готов план «Б».

Но раз уж Шаповалов был здесь и, по сути, взял на себя роль моего прикрытия, можно было действовать по более простому сценарию. Хотя он был ничуть не легче.

Осталось только дождаться неизбежного вызова на ковер к Кобрук.

Ординаторская встретила нас гулкой, непривычной тишиной. В это время дня здесь обычно кипела жизнь, но сейчас все были на обходах или в операционных.

Шаповалов молча подошел к кулеру, налил два полных стакана ледяной воды. Один протянул мне. Мы пили молча. Адреналин отступил, и теперь организму требовалась простая вода, чтобы восстановить баланс.

Сейчас начнется. Не похвала. Не благодарность. А разбор полетов. Самая неприятная часть.

– Илья, – наконец заговорил Шаповалов, и его голос был хриплым и усталым. – О чем ты думал?

Я медленно поставил пустой стакан на стол.

– Думал о том, что человек умирает, а я могу его спасти. Ни о чем другом.

– Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? – он устало покачал головой, глядя на меня. – Да, ты спас ему жизнь, я это видел своими глазами. Ты провел блестящую, черт возьми, операцию, какой я не видел за последние лет десять. Но все это – лирика. А есть сухие факты.

Он сделал паузу, подбирая слова.

– По бумагам, которые сейчас лягут на стол Кобрук, а потом, возможно, и трибуналу Гильдии, ты, Подмастерье, не имеющий соответствующей квалификации, самовольно провел сложнейшую нейрохирургическую операцию высшей категории сложности.

– Я осознавал риски, – ровным тоном ответил я. – Все будет в порядке.

– Риски? – он криво усмехнулся. – Ты не осознаешь последствий. Это не выговор и не отстранение. Это подсудное дело, Илья. Тебя не просто уволят. Тебя из Гильдии вышвырнут с волчьим билетом до конца жизни. Без права когда-либо снова практиковать.

– Вот те раз! – ошарашенно присвистнул у меня в голове Фырк. – А я думал, тебе сейчас медаль дадут!

– Кто именно доложил Кобрук? – спросил я, переходя к сути. – Крылов?

– Вот в том-то и дело, что нет! – Шаповалов с силой стукнул кулаком по столу, отчего стаканы подпрыгнули. – В этом и вся паршивость ситуации! Ко мне в операционную, прямо во время плановой грыжи, ворвалась она сама! Красная как рак! Орала так, что у меня ассистенты чуть в обморок не попадали!

Вот дерьмо. Значит, информация поступила к ней по самому прямому и официальному каналу.

– От кого?

– От того самого анестезиолога, Павла Семеновича. Старый уставник. Как только ты его выставил, он побежал жаловаться не мне, не Киселеву, а напрямую к ней! Она уже была в курсе всего, когда я сломя голову бежал к тебе в операционную!

– Вот же ж старый прихвостень! – возмутился Фырк. – Прямо к главврачу побежал! Вот крыса старая!

– То есть ситуация чуть хуже, чем я думал, – подытожил я.

– Именно!…Стоп! Что? Чуть хуже? – Шаповалов замер и уставился на меня, как на сумасшедшего. – Разумовский, ты меня вообще слышишь? Она в ярости! Нас обоих сейчас под трибунал отдадут! А ты говоришь «чуть хуже»? Почему ты такой… спокойный?

Я поставил стакан на стол.

– Потому что я все это предвидел, Игорь Степанович. Я знал о последствиях с той самой секунды, как взял в руки скальпель. И тот факт, что Кобрук в курсе – это даже хорошо.

– Хорошо⁈ – он, кажется, потерял дар речи.

– Да. Потому что теперь это не просто мое нарушение, которое можно замять, списав на меня всю вину. Теперь это проблема всей больницы. Ее проблема. А значит, она будет вынуждена не наказывать, а искать решение. Подождите. Осталось только дождаться, когда она вызовет нас к себе, и мы все вместе будем решать эту проблему.

Словно в подтверждение моих слов, на столе зазвонил селектор внутренней связи. Шаповалов нажал на кнопку.

– Да, Кристина? – он слушал, и его лицо становилось все мрачнее. – Понял. Уже идем.

Он положил трубку и посмотрел на меня уже совершенно по-другому.

– Она вызывает. Срочно. Тебя, меня и Киселева. К себе.

Я спокойно кивнул. План уже был готов. Главное – правильно его подать. Не как оправдание, а как единственно верное решение в сложившихся обстоятельствах.

Кабинет главврача встретил нас густой, напряженной тишиной.

За массивным дубовым столом восседала Анна Витальевна Кобрук. Она действительно была красной от сдерживаемого гнева, но уже полностью взяла себя в руки.

Рядом, в глубоком кресле для посетителей, сидел Игнат Семенович Киселев, заведующий всей хирургией. Лицо у него было мрачнее грозовой тучи.

– Садитесь, – коротко бросила Кобрук, даже не подняв головы от бумаг.

Мы сели.

Лицо Киселева было лицо было мрачнее грозовой тучи. Он сверлил меня взглядом, в котором читалось откровенное осуждение – для него я был ходячей проблемой, нарушителем всех писаных и неписаных законов.

