Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

Соавторы: Марина Дяченко,Тим Строгов,Гизум Герко,Андрей Бурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 352 страниц)

Лицо незнакомца было повязано зеленым шарфом – открытой оставалась только узкая полоска кожи. Глаза казались темно-серыми. Варан почти видел в них свое отражение.

Варан молчал. Ему почему-то казалось, что каждое сказанное слово уменьшит его шанс остаться в живых.

Арбалетчик разглядывал его. Прошла уже целая минута с тех пор, как они встретились глазами. Если незнакомец не выстрелил сразу – возможно, Варану удастся выжить и на этот раз?

Арбалетчик сделал шаг назад. Он был высок, отлично сложен и, вероятно, молод. Шаг… стрела не сводила с Варана острого железного рыла. Еще шаг…

Через несколько секунд над головой Варана взвилась его собственная крылама. Судя по ее полету, всадник был на этот раз не из тех, кто позволяет с собой шутить: обдав Варана ветром и запахом перьев, крылама с арбалетчиком на спине круто набрала высоту и скрылась за холмами. Варан был уверен, что, прежде чем скрыться из глаз, человек в зеленом обернулся и посмотрел на него.

* * *

Он добрался до поселка к утру следующего дня. Ткнул в лица стражникам верительную грамоту; наместника подняли, наверно, с постели, уснул он, вероятно, под утро, и снилась ему, весьма возможно, трагическая гибель императорского посла. Увидев Варана живым, он едва сумел скрыть разочарование.

– Ограбили? – пробормотал он, выслушав короткий Варанов рассказ. – А кто просил вас опускаться в Залесье, рискуя собой и птицей? Вас ведь предупреждали: в Чаше неспокойно… Странно, клянусь Императором, что вас не застрелили! А может быть… – в глазах наместника появилось странное выражение, – может быть…

Некоторое время он разглядывал Варана, полностью поглощенный своей новой идеей. Наконец угрожающе задрал поросший рыжеватой щетиной подбородок:

– Господин посланник! Его Незыблемости Императорскому Столпу будет очень интересно узнать, почему мятежник, завладевший государственной крыламой, не убил вас, слугу Императора. Я вынужден буду отправить донесение сегодня же, потому как дело не терпит отлагательства… С какой целью вы, позвольте спросить, совершили полет над Залесьем? С какой целью вы снижались? Все это крайне неприятно, господин посланник, в наши неспокойные дни…

Варан вытащил из кармана и положил на стол, покрытый светло-кремовой скатертью, два перстня – золотой с красным камнем и серебряный с черным. Глядя на них, посланник все еще продолжал говорить – так телега, несущаяся с горы, не в состоянии сразу остановиться:

– …ждать от столицы поддержки, верность Императору – превыше всего, прискорбно, что даже посланник…

Он замолчал, глядя на перстни. Каждый из них был дивным произведением ювелирного искусства – тончайшее переплетение нитей, ажурный рисунок с головками змей и крыльями птиц. На каждом запеклась кровь. Камни потеряли блеск и смотрели, как два мертвых глаза.

– Он там лежит, – сказал Варан. – Я увидел птиц… И спустился.

Наместник с трудом оторвал взгляд от скатерти. Посмотрел на Варана. Глаза его были похожи на два тусклых камня.

– Что с ним случилось? – спросил Варан. – Кто мог убить мага? Да еще столь могущественного?

– Я думаю, он умер от старости, – бесцветным голосом сказал наместник.

– Предусмотрительно забравшись в расщелину на границе разбойничьей земли?

– Все может быть, – тихо ответил наместник. – Он был такой дряхлый…

– Зачем вам понадобилось водить меня за нос?

– Я объясню, – наместник улыбнулся, как показалось Варану, с облегчением. – Я объясню… Одну минуту.

Он повернулся и вышел. Варан остался один в тесном зале для приемов; сюда вели три двери, за каждой стояло по стражнику, наместник же скрылся за портьерой – четвертый, потайной ход, ведущий в кабинет правителя…

Он взял перстни со стола. Сдрятал в карман. Вытащил снова. Нарастало ощущение ошибки. Он, Варан, что-то сделал не так…

За портьерой оказалась потайная лестница, здесь пахло пылью и горелой бумагой. Варан бесшумно поднялся, прыгая через ступеньку; дверь на верхней лестничной площадке была приотворена, сквозь нее падал луч света. Ощущение ошибки сделалось непоправимым.

