Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

Соавторы: Марина Дяченко,Тим Строгов,Гизум Герко,Андрей Бурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 352 страниц)

Глава двенадцатая

…Праздник.

Всепоглощающий праздник; иголки-огни, стекающиеся ей навстречу, тысяча ее глаз, ночь с глазами, небо с глазами, ее свобода, напряженная и хищная, будто тетива.

Поступь. Шаги, от которых вздрагивает земля; красное, темно-красное, огненно-кровавое, шаги, шаги, они идут сюда, и они все – ее…

Прорыв белой ткани. Нежность; детские руки, тянущиеся к ней сквозь черные лохмотья ночи. Нежность, но без боли, потому что они ее навек, вздрагивает земля, медленный танец, тяжелый танец на барабане, в который превратилось небо, величественный марш, они все идут сюда, летят и ползут, они соберутся вместе и наконец-то обретут цель, они станут ею, вот ближе, ближе…

Они все – она.

х х х

…Ивга очнулась посреди большой и темной дороги, вероятно, шоссе, ей не нужен свет, ее волосы огненным шаром стоят вокруг ее головы, она абсолютно свободна, одна посреди мира, вбирающая мир в себя, замещающая мир собой. Ночь, неожиданно теплая, неподвижная в зените и подрагивающая у горизонта, шелестящая сотнями крыльев, полет, падение, полет…

Ивга засмеялась.

Ее дети спешили на ее зов. Разрывая цепи и сметая запрещающие знаки, пробивая бетонные плиты, ее дети даже после смерти поспешат на зов…

Она потерла запястья, на которых остались кровоточащие браслеты – печать колодок. Где-то там, в обрывках воспоминаний, остались протыкающий небо Дворец, оковы, лишающие воли, и человек в тяжелой инквизиторской броне…

Клавдий.

Это имя на мгновение разорвало гармонию, и ночь потеряла очертания, и в ее волосах, стоящих дыбом, сухо треснул синий электрический разряд.

Клавдий…

Мир вокруг нее гремел, как оркестр. Мир пел и источал запахи. Она не изменилась, но мир…

Она засмеялась снова. Ритм величественного шествия, пронизывающий ночь и пронизывающий Ивгу – всепобеждающий ритм воцарился снова.

Она опустилась на дорогу. Легла, прижимаясь ухом к земле.

И услышала их шаги.

Ее дети идут. Осталось недолго.

х х х

Собственно, телефон и должен звонить. Правда, сеть не работает вот уже много дней – и все же никакой мистики нет в звенящем телефоне, ведь шнур его не выдернут из розетки, у него вообще нет шнура, только забавная антенна с шариком на конце…

Ничего удивительного. Особенно в сравнении с непонятным фактом, что Клавдий Старж до сих пор жив. Жив, жив и дееспособен – после встречи лицом к лицу с…

Подвалы Дворца перестали существовать. Подвалы завалены – вот почему так странно накренился пол в его кабинете; из подвалов сбежали все находившиеся там ведьмы, земля вздыбилась, Великий Инквизитор выбрался в последнее мгновение – а ведь существо, находившееся с ним рядом, легко могло раздавить его, размазать, будто мокрицу…

Он перевел дыхание и сильно потер переносицу.

Телефон звонил.

Клавдий обвел глазами стены кабинета, расписанные защитными и поддерживающими знаками. Покосился на дверь приемной, за которой дремал инквизитор Глюр, по-прежнему верный виженскому Дворцу. Отошел от окна, за которым черными колоннами стояли поднимающиеся к небу дымы; подобрал со стола трубку. Поднес к уху.

– Вижна? Вижна?!

– Вижна, – отозвался Клавдий механически.

– Минуточку…

Пауза. Другой голос, еще более громкий:

– Вижна?

– Вижна, – сказал Клавдий уже с некоторым оттенком раздражения.

– Старж?!

Тогда он узнал кричащий в ухо голос. Странно, Фома из Альтицы никогда не имел привычки вопить. Он мог патетически возвысить голос, и только тогда, когда этого требовали законы красноречия…

– А… Привет, узурпатор.

– Старж, мы говорим через спутник… Мы еле нащупали… канал… вы живы, как хорошо…

– Кому хорошо? – поинтересовался Клавдий желчно.