Шаповалов, севший рядом со мной, перехватил его взгляд и едва заметно, одними глазами, покачал головой, словно говоря: «Успокойся, Игнат. Не кипятись. Дай ему сказать».

Я же сидел абсолютно спокойно, держа спину прямо. Я пришел сюда не оправдываться, а решать проблему.

– Итак, господа, – начала она, и в ее голосе звенела холодная сталь. – Подмастерье Разумовский, – она сделала паузу, впервые поднимая на меня свой тяжелый взгляд, – сколько еще раз мы будем собираться по вашему поводу?

– Столько, сколько потребуется, чтобы спасать пациентов, Анна Витальевна, – спокойно ответил я.

На ее губах мелькнула тень почти незаметной, ледяной усмешки. Мой ответ ей явно понравился. Она повернулась к ошарашенным Киселеву и Шаповалову.

– Господа, давайте начистоту. Меня сейчас меньше всего волнует, что Разумовский формально нарушил какой-то там параграф устава. Меня волнует то, что свидетелем этого «нарушения» был владимирский шпион. Наша задача сейчас – не наказать своего лучшего диагноста, а придумать, как защитить наш самый ценный актив от Гильдии.

Киселев и Шаповалов переглянулись в полном недоумении. Да даже для меня такое заявление стало неожиданностью.

– Анна Витальевна, но… устав… трибунал! – пролепетал Киселев, для которого такой поворот был крушением всей вселенной.

– Постойте… – Шаповалов с недоумением посмотрел на нее. – А зачем вы тогда на меня в операционной орали так, что я чуть грыжу не проткнул?

– Потому что я знала, что только так ты, Игорь, бросишь все и побежишь туда сломя голову, – холодно пояснила Кобрук. – Это был самый быстрый и эффективный способ отправить подмогу. Адреналин – лучший стимулятор.

Я смотрел на нее и впервые за все время нашего знакомства увидел не просто жесткого администратора.

Передо мной сидел гроссмейстер, который просчитывает партию на десять ходов вперед. Она не паниковала, когда ей донес старый анестезиолог. Она не пыталась остановить меня. Она мгновенно оценила ситуацию, поняла, что я – единственный, кто может спасти пациента, и сделала самый сильный, хотя и не совсем очевидный ход.

Кобрук использовала гнев Шаповалова как инструмент чтобы направить его туда, где он был нужнее всего. Не тушила пожар, а управляла им. Да, она действительно была большим молодцом.

– Ничего себе! – ошарашенно присвистнул у меня в голове Фырк. – А я думал, она просто истеричка! А она, оказывается, воротила! Я аж зауважал!

– Крылов уже наверняка строчит подробный отчет магистру Журавлеву, – продолжила Кобрук. – Они используют этот инцидент, чтобы ударить по нам. По мне, как по главврачу, который допустил хаос. По репутации нашей больницы. И, в конечном итоге, по тебе, Разумовский. Я не собираюсь отдавать им свой лучший кадр. Ты нужен здесь, в Муроме. И я найду способ тебя защитить.

Так вот оно что.

Я слушал ее и не испытывал ни благодарности, ни облегчения. Только холодное, ясное понимание. Она защищает не меня, Илью Разумовского.

Она защищает свой самый ценный и эффективный хирургический актив. Свой инструмент, который спасает безнадежных пациентов и поднимает престиж ее больницы.

Ее мотивы были не сентиментальными, а чисто управленческими. Прагматично. Цинично. И, в данных обстоятельствах, абсолютно правильно. Она – хороший руководитель, а хороший руководитель всегда защищает свои лучшие ресурсы.

– Итак, господа. Ваши предложения? Как мы будем защищаться от владимирских гиен? – внимательно обвела она нас взглядом.

Киселев нервно откашлялся.

– Можно… можно написать подробные объяснительные…

– Слабо, Игнат Семенович, – она поморщилась.

– Можно попытаться надавить на анестезиолога Павла Семенович… – начал Шаповалов.

– Еще слабее.

Она устало посмотрела на них, потом снова на меня.

– Разумовский? У вас, я смотрю, на все есть свой, нестандартный план. Что скажете?

Я сидел молча, слушая их слабые, заведомо провальные предложения. Они мыслили как подчиненные, пытающиеся оправдаться. Киселев – зарыться в бумажки. Шаповалов – найти крайнего. Они не видели, что лучшая защита – это нападение. Настало время вступить в игру.

– Анна Витальевна, – заговорил я спокойным, ровным голосом. – Позвольте?

Все трое повернулись ко мне. Кобрук коротко кивнула.

– Проблема не в том, что была проведена незаконная операция. Проблема в том, что вы неверно интерпретируете роли участников этого события.

– О, наш стратег заговорил! – оживился у меня в голове Фырк.

– Продолжайте, Разумовский, – Кобрук подалась вперед, и в ее глазах вспыхнул интерес.

И я начал говорить.

Спокойно, методично, почти как на лекции, я, шаг за шагом, разбирал произошедшее. Я не оправдывался и не искал виновных.

Просто раскладывал перед ними факты, но под совершенно другим углом. Говорил о субординации, об ответственности старшего по рангу, о правах и полномочиях в экстренной ситуации, об уставе Гильдии, который, как оказалось, я знал лучше, чем они.