Наместник сидел в кресле посреди кабинета. В камине тлела горстка пепла. Наместник улыбался, глядя перед собой. Перед ним на изумрудной столешнице лежала на боку плоская бутылочка темного стекла. Пустая – последняя капля растеклась круглым темным пятном.

– Зачем?! – шепотом закричал Варан.

Наместник весело взглянул на него:

– Какое счастье… наконец-то ничего не бояться.

Закрыл глаза и с блаженной улыбкой уронил голову на грудь.

* * *

«Крылатая повозка» описала круг над маленьким островом – над голой скалой, затерянной среди моря облаков.

Чем ближе была цель, тем глупее становились его страхи. Ему казалось, что острова нет – смыло. Или, что еще хуже, – там все изменилось до неузнаваемости. Столько лет прошло: вернувшись, он не узнает Круглый Клык…

Глядя вниз сквозь смотровое окошко, он убедился, что не изменилось ничего. Круглый Клык стоял по-прежнему, дворец князя и дома горни не сдвинулись ни на камешек: ничего нового не было построено, ничего старого – разрушено. Причалы оставались на месте. Башня стояла, как и в тот день, когда Варан впервые встретился с Подорожником. Войны, мятежи, голод и беззаконие, изувечившие Лесной удел, не смогли перехлестнуть через море и добраться до скучающего в межсезонье острова.

Повозка опустилась на площадь перед княжеским дворцом. Варан, на этот раз перенесший путешествие куда лучше, обменялся церемонными приветствиями с князем Круглоклыкским – не с тем, что когда-то поразил Варана длинными седыми волосами, но с его сыном, похожим на слегка обновленную копию отца.

Рука князя дрогнула, принимая послание Подставки – едва-едва, почти незаметно. Читать письмо в присутствии Варана князь не стал.

Его проводили в покои дворца, где он никогда прежде не был. Неслыханная роскошь, о которой любили порассуждать скучающие поддонки, оказалась весьма скромной и старомодной: каменные скамьи, покрытые тюфячками, кованые подсвечники, запах сырости пополам с запахом благовоний. Железные зеркала отражали солнце под хитроумными углами, пропускали сквозь сосуды с цветной водой, и в подземелье рассеивался мягкий, приятный глазу свет.

Явилась княгиня. Варану по очереди представили княжеских детей, а потом усадили за стол – в этом было что-то наивно-семейное, крестьянское, он снова почувствовал себя путником, постучавшимся в чужой дом и попросившим ночлега. Под разными предлогами стали собираться горни: скука межсезонья была прервана незнакомцем на «крылатой повозке», никто не боялся – все любопытствовали…

Мой дом, думал Варан, сам себе не веря.

Его расспрашивали. Рассказывали о Круглом Клыке, беззастенчиво хвастались, что это за дивное место:

– Вы никогда не бывали у нас в сезон? Какая жалость! Вы не узнали бы острова. Здесь так зелено, а там, где сейчас облака, плещется море… У нас никогда не бывает штормов. Летом никогда не бывает дождей. Специально для гостей – танцы, пирушки, развлечения до утра… Катания на морских животных, например на серпантерах. Вы когда-нибудь видели серпантер?

Польщенные его вниманием, они рассказывали, едва удерживаясь, чтобы не перебивать друг друга. Они описывали летнее буйство шиполистов и ктотусов, своеобразие круглоклыкских деликатесов (а цены – вы удивитесь! – совсем скромные). Музыканты на дальнем конце стола перебирали струны, и улыбались, и кивали головами, будто говоря: все так, дорогой заморский господин. Все так. Круглый Клык – лучшее на свете место…

Варан всматривался в их лица. Он впивался глазами в каждую новую женщину, появлявшуюся в проеме двери; иногда это были горни, тогда их подводили к Варану и представляли, и он, поднявшись, склонял перед ними голову. Иногда это были служанки – тогда он следил за ними с особенным, болезненным вниманием. Служанки скользили вдоль стен, подавали воду и вино, меняли на столе кушанья. Они оставались в полумраке, Варану приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть их. Они уходили и появлялись, как тени; ни одна из них не была похожа на Нилу.