Фома не заметил его иронии.

– Страж, герцог погиб вчера… машина… взорвалась.

– Жаль, – сказал Клавдий после паузы. – Мне очень жаль, Фома. Преемник?..

– Нету преемника, ничего больше нету… Мы хотим вас вытащить. Пока… осталось… топливо для вертолетов…

– Армия? Кто командует армией?

– Не знаю! Ничего не знаю!..

Клавдий достал из внутреннего кармана плоскую черную коробочку – рука дрогнула. Поднес к глазам; в уголке экрана по-прежнему пульсировал перечеркнутый квадрат.

Пульт дееспособен. А значит, дееспособна и ракетная шахта.

– Старж, Старж!.. Великий исход ведьм… все пришло в движение, матка… мы засекли… с воздуха… граница округа Ридна, дачный поселок… В Вижне больше нельзя находиться, мы пришлем за вами вертолет…

– Присылайте, – сказал Клавдий глухо. – Здесь Глюр и ребята из его отдела. Присылайте…

– Держитесь, Старж!..

Последние слова были похожи скорее на панический вопль, нежели на попытку подбодрить.

Клавдий положил трубку поверх раскрытой книги. Поверх дневника Атрика Оля – «матерь-ведьма затаилась так близко, что я не могу спать, чуя ее дух»…

Только теперь Клавдию понятно, что именно старик имел в виду. Дух. Тяжелый дух. Вроде как запах. В юности ему случилось побывать в маленьком городишке неподалеку от большой бойни; вся жизнь города была зависима от направления ветра. Жители были более привычны – Клавдий съеживался, стоило только ветру подуть оттуда…

Матку легко найти по духу. Так же просто, как человеку с хорошим обонянием просто отыскать бойню.

«Клавдий, не верьте, что в души ведьм… вселяется другое существо. Что они меняются… перестают быть собой… это неправда…»

Он усмехнулся. Нехорошей усмешкой. Кривой. Это ты, Ивга?! С тягостным духом, напоминающим о бойне?!

«Мир… не такой, каким вы его видите. Каким мы его… с вами… видели… Он другой. Я не могу объяснить…»

Другой. Пустой, полный дыма, смерти, ужаса… Как там писал Атрик Оль – люди бегут в леса, забиваются в норы, дичают…

«Мир не такой, каким вы его видите.»

А какой же, пес подери?!

«…Они приходят и плачут, спрашивая меня: почему великая сила, сотворившая мир, не явится к нам на помощь? Я отвечаю в ответ: а почему беспомощны мы сами? Почему сильны и свободны только сударыни мои ведьмы, даже если обратная сторона свободы их – зло?..»

Клавдий ударил по столешнице кулаком. Несильно, но расчетливо – так, чтобы содрать кожу с побелевших костяшек.

А почему, спрашивается, беспомощны мы сами?!

«Но вы же хотели?» – «Что?» – «Понять ведьм?» – «Теперь не хочу…»

Ты ли это, Клавдий Старж. Ты ли это, еще в лицее прозванный за глаза «железным крючком».

Ивга, ты не успела спросить, а почему же я пошел в Инквизицию. А я не успел объяснить тебе, что это было заведение, куда мне больше всего идти не хотелось, и это было время в моей жизни, когда я в наказание себе делал только то, что неприятно и больно…

Ничего не бывает просто так. Все имеет свой скрытый смысл. Вот, оказывается, для чего я пошел в Инквизицию…

Кровоточащими костяшками пальцев он легко коснулся прямоугольного предмета в своем внутреннем кармане.

Потом вышел в приемную. Прошел мимо спящего Глюра, через подземный ход выбрался на малую автостоянку и со вздохом облегчения опустился в кресло зеленого, как весенняя травка, чисто вымытого и свежезаправленного «графа».

Клавдий Старж никогда не гонял машину.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

х х х

А потом, повинуясь глухому ритму этой ночи, поднялась луна.

