Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

– Мы уже близко, – сказал отец. – Ты ее чуешь?

х х х

Лара поняла, что пресытилась селеньем Тышка, пора заканчивать здесь – например, большим костром. Гори, проклятый муравейник; дальше, за горами, лежит районный центр, куда Лару так и не взяли в текстильное училище. А еще дальше, тыча небоскребами в небо, раскинулся город Ридна, и Лара теперь жалела, что покинула его так скоро… Ничего, она вернется, и это только начало. Когда-нибудь она доберется до самой Вижны, где инквизиторы могучи и злы. Но они люди и тоже боятся. Их страх острее, чем муравьиный сок, их беспомощность слаще…

Лара огляделась, будто чей-то взгляд мешал ей. Не зря она вспомнила инквизиторов – они уже здесь, и все ближе. Почему так быстро? Что за странный звук над лесом? И отчего так раскачиваются верхушки?

Из-за ближней горы показался вертолет. Вот оно что. Лара оскалилась: она ненавидела вертолеты. А этот был набит инквизиторами, как тыква семечками…

Нет, нет, оказывается, их всего лишь двое. Опасные, чем-то похожие друг на друга палачи, но двое, а не семь и не десять. Прилетели на свою погибель.

Тот, что помоложе, был ей знаком и отвратителен. Инквизитор – сын ведьмы, невозможная в природе тварь, выродок. Другого, старого, она не могла понять, тот казался омутом без дна. Неизвестно, чего ждать от такого; Лара прислушалась к себе и поняла, что не боится, и это было сладчайшее открытие. Она слишком долго боялась. Теперь можно дать себе волю. Можно смеяться и прыгать, можно запустить руку в небо и сорвать с него грохочущий вертолет…

Вот так.

х х х

Огромная ладонь соткалась из тумана и ухватила эту летающую штуку – так ребенок ловит бабочку. Вертолет затрещал, окутываясь искрами, будто сахарной ватой. Несущий винт был готов скинуть все свои лопасти, как одуванчик лепестки.

Но за пару секунд до того, как воля ведьмы сомкнулась вокруг вертолета, изнутри возникла и материализовалась другая воля. «Бабочка» обернулась летящим сюрикеном. Эхо вопля подраненной ведьмы заставило воздух вздрогнуть.

Искры погасли, хоть в салоне и воняло горелым. Таяли в воздухе очертания защитных инквизиторских знаков. Машина выровнялась, моторы работали, только летчик, похоже, вышел из строя.

– Нет, – бормотал он, и по лбу из-под шлема катились крупные капли пота. – Нет…

– Вам придется здесь приземлиться, – сказал Клавдий. – Мы не готовы десантироваться без парашютов.

– Нет, – вертолетчик пребывал в истерике.

Мартин перебрался на переднее кресло. Развернулся к вертолетчику, коротко, точно и прицельно хлестнул по щеке:

– Жить хотите?! Вниз!

Разлетелись комья грязи и талый снег. Вертолет, как большая нездоровая муха, опустился посреди дороги у въезда в поселок. Было ясно, что летчик не станет никого ждать и удерет сразу, как только инквизиторы покинут салон. Но это уже не имело значения.

Над селением Тышка стояло облако – пыль, дым, водный пар вперемешку с отчаянием и страхом. Крыши ходили ходуном. Откуда-то из центра доносились панические вопли, дома на окраинах стояли пустые, с ввалившимися окнами, с оборванными цепями около покосившихся собачьих будок.

Лопасти взлетающего вертолета едва не задели старый телеграфный столб с бахромой оборванных проводов. Гул двигателя провалился в небо, как в вату, и стал утихать – машина суетливо удалялась, безудержно неслась прочь. Клавдий и Мартин стояли, инстинктивно повернувшись спина к спине, и Клавдий поймал себя на очень неуместной радости: он, оказывается, давно мечтал вот так. С Мартином. И пусть весь мир горит огнем.