Потом появился князь. Его без особенных церемоний позвали за стол и вовлекли в разговор. Усевшись напротив Варана, князь принялся улыбаться и есть; он отлично владел собой, но Варан заметил красные пятна на жилистой шее, почти полностью скрытой высоким воротником.

Князь прочитал письмо Подставки с требованием выдать архивы. Князь был вне себя от бешенства. Ладони его потели, он то и дело вытирал их салфеткой с вышитым в уголке изумрудным гербом.

Обед закончился. Князь отрывистым жестом пригласил Варана следовать за ним; поднявшись по лестнице, вместо ковра устланной сухими водорослями, правитель Круглого Клыка и посланник Императора оказались в причудливо освещенной квадратной комнате – личном кабинете князя.

У стола сидел старый человек в темном одеянии, с тяжелой цепью на шее. Человек поднялся навстречу вошедшим и низко поклонился, придерживая цепь ладонью. Потом выпрямился – и они с Вараном друг друга узнали.

– Дознаватель Беломидий, – сказал Варан со слабой улыбкой. – Приветствую вас, господин Слизняк.

* * *

Крылама не желала идти вниз. Она вертела головой, будто желая взглянуть седоку в глаза. Будто желая сказать ему: там сыро и унизительно, там не место ни благородной птице, ни императорскому посланнику!

Варан настоял.

Облака поднялись и закрыли солнце. Все, что было надето на Варане, набралось воды и отяжелело. Внизу, в разрывах туч, показался кусочек серого моря, берег, каменный причал, чья-то лодка, замершая посреди неподвижной, рябой от дождя воды.

Крылама возмущенно закричала. Отряхнулась, едва не сбросив Варана, разбрызгивая во все стороны крупные серые капли.

Люди бежали с полей, со дворов, дети тыкали в небо пальцами: крылама в межсезонье, какая невидаль, какая радость, какое потрясающее событие…

Дождь щекотал лицо. И с непривычки тяжело было дышать густым, влажным, каким-то слежавшимся воздухом.

По веревочной лесенке он слез с седла, чувствуя себя мокрым и жалким. Вокруг толпились – на почтительном расстоянии. Смотрели, разевая рты. И никто не узнавал. Ни один человек, да Варан и сам узнавал немногих…

– Где винтовой Загор? – спросил, обращаясь сразу ко всем. И крепче сжал зубы, готовый услышать: «Умер». Или: «Разбился». Как это бывало с ним в снах – только на этот раз не удастся проснуться…

– Там, – замахало множество рук. – Это, у себя… на пружине… там… позвать?

– Нет, – Варан покачал головой. – Жена его?

И снова пережил длинную, тягостную секунду.

– Там, – махали руки, радостно разевались рты. – Дома… Где ж ей быть…

Варан воткнул в песок трость с острием на конце – знак крыламе, что следует ждать, не сходя с места. Зашагал к поселку – сквозь толпу; перед ним расступались, освобождая дорожку.

– Господин, проводить? Дорогу показать? – наперебой предлагали незнакомые подростки, родившиеся уже после Варанова ухода.

– Нет, – он мотал головой, не замедляя шага. – С дороги.

Из толпы вдруг выскочила женщина, дородная, щекастая, в мешковатом сытушьем дождевике. Остановилась, на глазах бледнея, закрывая Варану дорогу:

– Господин. Вы бы, это… Чего вам надо-то от винтового и жены его? Чем они перед князем, это, провинились? Они себе сидят тихонько, свое дело… Вы бы сказали, господин, а то не дело…

И обвела взглядом толпу, будто ища поддержки. И нашла; кто-то закивал, послышалось ворчание:

– Верно.

– Сидят тихонько.

– С чего бы, господин?

Ворчали неуверенно, не поднимая глаз. Женщина все еще закрывала Варану путь: казалось, еще секунда – она расставит руки, пытаясь задержать его на берегу.

Варан всмотрелся в ее круглое, бледное от волнения лицо.