Ивга тоже повиновалась ритму. Это был единственный закон, которому она все еще повиновалась; ее тело, распластанное по всему миру, стремилось теперь собраться воедино – она подбиралась, как зверь перед прыжком. Ее руки, ее глаза стягивались со всех сторон света – не все успеют, но ведь мир вовсе не так велик. Еще раньше, разбуженные предчувствием, частички ее сползлись и сгруппировались – теперь осталось оживить это колоссальное аморфное тело, вложить в него душу; Ивга шла, сотрясаемая ритмом, гонимая ритмом, ее травы развевались у нее за плечами, ее луна ощущала дуновение ветра, ее дети смотрели на нее звездами в черных разрывах туч.

Неважно, где они встретятся. Таинство свершится в полночь, свершится там, где окажется к полуночи это существо со стоящими дыбом рыжими волосами. Под ногами которого судорожно вздрагивают сейчас все повидавшие дорожные камни. Все равно где – но они, спешащие исполниться сутью, интуитивно чуют центр всеобщего движения, точку, лежащую на ее пути, будто именно там врыт в землю ворот, наворачивающий на себя их невидимые нити, жилы, поводки, тянущие не за горло – за душу. О, как они боятся опоздать! О, как они спешат, сбивая в кровь ноги, завывая моторами, несясь по воздуху, всеми силами, всем, что у них есть, устремясь – к ней…

Еще не время. Еще слишком мягко содрогается ночь, пропускающая ее сквозь себя. Еще слишком высоко развеваются желтые флаги луны – напуганной, но смирившейся с неизбежным. Еще очень далеко, еще слишком глухо гудят барабаны…

Ивга вздрогнула.

Впереди, на ее дороге, на линии, с которой она никогда уже не сойдет, стояла посторонняя жизнь. Слепая. Злобная. Слишком слабая для того, чтобы вынудить ее сбиться с ритма.

– Стоять! Зона оцеплена, ни с места!

Ивга рассмеялась.

Ее смех коснулся нависших над дорогой крон, и они осыпались черно-белой листвой. Ее смех тронул тяжелый военный грузовик, перегородивший дорогу, медленно протащил его, оставляющего на бетоне черные полосы и запах горелой резины, развернул, опрокинул, бросил.

Взрыв случился уже сам собой. Брызнули в стороны вопящие темные фигурки; Ивга шла, глядя, как разворачивается пламя в траурной окантовке жирного дыма, как перетекает из лепестка в лепесток, живет и перерождается, поднимается к небу…

Она шествовала, едва касаясь подошвами земли. Огонь ложился ей под ноги, пульсирующий по краям, неподвижный в зените; она прошла сквозь рыжий костер, и пламя, от начала времен пожиравшее ее детей, не посмело коснуться ее стоящих дыбом огненных волос.

Она шла. Черный дым неслышно вплелся в ночь и сделался частью процессии.

Времени не было. Были тонкие мембраны секунд, которые она прорывала в строгом согласии с ритмом; спустя минуту – а может быть, час – впереди показался новый заслон, и ноздри ее дрогнули.

– Остановись, ведьма.

Она выскользнула из большого мира и воцарилась внутри собственного малого тела – ложного тела, потому что настоящее, распластанное по лицу земли, еще не собралось воедино.

– Остановись, ведьма… Ты не пройдешь.

Среди ночи поселились фальшивые непрошеные звезды – желто-зеленые, мигающие маячками службы «Чугайстер». В величественный ритм шествия вплелся другой, нервный, захлебывающийся ритм чужого танца. Убивающего танца.

– Стоять!

Она не сбавляла шага. И не смеялась больше, когда навстречу ей из темноты цепью шагнули люди в поддельных звериных шкурах, с серебром на шее и груди, с бешеным ритмом в глазах.

…Невидимые нити, захлестывающие жертв. Как пульсирующие шланги, забирающие жизнь. Как черные присоски, вытягивающие душу…

Белые глаза ручных фонариков. И на одном – желтый солнечный фильтр; Ивга невольно поморщилась.

– Ты… Ты?!

Ивга растянула губы. Так могло бы оскалиться небо за ее спиной – беззвучной, одинокой, бледной молнией.

Цепь дрогнула и распалась. Им достаточно было одного взгляда на ее лицо.

– Силы небесные…

– Назад! Назад, Пров!..

Он один не двигался. Оцепенел, нанизанный на иголку ее неподвижного взгляда.

– С дороги, Пров! Уйди с ее дороги!

Все громче, громче, громче ухал барабан. Рокотало небо, натянутое на деку. Та, что шагала сейчас по дороге, была в своем праве. Безраздельном и полном.

