Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

Я слушал его, пытаясь уловить хотя бы общую суть, и чувствовал, как мой мозг снова начинает плавиться.

Да, я был поверхностно знаком с гипотезой «Информационной Вселенной», читал работы Дэвида Дойча, Сета Ллойда и других апологетов этой идеи. И некоторые из объяснений Степана Игнатьевича, если отбросить специфическую терминологию НИИ НАЧЯ, действительно перекликались с тем, что я знал. Но это не сильно спасало ситуацию. Его объяснения были настолько перегружены терминами и абстракциями, что суть ускользала, как вода сквозь пальцы. Я понимал отдельные слова, даже некоторые фразы, но общая картина никак не складывалась. Это было похоже на попытку собрать сложнейший пазл, имея на руках лишь несколько разрозненных фрагментов и смутное представление о том, что должно получиться в итоге.

Степан Игнатьевич, казалось, совершенно не замечал моего замешательства.

Он был полностью поглощен своей лекцией, своей любимой гипотезой, и, видимо, считал, что чем больше сложных терминов он использует, тем понятнее все становится.

– … таким образом, Алексей, – подытожил он, нарисовав на своем листе особенно жирную стрелку, указывающую на какой-то замысловатый символ, – мы можем рассматривать «аномальное поле» не как некую самостоятельную сущность, а как проявление локальной деформации информационно-энергетического континуума, вызванной либо внешним воздействием – например, прохождением через наш слой реальности некоего «трансмерного объекта», – либо внутренними флуктуациями, связанными с накоплением «информационной энтропии». А «частицы типа При» – это, по одной из версий, своеобразные «кванты» этой деформации, элементарные носители «аномальной информации». Но это пока только гипотеза, требующая дальнейшей экспериментальной проверки…

Он наконец-то замолчал и посмотрел на меня с видом профессора, только что прочитавшего блестящую лекцию и ожидающего заслуженных аплодисментов.

Я несколько секунд молчал, пытаясь переварить услышанное.

– Спасибо, Степан Игнатьевич, – сказал я наконец. – Это… это было очень познавательно. И очень… сложно.

Он удовлетворенно кивнул.

– Наука, молодой человек, это вообще сложная штука. Особенно та наука, которой занимаемся мы. Но я рад, если смог вам хоть немного помочь. Если возникнут еще вопросы – обращайтесь. Я всегда готов поделиться знаниями с пытливым умом.

Он свернул свой исписанный лист и аккуратно положил его в ящик стола.

Я поблагодарил его еще раз и вернулся на свое место.

В голове был полный кавардак. «Информационная Вселенная», «эфир как матрица», «микропроколы как битые ссылки», «частицы как кванты аномальной информации»… Да, объяснения Степана Игнатьевича были гораздо более подробными, чем у Толика, но понятнее от этого не стало. Скорее, наоборот.

Одно я понял точно: мне придется самому докапываться до сути этих явлений, полагаясь на данные, на свою интуицию и на те немногие обрывки информации, которые удастся выудить у коллег. И еще я осознал, что здесь, в НИИ НАЧЯ, у каждого свой взгляд на «аномальщину», своя любимая гипотеза, своя «картина мира». И это, пожалуй, было самым интересным и одновременно самым сложным. Мне предстояло не просто анализировать данные, а пытаться понять, через какую призму на них смотрят те, кто их собирал и кто будет оценивать результаты моей работы.

* * *

Я сидел за своим столом, тупо глядя в монитор, где продолжали мерцать бесконечные столбцы цифр и непонятных аббревиатур.

Разговор со Степаном, хоть и был по-своему увлекательным, оставил меня в еще большем замешательстве, чем ворчание Толика. Казалось, я только дальше отдалился от понимания сути тех данных, с которыми мне предстояло работать.

Видимо, мое несколько обескураженное состояние не укрылось от внимательного взгляда Людмилы Аркадьевны. Она, закончив с очередным отчетом, подошла к моему столу с чашкой чая в руках – на этот раз, кажется, для себя.

– Что, Алексей, нелегко дается погружение в нашу специфику? – мягко спросила она, присаживаясь на краешек стула, пододвинув его от соседнего, пустующего стола. – Степан Игнатьевич, я смотрю, уже успел прочитать вам лекцию о прелестях Информационной Вселенной?

Я немного смутился.