– Не чувствую Эгле, – шепотом сказал Мартин. – Почему ты был уверен, что она здесь?!

– Должна быть, – сказал Клавдий, чувствуя холод вдоль позвоночника.

В поселке ясно ощущалось присутствие одной ведьмы. Сильной, страшной. Одной.

– Мы оба ошиблись, – сказал Мартин со странным выражением. – Она не погналась за Ларой Заяц. Она не настолько сумасшедшая. И это… конечно… к лучшему.

Клавдий заставил себя промолчать. Надо готовиться к бою, нельзя, чтобы Мартин допустил в сознание простую мысль, если они оба не чуют здесь Эгле, значит, она мертва.

х х х

Лара Заяц по-прежнему не чувствовала страха. Да, инквизиторы оказались сильнее, чем она думала. Да, вертолет поранил ей руку довольно-таки больно, но теперь, когда Лара стала свободной, даже боль не была ни унижением, ни наказанием, ни приговором – она сделалась вызовом, и, принимая его, Лара забыла о боли в ту же секунду.

Эти двое подходили все ближе, контролируя пространство, держась спина к спине. Они действовали, как один человек, будто находились на связи друг с другом. Она не видела их, только чуяла, а они чуяли ее; Лара с радостью поняла, что кажется им страшной. Это не был панический ужас, который источали жители поселка Тышка. Это был рациональный страх бойца, предохранитель от беспечности. Но запах страха Лара не спутала бы ни с чем.

Они кружили, маневрируя. Обходя рухнувшие здания и опрокинутые машины. Не медлили, не спешили, в их приближении был нехороший, безжалостный ритм. Так входили отряды инквизиторов в замершие селения Ридны – много веков назад. И потом загорались костры.

Лара вытянулась во весь свой новый огромный рост, дотянувшись макушкой до низкой тучи, опустив длинные руки, почти касаясь пальцами талого снега. Сегодня не инквизиторы зажгут здесь костер – но костер зажгут для них; она ждала, замерев, ожидая, что эти двое вот-вот покажутся из-за покосившихся заборов.

х х х

Клавдий двигался в рабочем режиме, тек, будто ртуть, прикрывая Мартина, оставляя тому поле для инициативы – и готовый в любой момент встать между сыном и этой ведьмой и проделать то, что проделывал сотни раз, и часто со смертельным исходом. Некстати вспомнил «ведьмину ночь» и список из шестидесяти имен в своем телефоне. Вспомнил всех действующих ведьм, которым пришлось противостоять за долгую жизнь, среди них крестьянку на винограднике, давным-давно проткнувшую ему плечо, потом гримершу с серебряным кинжалом… и совсем уж не вовремя вспомнил Ивгу на вершине огромного смерча.

Ивга в далекой Вижне, наверное, содрогнулась в этот момент. Наверняка почуяла его мысли. Клавдий вспомнил рыжую девочку, которая когда-то пришла к нему за помощью, – от отчаяния, потому что этой загнанной лисице больше некуда было бежать. И он поначалу был с ней в меру добр, но не сознавал ни секунды, что это явилась его жизнь и смерть, проклятие и надежда.

Ивга. Однажды ее выбор решил судьбу мира. А выбери она по-другому, и Клавдий не дожил бы до сегодняшнего дня, и в мире воцарился бы хаос, как сегодня в селении Тышка.

«Нет будущего, камень не стоит на камне, а носится в бесконечном месиве из воды и суши… лишенный твердой опоры… долга, обязанностей… цепей, лишающих нас воли – но дающих нам силу жить…» [9]9
  Из дневника Атрика Оля.


[Закрыть]

Клавдию остро захотелось жить – впервые за долгое, долгое время. Он продвинулся вслед за Мартином еще на несколько шагов – и воочию увидел эту ведьму.