И, не сбиваясь с шага, она переступила через упавшего человека.

И спустя секунду – спустя тонкую мембрану, прорванную ее телом – забыла и больше никогда не вспомнила, и не задалась вопросом, остался ли он в живых.

х х х

Самым трудным оказалось выбраться из города, и он кружил в полной темноте, объезжая завалы, минуя развалины, кашляя от вездесущего дыма; дух, сравнимый лишь с запахом бойни, то удалялся, то приближался вновь – пока под колеса «графа» не легла наконец бетонная, прямая, почти свободная дорога, и тогда Клавдий Старж, никогда не гонявший машину, со спокойной совестью вдавил педаль в пол.

Впереди, чуть правее, полыхала ферма – свет от чудовищного костра упирался в небо, искры ложились на ветровое стекло, прижимались к нему с потоком ветра, вспыхивали в последний раз и оборачивались черными хлопьями копоти; далекое огненное чудовище стояло, опершись руками в бока, разметав по ветру неопрятную бороду, и провожало взглядом единственную осмысленную точку на всем протяжении трассы – несущегося в неведомое «графа». Клавдий неприятно оскалился.

Мира больше не существовало. Ничего, что он привык считать средой своего обитания, больше не существовало; привычное и незыблемое поднялось на дыбы, над человечеством висела опрокинутая воронка, медленно проворачивался черный смерч, и, захваченные его чудовищным притяжением, по воздуху летели законы и привязанности, устои и обычаи, живые коровы, обломки зданий, вырванные с корнем деревья, вырытые из могил гробы…

Клавдий давил и давил на педаль, а когда дальний свет фар выхватывал впереди препятствие – опрокинутую машину, брошенный беженцами скарб или распластавшееся на дороге тело – до хруста стискивал зубы и сливался с машиной, послушной, верной, безропотно готовой на любой маневр…

Потом он понял, что уклоняется от направления, и свернул с дороги. Путь ему освещала горящая бензоколонка, и горящий поселок, и догорающая в отдалении рощица; маневрируя между пожарищами, он вскоре выбрался на другую дорогу, грунтовую, развернулся на ней и снова вдавил в пол послушную педаль.

Машину трясло. Машина уже стонала; с некоторых пор Клавдию не давал покоя сверлящий взгляд, и он не сразу сообразил, что это смотрит, не мигая, низкая желтая луна.

Дорога сделалась совсем уж разбитой, и ему пришлось сбавить ход, чтобы не свернуть раньше времени шею. Из-под обломков какого-то деревянного строения вырвалась белая курица и, явно лишившись рассудка, кинулась на ветровое стекло машины, ударила по нему крыльями и клювом, не жалея разлетающихся перьев, с ненавистью глядя на окаменевшего за рулем человека…

У колодца сидел, запрокинув голову, мертвец. Смотрел студенистым, неподвижным взглядом; Клавдий отвернулся.

Через полчаса разбитая дорога вывела «граф» на осевое шоссе, бетонированное, Клавдий, кажется, даже помнил номер этой дороги; дух матери-ведьмы был здесь настолько ясным и определенным, что Клавдий счел возможным остановиться.

Карты ворохом лежали на соседнем сидении; он безошибочно выбрал единственную, военную, стандартную, бесстрастно размеченную квадратами. Развернул, включил свет; опять-таки безошибочно нашел в переплетении трасс тот крохотный перекресток, на котором тихо стоял сейчас запыленный «граф».

Низкая луна заглянула в карту через его плечо. Он еле удержался, чтобы не загородиться от нее ладонью.

Сосредоточился. Дух ведьмы, густой запах смерти проникал сквозь стекло и железо – но стратегическая карта умела противостоять самому сильному нажиму, она сама по себе была страшна, потому что имена человеческих поселений прочно соседствовали на ней с равнодушными знаками, символизирующими не просто смерть – неминуемое, мгновенное, полное и ничем не заслуженное разрушение…

Тупо глядя в карту, Великий Инквизитор Вижны молча помянул его сиятельство, покойного герцога.

И вытащил из внутреннего кармана пиджака маленькую прямоугольную коробочку с узким окошком.

Как сильно он ошибется? На полкилометра, на километр, на пять?