– Ну… да, было дело, – признался я. – Очень… познавательно. Только я, если честно, не уверен, что все правильно понял. Слишком много новых терминов, концепций…

Людмила Аркадьевна понимающе улыбнулась.

– Не переживайте, Алексей, это нормально. У нас тут у каждого, как говорится, свой взгляд на вещи. В НИИ, если так можно выразиться, пользуются популярностью четыре основные гипотезы мироздания, объясняющие природу аномальных явлений. Степан Игнатьевич – ярый приверженец «Информационной Вселенной», это вы уже поняли. Анатолий Борисович, хоть и ворчит, но, кажется, склоняется к чему-то вроде «Реликтового излучения» – что все эти аномалии есть отголоски каких-то древних, фундаментальных энергий. Игорь Валентинович, наш шеф, насколько я знаю, тоже тяготеет к информационной теории, но в более прагматичном ключе, без излишней философии. А есть еще сторонники «Единого Поля», которые пытаются все свести к каким-то новым, еще не открытым физическим взаимодействиям. И ни одна из этих гипотез, поймите, не считается доминантной или единственно верной. Каждая имеет своих сторонников, свои аргументы и свои… ну, скажем так, экспериментальные подтверждения, если их можно так назвать.

Она сделала глоток чая и продолжила.

– Так что, когда вы будете работать с данными от разных отделов, вам придется это учитывать. Каждый отдел, каждая лаборатория, а иногда и каждый отдельный сотрудник, может интерпретировать одни и те же явления через призму своей любимой гипотезы. И это, конечно, добавляет… пикантности в нашу работу.

«Пикантности», – хмыкнул я про себя. По-моему, это добавляло скорее хаоса. Получается, мне нужно не только анализировать цифры, но и пытаться понять, в рамках какой «картины мира» эти цифры были получены и как их будут интерпретировать. Задача усложнялась на порядок.

– Поэтому, Алексей, – Людмила Аркадьевна посмотрела на меня с неожиданной серьезностью, – мой вам совет: прежде чем с головой уходить в анализ конкретных данных, посмотрите сводку по тому отделу, из которого они пришли. Обычно к каждому массиву информации прилагается сопроводительная документация – краткое описание эксперимента, используемая аппаратура, предполагаемые теоретические модели. Поищите в наших архивах, в электронной базе. Это должно вам помочь хотя бы немного сориентироваться и понять, с какой «колокольни» на все это смотреть. А там, глядишь, и своя собственная гипотеза появится.

Она подмигнула мне, еще раз отглотнула чай и вернулась на свое рабочее место, оставив меня наедине с этой новой, очень ценной информацией.

Сопроводительная документация… Это было дельное замечание. Почему я сам об этом не подумал? Видимо, был слишком ошеломлен потоком новых впечатлений. Нужно было не только слушать коллег, но и самому проявлять инициативу в поиске информации.

Я снова посмотрел на флешку, которую дал мне Орлов. На ней не было никаких пометок, кроме инвентарного номера. Но если данные пришли из какого-то отдела, значит, где-то должна быть и информация об этом отделе, о его исследованиях, о его… «любимых гипотезах».

Пора было осваивать внутренние информационные ресурсы НИИ НАЧЯ.

Глава 11
Лабиринты

После разговора с Людмилой Аркадьевной я еще некоторое время пытался копаться в данных, но информация, полученная от коллег, скорее запутала, чем прояснила ситуацию.

Стало очевидно, что без более глубокого понимания контекста, без той самой «сопроводительной документации», о которой говорила Людмила Аркадьевна, я буду просто блуждать в потемках. Время уже близилось к вечеру, голова гудела от обилия новой информации и безуспешных попыток «раскусить» загадочные данные. Я решил, что на сегодня, пожалуй, хватит. «Утро вечера мудренее», – как говорится. Нужно было переварить все услышанное и увиденное, дать мозгу немного отдохнуть.

Я собрал свои вещи, попрощался с коллегами и вышел из НИИ – на этот раз охранник даже не посмотрел в мою сторону, видимо, я был для него уже обычным сотрудником – и вышел на улицу. Дождь все так же накрапывал, и перспектива добираться до дома общественным транспортом снова показалась мне удручающей. «Ладно, гулять так гулять», – подумал я и снова вызвал такси. Не хотелось сейчас толкаться в метро, хотелось тишины и возможности спокойно подумать.