– Тоська, – сказал шепотом.

Женщина содрогнулась. Уставилась ему в глаза. Тряхнула головой, как будто этот простой жест мог растрясти ее слежавшуюся память.

– Это… вы кто, господин?

– Пойдем, – сказал Варан, беря ее за руку. На этот раз она не посмела возражать.

Они сидели вдоль стены, разинув рты, как зрители небывалого представления. Варан шагал от окна к окну, закрывая, задергивая и занавешивая, и любопытные, коростой облепившие дом, стонали там, снаружи, от разочарования.

Он проводил ладонью по каменным скамьям, по столешнице, по печке. Эти прикосновения делали происходящее реальным, а незнакомые люди, глазеющие на него сквозь толщу прожитых лет, понемногу возвращали себе прежние имена: мать. Отец. Лилька и Тоська, обе грудастые и крепкие, о таких говорят «на кричайкином молоке». Мужья Лильки и Тоськи были незнакомые: во времена Варановой юности они, сопляки, гоняли по берегу и кидали камнями в тритонов, а теперь, повзрослев до неузнаваемости и даже слегка постарев, таращились на незнакомого горни с недоверием: брат? Это – брат?! Да не бывает таких братьев!

И дети, Варановы племянники и племянницы. Их взгляды тянулись за ним, как ниточки сладкой смолы, куда бы он ни пошел. Детей было много, Варан никак не мог их сосчитать: два одинаковых подростка, Тоськины близнецы, девочка помладше, тоже Тоськина… или Лилькина? Три или четыре сопляка с горящими от счастья глазами. И почти взрослая девушка, настороженная, некрасивая и незнакомая – удалась, видимо, в отца…

– Рассказывайте, – сказал Варан, усаживаясь наконец за каменный, покрытый испариной стол.

Никто не посмел возражать. Никто не вздумал просить, чтобы он рассказал первый; отец принялся отчитываться – подробно, даже педантично, как перед начальством.

Жили они неплохо. Девчонок выдали замуж, расширились, прикупили поле. Репс родит, слава Императору, сезоны хлебные, рабочих рук теперь много. Община разбогатела на три винтовых пружины. С подмастерьями беда: за последние пять лет разбилось трое. Все потому, что мальчишки и не успевают научиться. Или, может, на неудачу заклял кто. Варанов отец сам пока поднимается – но стар уже, спина болит, пальцы плохо гнутся, на себе мешки таскать тяжело. Лилькин и Тоськин мужья в винтовые идти не хотят – да и бабы не пускают, воют, боятся. А теперешний подмастерье, Кормоха, всем хорош, но выпивает. Смелый парень и задиристый, винт таких любит, но вот грешок за ним… За всем ведь не уследишь. Выпимши станет подниматься или, там, спускаться – все, придется от камней отскребывать, как тех троих, а жалко…

Отец, увлекшись, говорил о пружинах, о мастерах с Малышки, которые берут за услуги слишком много и никогда не сдают работу вовремя, о том, что и с кем Кормоха пьет… Дети сопели, разглядывая Варана, младшим уже сделалось скучно. Мать молча смотрела, и ему странно было видеть этот взгляд в глазах незнакомой старухи.

В дверь стукнули. Варан поднялся – поспешнее, чем следовало. Жестом остановил Тоську, рванувшуюся было открывать. Секунду помедлил. Отпер.

На пороге стоял щуплый парень в надвинутом на глаза капюшоне, смотрел, дурашливо улыбаясь, снизу вверх:

– Кормоха я… Подмастерье… Вот, пришел…

В нескольких шагах от крыльца толпились любопытные. При виде Варана оживились, в воздух взметнулись шесть или семь указующих пальцев…

– Входи, – сказал Варан.

Сопящий от восторга парень ввалился в дом – в облаке пара. Варан окинул взглядом лица зевак под сытушьими капюшонами. Ее здесь не было; и, собственно, с чего он взял, что она должна быть здесь?

Он вернулся. С приходом Кормохи в доме стало еще теснее. Зрители по-прежнему сидели вдоль стен, их восхищенные взгляды почему-то мешали Варану, не давали сосредоточиться.

– Ужинать будем? – спросил он отрывисто.