Заденет ли Вижну?

Кто там еще остался, в окрестностях точки, обозначенной бледным серым кружком, с аккуратной надписью курсивом «с. Подральцы»?

В углу окошка пульсировал значок. Пульт дееспособен. Где-то там, глубоко под землей, куда не достигает взгляд этой жуткой луны, где-то там сидит отупевший от недосыпа офицер в наушниках и ждет, ждет, ждет…

Возможно, он еще не знает, что его Командующий мертв. А и знал бы – это не имеет значения, машина войны не должна зависеть от единичной человеческой жизни…

Земля вздрогнула. Или плод воспаленного воображения?.. Нет, вздрогнула еще раз, и Дух Матки сделался на порядок сильнее. У Клавдия на мгновение захватило дыхание; рядом с этим существом все инквизиторы мира бессильны, даже сумей они объединиться, даже ухитрись он, сделавшись неким «батькой», втянуть их волю в себя…

Он засмеялся. Хрипло и глухо, но искренне. Почти без горечи.

Подральцы. Отчего он так уверен, что она в Подральцах? Ненужный вопрос – его обоняния всегда вполне хватало для того, чтобы отыскать в окрестностях бойню. Другое дело, что он никогда на бойню не стремился – что ж, теперь у него нет другого выхода…

Подральцы. Это место, где ее инициировали… Суки, они ее инициировали, выдернули в свой мир, который «не такой», а она, видите ли, осталась прежней, это мир виноват… Сволочи, мерзавки, зачем…

Он бездумно, механически измерил взглядом расстояние от Подральцев до серенького перекрестка, на котором стоит сейчас «граф». Километров пять. Как там говорил покойный герцог – «только сами постарайтесь держаться подальше»?

Собственно говоря, у него есть время. Он может оставить себе время, полчаса, например, машина еще вполне способна давать двести километров, и дорога хорошая, он успел бы уйти подальше, а там влезть в какую-нибудь щель…

Ему вдруг смертельно захотелось спать.

Он представил себе, как, пережив в щели отдаленный удар и сотрясение земли, выбирается потом из своего убежища. Стряхивает пепел…

– Холодно, – сказал он шепотом.

Картина повторилась снова, замедленно, в деталях: открывается железная дверца… Шелестят комья земли, принесенные ветром… Рассветное небо, мир, свободный от ведьм, от матери-ведьмы…

…Как все-таки Атрик Оль сумел справиться, у него ведь не было ядерных ракет в шахтах, как он ухитрился, как…

Клав, жалобно сказала Дюнка. Клав, у тебя болит… кажется, это сердце, Клав.

Мне скоро сорок пять, сказал он мрачно. Чему ты удивляешься, Дюн. Тем более, что оно болело и раньше.

Может быть, это обидно, но Инквизиция в нашем мире – не самая сильная сила, Клав, сказал господин герцог. Как-никак, со времен Атрика Оля прошло четыреста лет…

Да, это обидно. Он всегда считал себя сильнейшим из инквизиторов – да так оно и было. Он уступал кому-то в умении плести интриги, кому-то – в таланте администратора… Зато силой он не уступал никому, это понимали и Фома из Альтицы, и Танас из Ридны, и герцог это понимал тоже… Клавдий Старж мечтал сравняться в доблести со славным Атриком Олем – а вместо этого давит на кнопки, будто трусливый и бессердечный политик, и наносит удар чужими руками, и какой удар, грязный, подлый, бесчеловечный…

А все потому, что упустил свой шанс. Не зарезал рыжую девочку серебряным кинжалом. Не заточил ее в подземелье, позволил пойти своим путем, позволил инициироваться, все, что он сделает сейчас, есть исправление его же ошибки…

И, уже не колеблясь, он приложил большой палец к пластинке сенсора. Долгую секунду ничего не происходило, и волосы на его макушке готовы были подняться дыбом, когда, наконец, на прямоугольном экране мигнула скупая надпись: код…

Луна не понимала, что происходит. Луна таращилась все так же сумрачно и злобно. Луна испугается потом, после.

Он набрал код. Он получил допуск и, тщательно сверяясь с картой, ввел координаты села Подральцы.

А потом, сверяясь уже с циферблатом, ввел время, благоразумно оставив до предполагаемого удара длинный час. Шестьдесят минут.