Машина приехала довольно быстро – черный «кореец» эконом-класса.

За рулем сидел мужчина средних лет, с темными волосами, смуглой кожей и умными, немного грустными глазами. Я мельком глянул на его имя в приложении – Мажорбек.

«Какое необычное имя», – подумал я, усаживаясь на заднее сиденье. Водитель поздоровался со мной с легким акцентом, и мы тронулись.

Первые несколько минут мы ехали молча. Я смотрел в окно на проплывающие мимо огни вечернего города, а Мажорбек, судя по всему, был сосредоточен на дороге. Но потом, когда мы остановились на светофоре, он неожиданно заговорил, и его речь, хоть и с явным акцентом и на не совсем идеальном русском, оказалась на удивление глубокой и интересной.

– Вы знаете, молодой человек, – начал он, повернув голову ко мне, – я вот сейчас слушал по радио передачу про Шекспира. Про «Гамлета». И там говорили про разные переводы на русский язык. Как много, оказывается, зависит от переводчика, от его понимания, от его… души, да?

Я немного удивился такому началу разговора, но кивнул:

– Да, конечно. Перевод – это всегда интерпретация.

– Вот-вот, интерпретация! – подхватил Мажорбек. – А я вот думаю… я читал «Гамлета» в нескольких русских переводах. И Пастернака читал, и Лозинского, и Кронеберга даже нашел, старый такой перевод, еще до революции сделанный. И знаете, они все разные! Как будто это разные пьесы, да? У Пастернака Гамлет такой… нервный, рефлексирующий, почти наш современник. У Лозинского – более трагический, более монументальный, такой… классический, да? А у Кронеберга – он какой-то… более приземленный, что ли, слова проще, понятнее, но глубина как будто теряется.

Он говорил увлеченно, жестикулируя одной рукой, а другой уверенно ведя машину по мокрым улицам. Я слушал его с растущим интересом и удивлением. Водитель такси, рассуждающий о нюансах перевода Шекспира – это было что-то новенькое.

– А я вот еще что подумал, – продолжал Мажорбек, – что самый лучший перевод – это, наверное, когда ты сам читаешь в оригинале. Но ведь и оригинал… он тоже не такой простой, да? Шекспир ведь писал на староанглийском, который сейчас даже англичане не все понимают без словаря. Там же слова другие значения имели, обороты речи другие были. И чтобы по-настоящему понять, что хотел сказать Шекспир, нужно не просто язык знать, а нужно… нужно ту эпоху чувствовать, да? Ту культуру, те нравы.

Он вздохнул.

– Я вот, например, пытался читать «Гамлета» в оригинале. Нашел в интернете текст, со словарем сидел. И знаете, это совсем другое ощущение! Как будто ты прикасаешься к чему-то… живому, да? Даже если не все слова понимаешь, но вот эта музыка языка, этот ритм… оно завораживает. И вот знаменитый монолог «Быть или не быть» – «To be, or not to be, that is the question». Вроде бы просто, да? А сколько там смыслов! У Пастернака – «Быть или не быть, вот в чем вопрос». У Лозинского – «Быть иль не быть – вот в чем вопрос». А ведь даже это «иль» – оно уже что-то меняет, да? Какую-то интонацию другую дает. А в оригинале… там же еще и пунктуация другая была, и ударения в словах. И вот эта запятая после «to be» – «To be, or not to be» – она же не просто так стоит, да? Она же паузу какую-то создает, какое-то… сомнение, да?

Он говорил так увлеченно, с таким неподдельным интересом, что я невольно заслушался. Его акцент и некоторые грамматические ошибки совершенно не мешали воспринимать суть его рассуждений. Наоборот, они придавали его речи какую-то особую искренность и глубину.

– А еще, знаете, – Мажорбек снова повернулся ко мне, – я вот читал, что во времена Шекспира слово «question» оно не только «вопрос» означало, но и «проблема», «трудность», «судебное разбирательство» даже. И тогда этот монолог – он же совсем по-другому звучит, да? Не просто философский вопрос, а какая-то… жизненная дилемма, да? Какое-то… испытание, которое нужно пройти. И вот когда ты все это начинаешь понимать, когда ты вникаешь в эти детали… тогда и Шекспир становится ближе, и Гамлет его понятнее. А просто прочитать перевод, даже самый хороший… это как смотреть на картину через мутное стекло, да? Краски вроде те же, а вот… чего-то не хватает. Души, может быть.