Замершая, как на картине, семейная сцена разбилась, задвигалась, ожила. Женщины взялись накрывать на стол. Дети носились из угла в угол, не в силах удержать возбуждения. Коротко прикрикнул отец; Лилька и Тоська в две минуты выставили за порог всю мелочь, кроме самой старшей девочки. Та по-прежнему сидела в углу, глядя на Варана со сдержанным страхом.

Варан подозвал Кормоху. Посмотрел ему в глаза длинным цепенящим взглядом, почерпнутым из арсенала Его Незыблемости Императорского Столпа. Дурашливая улыбка, делавшая Кормоху необычайно привлекательным в глазах поселковых девушек, сползла с подмастерья, как чулок.

– Еще раз выпьешь, – сказал Варан еле слышно, – еще раз пригубишь, отродье… Пусть я только узнаю… Лучше и не пробуй, клянусь Императором.

Кормоха сделался белым, как облако, подсвеченное луной. Варан оставил его и подошел к отцу.

– Скажи, – спросил небрежно, усаживаясь рядом на лавку. – Она… ты ведь помнишь? Нила… она все еще на Круглом Клыке или…

Отец смотрел, не понимая.

– Нила, – повторил Варан, презирая себя за внезапную слабость в голосе. – У нее уже внуки, наверное, – он нервно усмехнулся. – Где она живет?

Отец мигнул, как будто все еще не понимая, о ком идет речь. Потом вдруг отвел взгляд. Варан повернул голову – рядом стояла мать.

– Мама?

– Вараша, – мать впервые за весь этот день назвала его домашним детским именем. – Нила не живет… То есть… Она тебя как проводила, и трех дней не прожила… Померла, и невесть отчего… А ты не знал.

* * *

Крылама шла над облаками, и от каждого взмаха крыльев клубы пара под ней меняли очертания. Крылья взлетали, будто в приветственном жесте, и после секундной паузы опускались с резким свистящим звуком. Варан сидел в седле, откинувшись, позволяя ветру сушить залитые дождем волосы, одежду и лицо.

Только что он улетел из поддонья, чтобы никогда не возвращаться. Он кружил и кружил над крышей нижнего мира, глядя, как тень летящей крыламы ныряет и выныривает в серой вате облаков. Кружил, пока не склонилось к закату солнце.

Потом повернул к острову.

На верхушке башни по-прежнему была взлетная площадка для птиц. Поколебавшись секунду, Варан решил, что, поскольку его могущество уже знает о визите посланника, то специального приглашения ждать не следует. Подставка сказал: «С тамошним магом можешь не встречаться», – в этих словах было пренебрежение, но не было запрета. А Варану необходимо было побывать еще раз в той самой комнате – в круглом доме Подорожника, где когда-то юный поддонок копировал на ракушку свою первую карту…

Да будь она неладна.

Крылама тяжело шлепнула о камень перепончатыми лапами: вот так, можно считать, постучались в дверь…

Варан слез с седла и закрепил уздечку на веревочной лесенке – знак крыламе, что можно возвращаться на птичню. Птица поднялась, едва не сметя Варана крыльями; прикрыв глаза от ветра, он с минуту смотрел ей вслед.

– Эй, господин посланник! Чего стоите? У меня все готово давно, с утра вас жду, любезный, вы уж давайте, спускайтесь…

Люк, ведущий на крышу, был распахнут настежь. Его могущество стоял, высунувшись по пояс, на нем была белая рубаха с расстегнутым воротом, на толстой шее болталась золотая цепь толщиной в палец.

– Спускайтесь, господин посланник, а то тут сидишь с этими провинциалами, скукотища, сил нет, да еще межсезонье… Милости просим!

И веселый, громогласный, огромный как шкаф Императорский маг втянулся вниз, всем своим видом приглашая Варана следовать за собой.

Едва ступив на лестницу, Варан почувствовал неладное. Спустился; огляделся, как слепой. В бывшей комнате Подорожника не осталось ни следа деревянных панелей, пола, потолка. Мраморные стены были занавешены гобеленами. В ковре, что лежал на полу, имелись дыры, протертые ножками кованых кресел. С потолка свисали хрустальные светильники на железных цепях.