А потом долго и тупо смотрел на мигающую красным надпись, сигнал о том, что приказ будет принят к исполнению после повторной идентификации через сенсор и нажатия красной кнопки.

Но красную кнопку нажимать не стал, а вместо этого аккуратно вложил коробочку во внутренний карман, завел машину и тихонько, очень медленно двинулся вперед – туда, откуда исходило дыхание Матки. В сторону села Подральцы.

х х х

В преддверии полуночи шествие достигло своего величественного пика. Небо, обернувшееся барабаном, гремело, и каждый торжественный удар оборачивался взмахом темно-красной лоснящейся ткани; на пути у Ивги обнаружилась низина, круглая выемка с мягкими травянистыми склонами, с жестким асфальтированным дном, с исполинским зданием в центре. На здании была темная стеклянная крыша, а неподалеку полыхал костер из сложенных, будто дрова, автомобилей. В страшном желтом свете метались, скользили по кругу, вертелись, будто увлекаемые водоворотом, свободные обезумевшие лошади.

Ритм замедлился; Ивга остановилась.

Глухое ржание. Сбивчивый топот копыт, еле слышный, отдаленный, летящие комья земли, отсвет пожарища; Ивга прикрыла глаза. Кони исполняли величавый танец. Парадный проход, развевающиеся гривы, мокрые спины, выкаченные глаза…

Ивга ступила вперед, позволяя воронке увлечь и себя тоже. Захватить, понести по спирали, к центру, к оси, к столбу смерча, вертящего ленты неугасающего костра. Играющего там, в вышине, среди звезд, забавляющегося ворохом железного лома и троицей легковых машин, избегших костра, снесенных с асфальтовой стоянки…

Кони кружились все медленнее, некоторые уже просто брели, понурив головы, опустив до земли светлые гривы; Ивга остро, почти болезненно ощутила, что ее новое тело уже здесь.

– Матерь! Заново рожденная мать!..

Море нежности. Море горящих глаз. Море прикосновений, то легких и еле заметных, то болезненно-сильных, но одинаково сладостных, горячих, искренних; праздник обретенного смысла.

Ивга содрогнулась.

Смерч, вовлекший ее в воронку, теперь покорился ей. Слился с ней, втянул ее в себя, встал у нее над головой, и, запрокинув лицо, она видела сквозь вертящуюся полую трубу – звезды…

Любовь исходила от нее, как исходит от летней речной поверхности утренний пар. Как исходит запах от разгоряченного человеческого тела. Как исходит свет от луны. Сама собой, естественно и просто, сама собой.

Она не различала их лиц. Они все одинаково принадлежали ей, ее дети и частички ее сущности, клетки ее нового тела, пальцы, волосы, глаза. Она с удивлением ощущала, как оживает; чувство было таким острым, что она не выдержала и позволила себе на минуту выскользнуть обратно, в оболочку рыжеволосой девушки, в глазах которой дважды отражался диск луны.

Она миновала распахнувшиеся перед ней стеклянные створки, ощутила на лице дуновение огромного кондиционера, усмехнулась и пожала плечом.

Темнота лопнула. Здание осветилось, целиком, до самого стеклянного купола, до самого дальнего закоулка, здание утонуло в веселом электрическом свете, самоуверенном свете вечного дня, понятия не имеющем о желтой луне, свечах и чадящих факелах. Очнулись и загудели, поползли вверх и вниз резиновые лестницы, взметнулись крылья вентиляторов, загорелись мелкие синеватые экраны, наставленные тут и там, и в ближайшем из них Ивга увидела маленькую-себя, с неподвижным белым лицом, горящими глазами и шаром огненных волос, среди которых нет-нет да и вспыхивала миниатюрная коленчатая молния.

Ивга засмеялась. Картинки накладывались; рыжеволосая девушка явилась непрошеной хозяйкой в покинутый людьми супермаркет. А она-настоящая, чье тело сейчас формируется в воронке посреди степи, в рамке из обезумевших лошадей – она явилась непрошеной хозяйкой в этот большой мир…

Хотя, как она теперь знает, не так-то он и велик.