Мы как раз подъехали к моему дому. Я был так увлечен его рассказом, что даже не заметил, как пролетело время.

– Вот, приехали, молодой человек, – сказал Мажорбек, останавливая машину. – Спасибо, что выслушали. А то я со своими книгами, наверное, всех своих пассажиров достал.

– Что вы, наоборот, очень интересно было, спасибо вам, – искренне ответил я, выходя из машины. – Я даже не ожидал…

Он улыбнулся своей грустной, но доброй улыбкой.

– Мир полон неожиданностей, молодой человек. Главное – уметь их замечать. Всего вам доброго!

Я кивнул ему и пошел к подъезду. Этот неожиданный разговор с таксистом-филологом почему-то немного взбодрил меня. Действительно, мир полон неожиданностей. И, возможно, те загадочные данные из НИИ НАЧЯ – это тоже своего рода «староанглийский текст», который нужно не просто проанализировать, а попытаться понять, почувствовать, уловить его «музыку» и скрытые смыслы.

Дома меня ждала привычная тишина и пустой холодильник.

Я налил себе стакан кефира, сделал пару бутербродов с сыром – нехитрый ужин холостяка. Только я собрался перекусить, как зазвонил телефон. На экране высветился мамин номер.

– Алло, мам, привет, – ответил я.

– Лёшенька, привет, дорогой! – в голосе мамы, как всегда, звучала неподдельная радость. – Как у тебя дела? Что нового? Ты не заболел, случайно? А то что-то голос у тебя уставший.

– Да нет, мам, все в порядке, не заболел, – заверил я ее. – Просто работы много в последнее время. Увлекся немного.

– Ох, Лёшенька, вечно ты со своей работой! – вздохнула она. – Отдыхать тоже надо. А то так и до язвы недолго. Мы тут с папой на даче, знаешь, так хорошо! Воздух свежий, птички поют. Грибов в этом году что-то маловато, зато яблок – море! Я тебе компота наварила, пирогов напекла. Ты когда к нам приедешь? Мы бы тебе баньку истопили, шашлычков пожарили.

Я слушал ее рассказы о дачных буднях – о соседских козах, которые опять объели у них на участке капусту, о новом сорте помидоров, который они с отцом посадили в теплице, о планах съездить на рыбалку на ближайшее озеро – и чувствовал какую-то странную смесь тепла и… отчуждения. Это был такой далекий, такой спокойный и понятный мир, мир, в котором не было «эфирной напряженности», «микропроколов подпространства» и «частиц типа При». И я почему-то понимал, что становлюсь от этого мира все дальше и дальше.

– Мам, я пока не знаю, когда смогу приехать, – уклончиво ответил я. – У меня тут новый проект на работе, очень важный, очень ответственный. Пока не могу отлучиться.

«Новый проект». Это была почти правда. Только вот о сути этого «проекта» я ей, конечно, рассказать не мог.

– Ну, ты смотри, Лёшенька, не переутомляйся там, – с тревогой в голосе сказала мама. – Здоровье – оно дороже всяких проектов. А Машенька как? Вы помирились? Она к тебе не заходила?

При упоминании Маши я немного напрягся.

– Маша… у Маши все нормально, мам, – сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком отстраненно. – У нее свои дела, свои поиски. Мы… мы сейчас не так часто видимся.

– Понятно, – в мамином голосе прозвучала нотка разочарования. Она явно надеялась на более позитивные новости. – Ну, ты это, Лёша… не обижай ее. Девочка она хорошая, просто… ищет себя. А ты уж будь мужчиной, поддержи ее, помоги.

«Поддержи ее». Легко сказать. Как можно поддерживать человека, который движется в совершенно противоположном от тебя направлении?

Мы поговорили еще немного, и я пообещал маме, что обязательно постараюсь выбраться к ним на дачу, как только появится возможность. Положив трубку, я почувствовал себя еще более одиноким. Родители, Маша… все они остались там, в той, другой жизни, которая с каждым днем становилась для меня все более далекой и чужой.

А моя новая жизнь… моя новая жизнь была здесь, в этом странном, пугающем и невероятно притягательном мире НИИ НАЧЯ.