– Роскошно, правда? – спросил маг, почему-то польщенный растерянностью гостя. – И учтите – в такой глуши… Производит впечатление, правда?

– Вы, наверное, все перестроили, – пробормотал Варан. – Пришлось менять все полностью… да?

Его могущество добродушно махнул рукой:

– А что было делать? Башенка-то после пожара… Уж не знаю, что и как с моим предшественником, но все тут сгорело дотла. Камни прокопченные – вот что мне досталось. Пришлось потрудиться… Кованые штучки местные, с Малышки возят, может, слышали? А гобелены с Осьего Носа, императорскими деньгами плачено, вот так. Прошу вас, господин посланник!

Он хлопнул в ладоши. Посреди комнаты возник накрытый стол, ломящийся от угощений, причем, насколько мог судить Варан, самые изысканные яства соседствовали с обильной крестьянской едой. Его могущество улыбался; Варан, изображая удивление и радость, уселся в предложенное ему кресло.

Подставка, конечно, знал про тот давний пожар. Вот что означали его слова: «С магом можешь не встречаться»…

Его могущество снова хлопнул в ладоши, и ушастый кувшин с вином взлетел над столом, наклонился, наполняя кубки.

Все требуют фокусов, когда-то сказал Подорожник. Как будто маг – это жонглер на ярмарке…

Варан поднял кубок. На секунду усомнился – пить ли? В доме Лесного наместника он не пил ничего, кроме привезенной с собой воды…

Он задержал дыхание и отхлебнул. Понял, что яда нет, и ощутил что-то вроде разочарования. Воспоминание о нескольких часах, прожитых в поддонье, метнулось, как агонизирующая лягушка. Замерло, придавленное волевым усилием. Варан улыбался, глядя в широко расставленные голубые глаза его могущества, улыбался и кивал.

А маг разглагольствовал, размахивая руками, пуская фиолетовые молнии к потолку. Светильники над головой вспыхивали то голубоватым, то желтым. По натуре своей крестьянин, его могущество искренне радовался редкому случаю – подарить себя еще одному, совершенно новому человеку. Поделиться сокровенным. Пожаловаться на скуку. Развлечь с помощью магического искусства. Похвалиться. Побахвалиться. Расспросить о новостях.

Он был огромен, этот играющий молниями ребенок. Он был чуть не на голову выше Варана и гораздо шире в плечах. От звука его голоса подпрыгивала посуда на столе. Варан понимал, как нелегко ему, на годы и годы запертому на Круглом Клыке, хоронить в себе жажду нравиться. Необходимость быть в центре внимания. Притягивать восхищенные взгляды.

– …Двор?! Это называется княжеским двором? Нет, здесь есть две-три милые дамы… и только! Нет, господин посланник, если бы не сезоны – я умер бы от тоски. А в сезон здесь бывают такие интересные люди, такие блестящие дамы… И они ценят магическое искусство, о да, они ценят!

И его могущество устраивал очередной парад летающих предметов.

Сын бакалейщика, думал Варан, кивая в такт льющейся из мага речи. Так удивленный своим магическим даром, что и теперь, в весьма солидном возрасте, не может наиграться. Самый симпатичный, пожалуй, из всех виденных мною колдунов… За вычетом Подорожника, разумеется.

– …Могущество магии! Недооценивают, да-да. Сколь многие сидят сложа руки, довольствуясь только тем, что могут что-то! Нет, тот может, кто делает, – так я рассуждаю. Я врачую… пока только прыщи и бородавки, но дело ведь в практике! Дайте мне время, говорю я им, и с помощью магии можно будет опреснять воду, поднимать продукты из поддонья, не прибегая к помощи этих их ужасных винтов… Оживлять мертвых, вот куда я смотрю! Дайте мне время, говорю я этим невеждам, и все будет!

– Давно вы здесь? – спросил Варан.

Маг запнулся. Посмотрел на Варана внимательно, как будто тот задал вопрос на чужом языке.

– Несколько лет? – предположил Варан.

– Двадцать три года, – сказал маг, будто сам себе не веря. Кувшин, кружившийся по комнате, упал на ковер и разбился, выплеснув красную лужу.