Она шла среди прилавков и стеллажей, среди пестрого разнообразия тряпок и динамиков, кукол, кожи, хрома и никеля, фарфора, зеркал, ярких коробок и живых цветов; на двуспальной кровати, пахнущей льном и лаком, лежали, раскинувшись, вольготно сплетя страницы, бесстыдный порнографический журнал и прекрасно изданный анатомический атлас. На дне надувного детского бассейна стояла, соприкасаясь головами, пара темно-красных рыбок-меченосцев; Ивга шла, и вместе с ней двигался центр огромного круговорота, смерча, вращавшего лошадей по внешнему кругу воронки. Над ее головой стоял темный столб, вытягивающий вверх языки огненных прядей; время от времени смерч захватывал что придется, срывал со сверкающих полок, по спирали увлекал свою игрушку вверх, пробивая прозрачный свод, обрушивая на бегущие в панике эскалаторы мелкие стеклянные осколки и отблески света луны. Те, что были ее детьми, повиновались смерчу тоже – их неудержимо влекло к ней, тянуло, к центру, к черному столбу смерча, частью которого она теперь была; они двигались, как лошади на краю воронки – по кругу, по спирали, завороженные, ежесекундно приближающиеся к обретению смысла, к самому ценному в мире, к единственному, что имеет ценность – к матери…

Смерч играл множеством маленьких зеркал. Смерч осыпал супермаркет бликами – это дамские пудреницы бессильно открывали створки, будто жемчужницы, принуждаемые ножом, разевали рты, роняли белые кружочки пуховок, наполняли воздух мельчайшей пылью, взблескивали зеркалами…

Сверхценность, подумала Ивга, любуясь полетом ненужных, но таких красивых вещей. Сверхценность – та, что становится единственной…

Неожиданное слово вернуло ей некое подобие воспоминания; свет факела и руки человека, мужчины, руки с тонкими шнурочками вен, с нечитаемой сеткой судьбы на узких ладонях…

Смерч завернулся туже и вырвал воспоминание из ее головы. Вырвал и выбросил в одну из черных лучистых дыр в стеклянном потолке.

Она поднялась на круглый подиум, туда, где в одиночестве возвышалось исполинское кресло с высокой резной спинкой. Она шагала медленно и величаво, будто боясь уронить корону – короной ей был черный вращающийся столб.

– Заново рожденная мать!

Она вскинула руки.

Свет погас; луна смотрела сквозь разбитый стеклянный купол, и далеко, может быть, на другом конце света, ударил колокол.

– Заново рожденная мать!

– Ко мне, дети мои. Ко мне.

На самом деле она не произнесла ни звука – но смерч над ее головой стал раздуваться, из столба превращаясь в конус, а потом в шар; подхваченное неистовым вращением, сорвалось со своих мест все, что вот уже много лет верило в собственную незыблемость.

Все эти предметы, до сих пор считавшиеся ценными, все это месиво железа и ткани, стекла и пластмассы, все эти переплетения проводов и веревок взвились в воздух, увлекаемые издевательским хороводом; среди обломков летали, кувыркаясь и хохоча, ее дети – ей казалось, что она собственной рукой размешивает в воздухе это варево. Смерч рос и разрастался, срывал покрытие со стен, вырывал блоки, вертел обломки кирпичей – и наконец выдавил остатки стеклянного потолка и выплюнул все это в лицо луне, и луна на минуту померкла, затянутая черным слоем дыма и пыли.

Кресло, на подлокотник которого опиралась Ивга, не потеряло даже сухого розового лепестка, давным-давно опустившегося на сидение. Кресло не потеряло ни пылинки; Ивгина одежда не развевалась, ее нос ощущал свежий запах ночи, и сквозь оголившиеся ребра стен она видела лошадей – круговорот подхватывал их, проносил над землей и опускал снова, и они поднимались на ноги и продолжали движение, будто заведенные, боясь сбиться с ритма…

Над ее головой теперь не было летающего хлама. Дети ее, смеющиеся, с летящими по воле смерча волосами и платьями, протягивали к ней руки и ежесекундно приближались – долгой сладостной дорогой, по кругу, по спирали.

Тогда она уселась, вскинула голову, выпрямилась, не касаясь резной спинки прямой напряженной спиной. Закрыла глаза и ясно представила судьбу, ожидающую этот мир.