* * *

Ночью мне снова снились коридоры НИИ, только на этот раз они были больше похожи на запутанный лабиринт из игры, где за каждым поворотом меня поджидала то рыжая девушка из ОКХ с философским камнем наперевес, то Анатолий Борисович, требующий немедленно денормализовать базу данных по «частицам типа При», то Степан Игнатьевич, чертящий на стенах фрактальные схемы Информационной Вселенной. Проснулся я с ощущением, будто всю ночь решал очень сложную, но увлекательную головоломку.

На улице снова было пасмурно, но дождя, к счастью, не наблюдалось. Я решил не изменять вчерашней традиции и снова вызвал такси, правда, на этот раз обошлось без философских бесед о Шекспире – водитель всю дорогу молча слушал какое-то бодрое восточное радио.

В холле первого этажа НИИ было довольно оживленно.

Сотрудники спешили на свои рабочие места, переговариваясь на ходу, шурша проходными карточками. Я тоже достал свой временный пропуск и, уткнувшись в телефон, чтобы проверить, нет ли каких-нибудь интересных новостей по подпискам, быстрым шагом направился к турникетам. И в этот самый момент… БАМ!

Я налетел на кого-то с такой силой, что мы оба растянулись на скользком кафельном полу. Папки, которые были у моего «оппонента» в руках, разлетелись в разные стороны, рассыпая по полу веер из каких-то распечаток и схем. Телефон вылетел у меня из руки, но, к счастью, упал на мою же сумку, так что обошлось без повреждений.

– Ох, черт, извините! – вырвалось у меня одновременно с таким же возгласом моего визави.

Я поднял голову и увидел перед собой того самого растрепанного парня, которого вчера мельком заметил в коридоре, бормочущего что-то про «флуктуации эфира». Он тоже, как и я, смотрел в свой смартфон в момент столкновения, и сейчас виновато улыбался, потирая ушибленное плечо.

– Да это вы меня извините, – сказал он, тоже немного растерянно. – Засмотрелся тут… опять аномальная активность в секторе Гамма-7, пытался удаленно перезагрузить датчики, пока шел.

Мы оба неловко рассмеялись. Ситуация была довольно комичной – два «гения», столкнувшихся лбами из-за своей погруженности в виртуальный мир. Вместо того чтобы разразиться взаимной руганью, как это часто бывает в подобных ситуациях, мы почему-то оба почувствовали какую-то… общность.

– Алексей Стаханов, – протянул я ему руку, помогая собирать разлетевшиеся бумаги.

– Геннадий. Можно просто Гена, – он крепко пожал мне руку. Его ладонь была на удивление сильной для его худощавого телосложения. – Вы, я так понимаю, тот самый новый аналитик, про которого говорил Орлов?

– Он самый, – улыбнулся я. – Рад наконец-то познакомиться. А то вчера только мельком вас видел, когда вы… э-э-э… сражались с флуктуациями эфира.

Гена снова рассмеялся.

– А, да, было дело. Тут у нас весело, не соскучишься. То эфир флуктуирует, то подпространство прокалывается, то еще какая-нибудь чертовщина. Обычные будни сисадмина в НИИ НАЧЯ.

Мы быстро собрали его бумаги.

– Ладно, Алексей, рад был познакомиться, хоть и при таких… экстремальных обстоятельствах, – сказал Гена, подхватывая свою стопку. – Мне тут действительно надо бежать, а то если датчики в Гамма-7 окончательно выйдут из строя, мало не покажется. Если что – я обычно обитаю в подсобке рядом с серверной, ну, или где-нибудь в недрах самой серверной. Заглядывайте, если что.

– Обязательно, Гена, спасибо, – кивнул я.

Он еще раз улыбнулся мне и стремительно скрылся в одном из коридоров.

Эта неожиданная встреча и какое-то мгновенно возникшее взаимопонимание с Геной почему-то подняли мне настроение.

Он показался мне парнем «своим», несмотря на всю свою специфичность и погруженность в «аномальную» работу. И он, наконец то, был кем-то, одного с моим возраста. С таким коллегой, я был уверен, мы найдем общий язык.