– Ну, – быстро проговорил Варан, будто пытаясь загладить оплошность, – в масштабах жизни государства… совсем немного.

– Господин Варан, – широко расставленные глаза его могущества смотрели печально и растерянно, – вам приходилось когда-нибудь чувствовать… что время льется на вас, как густое стекло? Поток расплавленного стекла… Вы знаете – знаете! – что прошло несколько дней… И вдруг – прошли годы… Годы. Вам приходилось?..

– Сегодня, – сказал Варан.

Оба замолчали.

Солнце давно село. Занавески разошлись, открывая небо с медленно разгорающимися звездами.

– Сегодня, – повторил Варан, глядя сквозь окно на желтоватую мерцающую точку, – я увидел время – воочию… И я еще кое-что увидел. То, что невозможно исправить.

Маг посмотрел на свои растопыренные пальцы. Черепки кувшина потянулись друг к другу, слились. Лужа втянулась обратно в сосуд сквозь тихо икнувшее горлышко.

– Невозможно, – тихо подтвердил его могущество. – Я бы тоже хотел повернуть время вспять… вернуть… кое-что.

– Понимаю.

Маг несколько секунд сидел, опустив плечи, и странно было видеть его молчаливым и подавленным. Потом он вздохнул, будто просыпаясь, плечи снова расправились, на лицо вернулась улыбка:

– А… зачем вы приехали ко мне, господин посланник?

– За архивом, – честно сказал Варан. – Я думал, тут что-то осталось… от вашего предшественника. Я не знал про пожар.

– А-а, – маг кокетливо помахал рукой проплывавшему мимо блюду, и поджаренный рыбий хвостик сам прыгнул к нему на тарелку. – Вы знаете, местные пишут на ракушках… а ракушки, может быть, не горят?

– Нет, – сказал Варан. – Тот, кто жил тут до вас, хранил все записи на бумаге. Он был нездешний и прожил тут совсем немного.

Маг деликатно похрустывал рыбьими косточками. Молчал.

– Скажите, – начал Варан. – Когда вы только прибыли сюда… пепелище и все такое…

– Ужасно, – подтвердил маг с набитым ртом.

– Когда вы впервые вошли сюда… чем тут пахло?

Маг поперхнулся. Болезненно хмыкнул, вытащил рыбью кость, застрявшую в мякоти между зубами. Посмотрел на Варана укоризненно:

– Здесь пахло гарью, господин посланник. Вот все, что я могу вам сказать.

* * *

По уставу караульной службы сигнальные огни на острове следовало зажигать сразу же после заката. Тем не менее сгустилась темнота, Круглый Клык перестал существовать для глаз, а зажигать огни никто и не думал; наконец ленивая искра выползла из караульного помещения и, неторопливо покачиваясь, двинулась к берегу.

Варан стоял на круглом балконе – перила починили, видимо, после пожара, и теперь на них можно было смело облокотиться. К ночи ветер улегся, но все равно холодало. Варан кутался в дорожный плащ, еще сырой после посещения поддонья. Мерцали звезды.

Нила умерла, говорил себе Варан. И прислушивался к тому, что происходит в нем в ответ на эти слова.

Ничего не происходило. Как будто все, что могло в Варане любить и жалеть, в одночасье онемело, отнялось. Когда-то он любил развлекать себя мыслью о том, что вот она забыла его, вышла замуж и живет счастливо и спокойно, у нее дети. Потом думал: у нее уже внуки… Эти мысли причиняли ему боль, но он снова и снова возвращался к ним. Как будто эта боль его оправдывала, искупала все случившееся в тот день, когда он оттолкнулся от пристани веслом. А Нила, разгоряченная, злая, кричала: ну и убирайся. Бросаешь меня – ну и бросай, я не умру, найду другого. А он даже не пытался убедить ее в сотый раз, что не бросает, но зовет с собой. Он предлагал ей лодку – одну на двоих, но ей не нужна была лодка. Она мечтала выйти замуж и жить с твердой землей под ногами. А он, оттолкнувшись веслом, ощутил малодушное облегчение: вот и все, и не надо больше никого любить…

Если бы я знал, говорил себе Варан. Я бы остался. Я бы умер через полгода от тоски, но остался бы с ней…

Или нет?