Прекраснейший из миров. Царство вечного движения, конус колоссального вихря, царствующий смерч…

И звезды.

Она счастливо засмеялась, и смех ее был подхвачен сотнями голосов.

х х х

Давление Той, что шествовала где-то впереди, забивало ему дыхание и парализовало силы. Времени до удара оставалось сорок минут, а приказ на пульт все еще не был подтвержден, и узкий экран темной коробочки все еще требовательно мигал красным. «Граф» катился по дороге медленно, со скоростью гуляющего велосипедиста; Великий Инквизитор Вижны стискивал зубы, методично инвентаризируя все свои не растраченные до времени силы.

Что ты, Клав, испуганно говорила Дюнка. Тебя не хватит, ты и минуты не продержишься…

Не продержусь, соглашался он сумрачно.

Что ты, Клав!.. Ведь Атрик Оль не тем силен, что его сожгли – а тем, что он остановил матку… Для того, чтобы остановить ее, тебе вовсе не требуется умирать так обидно и страшно…

Да, сказал он себе, изо всех сил ударяя ладонью по баранке. Да, да, да, да…

«Граф» вскричал противным сиплым голосом. И еще, и еще; сигнал его разлегся по округе, и если здесь остался еще кто-нибудь из живых людей – наверняка содрогнулся в уверенности, что конец света уже наступает…

Что с тобой, Клав, грустно спросила Дюнка.

Прости, Дюночка. Я не знаю.

Зачем тебе это, Клав?!

А зачем я днями и ночами сидел на могиле, спрятав лицо в увядающих венках. А зачем все…

Клав, ты хочешь… Ты, никогда не помышлявший о самоубийстве, ты, в ком самое сильное желание всегда было – выжить? И бессмысленно умереть, Клав, потому что развязка этой трагедии никак не требует твоего присутствия…

Я не могу тебе объяснить, Дюн. Моего присутствия требует что-то другое.

И это говоришь ты, умеющий пытать?

Машина, ползущая по бетонному шоссе, вильнула.

Я много чего умею, Дюн.

На панели экстренного вызова вспыхнул красный огонек.

Клавдий содрогнулся. Ему не мерещилось; огонек мигал и мигал, просил ответить, требовал…

– Да погибнет скверна, – со смешком сказал он в трубку. – Я слушаю.

Короткое молчание.

– Клавдий…

Он не узнал голоса. Слишком много помех, слишком искаженный, далекий, неправдоподобный.

– Клавушка, это я, Федора… Мы знаем… Герцог оставил… тебе… Клавушка, отдавай приказ. Скорее. Скорее.

– Где ты?

– В Альтице… Плотность ведьм на единицу населения резко уменьшилась, они собираются в комок там, под Вижной, критическая масса…

– Дети с тобой?

– Да… Где ты, Клав? Отдавай приказ с отсрочкой, вертолет заберет тебя, только скажи, где ты…

Вертолет.

Он на минуту опустил веки. Ему никогда не удавалось в точности определить чувство, которое эта женщина к нему испытывала. Может быть, именно это и называется любовью?

– Координаты, Клав, скажи координаты…

Он покосился на карту. Точно не определить, но, кажется, до села Подральцы остается совсем немного…

– Клав, скорее! Будет поздно…

– Помолчи.

И зачем же ему, взрослому серьезному мужчине, дано воображение такой силы. Вот он видит тушу вертолета, поднимающуюся из-за холма, видит размазанные в воздухе лопасти, видит опускающуюся лестницу, чувствует дуновение ветра…

Издалека пришел ветер. Еще. Еще, сильнее, налег на «графа», будто пытаясь сдуть его с дороги; отступил. Притих.

– Я не могу принять твоего предложения, Федора. Но все равно спасибо.

– Клавдий! Клавдий, ты где?! Клав…

Он открыл панель. Аккуратно выдернул провод из блока питания. Красный огонек погас, трубка умерла. Клавдий бросил ее на сидение рядом.

Озорная девчонка, ведьмочка на помеле, смотрела на него с картинки, прилепленной сбоку на ветровом стекле. Смотрела с веселым сочувствием; до назначенного удара оставалось двадцать минут, когда внезапно налетевший ветер развернул машину поперек дороги и одним ударом выдавил все боковые стекла.