В приподнятом настроении я добрался до кабинета СИАП. К моему удивлению, там еще никого не было. Видимо, я сегодня пришел раньше всех. Что ж, тем лучше. Будет время спокойно поработать, пока не началась утренняя суета.

Я включил свой «модифицированный» компьютер, который привычно отозвался переливающимся логотипом и мелодичным звоном клавиатуры, и открыл файлы с загадочными данными. Сегодня я был полон решимости продвинуться в их анализе хотя бы на шаг. Людмила Аркадьевна посоветовала поискать сопроводительную документацию, и это было первым, чем я собирался заняться. Но сначала… сначала я решил еще раз пробежаться по самим данным, свежим взглядом, может быть, что-то новое бросится в глаза.

Кофе, к сожалению, пока не было, но ощущение приближающейся разгадки бодрило не хуже.

«Ну что, аномальная зона, – мысленно обратился я к данным на экране, – давай знакомиться поближе. Посмотрим, кто кого».

* * *

Я еще раз внимательно просмотрел данные с флешки.

Числа, графики, логи… Все это выглядело как вырванный из контекста кусок какой-то большой, сложной мозаики. Даже если я найду какие-то закономерности в этих всплесках неизвестной энергии, как я смогу их интерпретировать, не зная, что это за энергия, какими приборами она измерялась, в каких условиях? Людмила Аркадьевна была права – нужна сопроводительная документация.

Но где ее искать? Флешка была «голой», без каких-либо пояснительных файлов. Орлов вчера упоминал «доступ к нашим базам данных», но как его получить – не объяснил. Логично было предположить, что вся необходимая информация должна храниться где-то во внутренней сети НИИ. Если я смогу к ней подключиться, то, возможно, найду какие-то каталоги, файловые архивы, базы знаний – что-то, что поможет мне сориентироваться.

Я решил попробовать. На рабочем столе моего «модифицированного» компьютера был стандартный ярлык «Сетевое окружение». Я кликнул по нему. Открылось окно, но то, что я там увидел, мало походило на привычную картину локальной сети. Никаких тебе «общих папок» или «сетевых дисков». Вместо этого – список каких-то странных узлов с еще более странными названиями: «Хронос-Архив», «Эфир-Монитор-7», «Био-Лаб-Сигма», «Гео-Зонд-Альфа». И никаких привычных протоколов вроде TCP/IP или SMB. Вместо них – какие-то «Транс-Эфирные Протоколы Связи (ТЭПС)», «Квантово-Информационные Каналы (КИК)» и «Протоколы Синхронизации Нуль-Пространства (ПСНП)». У меня волосы на голове зашевелились. Это что, шутка такая?

Я попытался открыть свойства одного из этих «узлов». Операционная система, которая, кстати, тоже выглядела какой-то кастомизированной версией чего-то знакомого, но с совершенно другим интерфейсом, выдала мне окно с кучей непонятных настроек: «Адрес в N-мерном континууме», «Ключ шифрования пси-поля», «Частота синхронизации с информационным ядром НИИ», «Уровень доступа к аномальным данным» (у меня там стояло «Ограниченный (уровень 2)»). Это было похоже на панель управления каким-то звездолетом из фантастического фильма, а не на настройки сетевого подключения.

Я попробовал стандартные методы – пропинговать какой-нибудь узел, подключиться через командную строку.

Но компьютер либо выдавал ошибку «Неизвестный протокол», либо просто никак не реагировал. Сетевые настройки в панели управления тоже выглядели совершенно чужеродно. Вместо привычных IP-адресов, масок подсети и шлюзов – какие-то «координаты в инфосфере», «векторы временной синхронизации» и «коды доступа к сегментам реальности». Я чувствовал себя полным идиотом. Все мои знания о компьютерных сетях, полученные в ИТМО и за годы работы, здесь оказались абсолютно бесполезными. Это была какая-то другая сеть, построенная на совершенно других принципах, на технологиях, о которых я даже не подозревал.

Я попробовал найти какую-нибудь справку или документацию по работе с этой сетью прямо на компьютере. Но ничего похожего не было. Либо она была так хорошо спрятана, что я не смог ее найти, либо ее просто не существовало в открытом доступе для «стажеров второго уровня».

На уже и без того запутанную задачу, накинули еще пару, не менее хитрых деталей.

Но это только сильнее меня раззадорило – ведь чем сложнее загадка, тем интереснее ее разгадывать!