Он не знал ответа на этот вопрос, и это было хуже всего. А может быть, у этого вопроса не было ответа; а может быть, только тот самый бродяга – Печник, Бродячая Искра, – знал его.

Если ответ существует.

Человек, зажигавший сигнальные огни, лениво двигался вдоль берега. Каждые двести шагов факел в его руках замирал, на секунду делался тусклее – и раздваивался; большой огонь плыл себе дальше, а малый, оставленный посреди темноты, разгорался, высвечивая камни вокруг. Варан смотрел; он знал, что видит всего лишь факел в руках нерадивого стражника, наблюдает предписанный уставом, но часто бессмысленный в межсезонье ритуал…

Искра, ползущая сквозь темноту. Искра, оставляющая за собой редкие, разбросанные во тьме огоньки. Искра, которая множит свет, – в то время как ночь гораздо сильнее, и в свете нового пламени можно рассмотреть только лежащие рядом камни. И огни гаснут – мало топлива, копоть, короткий фитиль, недосмотр стражи. Но искра все равно движется – и оставляет, оставляет в темноте новые островки света…

– Господин посланник!

Варан готов был его убить – Императорского мага, так некстати выглянувшего из приоткрытой двери.

– Господин посланник, вы лесенкой пойдете? У нас ведь на башню не принято летать, это вы уж, извините, не знали…

Маг запнулся. Наверное, сам себя поймал на слове – «у нас не принято».

Варан вспомнил винтовую лестницу, по которой он когда-то поднимался в сопровождении дознавателя Слизняка. Вспомнил старого князя, который так и не смог дойти до вершины. В самом деле, летая – и возя Варана вверх-вниз – Подорожник серьезно нарушал обычаи. То ли в характере у него было пренебрежение условностями, то ли ожидание приговора делает человека беспечным…

Он посмотрел вниз. Каменная громада острова мерцала сигнальными огоньками.

– Спасибо за угощение, ваше могущество, – сказал он заботливому магу. – Я буду благодарен, если на прощание вы дадите мне свечку.

* * *

– Что это? – Подставка брезгливо потрогал носком сапога тускло звякнувший мешок.

– Архивы. Традиционно – на раковинах.

Подставка окинул взглядом ряд мешков, составленных у стены. Все архивы всех княжеских чиновников – Варан решил истолковать приказ Подставки буквально и привез даже лекарские рецепты. Князь Круглоклыкский чувствовал себя униженным, припертым к стенке; вот так и рождаются бунты, думал Варан, глядя в его пятнистое от гнева лицо…

– Ваша Незыблемость! Ту часть архивов, которая не вызовет вашего интереса, было бы разумно поскорее вернуть на остров.

– Ты указываешь мне, землемер?

– Я вырос на Круглом Клыке, Ваша Незыблемость. Архивы суда, где содержатся описания преступников, могут сохранить кому-то жизнь – в сезон, когда остров полнится разбойниками, а стража, борясь с грабежами, хватает всех подряд.

Подставкины ноздри затрепетали, на секунду сделавшись похожи на два уродливых цветка:

– А-а… Здесь где-то есть отчеты и о твоих похождениях? Разбой, фальшивые деньги?

– Конечно.

– Любопытно было бы… – начал Подставка и оборвал сам себя: – Я знал, что ты вернешься. Хотя ты сам, наверное, несколько раз всерьез думал, что не вернешься.

– Мою поездку в Лесной удел нельзя назвать победой.

Его Незыблемость хохотнул:

– Там уже новый наместник… Отправил, кого не жалко. Все равно через несколько месяцев менять…

Подставка развернулся, подняв ветер полами длинного одеяния. Отошел к столу, где на железном блюде лежали два перстня, – золотой с красным камнем и серебряный с черным.

– У того мальчишки тоже был перстень, – сказал, будто сам себе. – Свидетельство о смерти Зигбама будет представлено Императору – это хуже, чем труп, но лучше, чем совсем ничего. Жалко, что не смогли снять перстень с Лереаларууна…

– Вас это так волнует?

– Да, землемер. Меня волнуют пропавшие без вести маги.