х х х

Когда Лара увидела их, ее сердце на миг остановилось. Лара осознала худшую в своей жизни ошибку: она должна была бежать, едва почуяв их, а теперь – поздно. Она смотрела на двух инквизиторов глазами действующей ведьмы: один был ходячей пыточной камерой, другой – совершенным орудием убийства. Догонять и хватать. Обездвиживать. Пытать. Таких, как она.

И все вернулось, словно в кошмаре – страх, от которого течет по ногам. Унижение. Безнадежность. Тусклая лампочка под низким потолком. Запах сырости и сортира. Ведьма, за тобой пришли; как будто не было ни ракушки на крыше небоскреба, ни полета, ни свободы.

х х х

Лара Заяц – то, во что она превратилась, – стояла перед ними во весь свой рост, без прикрас. Клавдий прищурился: Мартин был прав. Мутант, гибрид, химера, воин-ведьма и флаг-ведьма одновременно. У нее хорошие шансы даже против двоих. Уже четверть секунды, как могла атаковать. Полсекунды… Чего ждет?

Что-то менялось. Это противоречило всему, что Клавдий до сих пор знал о ведьмах; ее горящие глаза, секунду назад вдохновенные, вдруг потухли, сделавшись тусклыми и больными. Человеческими. Затравленными.

Клавдий остановился, в этот момент Мартин, держась к ведьме вполоборота, атаковал, рационально и мощно, навалился своей волей, но Лара Заяц успела себя защитить – молниеносно. Инстинктивно. Клавдий ждал, что теперь она нападет, но Лара упустила время. Или сознательно решила выждать? Заманивая, усыпляя бдительность?

Клавдий мигнул: на долю секунды ему увиделась девочка в серой школьной форме, скрючившаяся на кафельном полу, а вокруг ноги в тяжелых ботинках, бьют с носка, она пытается загородить лицо…

Ведьма стояла, упершись головой в низкие тучи, и содрогалась, отбивая удары Мартина. Тот шел вперед, нападая без остановки, а ведьма защищалась и не двигалась с места, будто выполняя давно заложенную программу, – когда будут бить, замри и свернись.

– Мартин! – вырвалось у Клавдия прежде, чем он успел осознать увиденное.

Никого не слушая, Мартин обездвижил Лару Заяц стоп-знаком, не лишая при этом сознания. Ведьма пошатнулась и медленно опустилась на колени, опутанная чужой волей, как гигантская оса в паутине.

Мартин поддернул рукава и пошел к ней – очень целеустремленно, легко и хищно.

– Мартин, – тихо повторил Клавдий за его спиной. – Посмотри на нее.

– Я уже видел, – не оборачиваясь, Мартин приблизился к Ларе Заяц.

Стоя на коленях, та была теперь почти нормального человеческого роста.

Мартин протянул руку и, не касаясь, вздернул ее за подбородок:

– Где моя жена?!

х х х

Селение Тышка Ридненской области дважды чуть не сожрало Эгле, а на третий раз, похоже, преуспело.

Она бы могла кататься верхом на волке, летать в тумане и танцевать с медведями. Вместо этого она лежала у кирпичной стены, и струйка крови из уголка рта соединяла ее с землей, как тончайшая черная пуповина.

х х х

Мартин смотрел на ведьму, чувствуя, как падают внутренние запреты. Будто костяшки домино, один за другим: «не играть», «не пытать», «не мстить». А почему, собственно?.

Он чуял ее и инстинктивно находил своим чувствам человеческие аналоги; эта ведьма смердела для него, как бойня, и гремела, как скобяная лавка во время землетрясения. Никогда раньше Мартин не испытывал к ведьмам столь сильных чувств. Даже старуху из Одницы, убийцу с серебряным ножом, он не мог бы ненавидеть сильнее.

– Мартин! – Отец не желал отступаться. – Посмотри на нее!

Лара Заяц ответила Мартину длинным обреченным взглядом. Мартин мигнул; перед глазами замелькали фрагменты головоломки. Реальность, разбитая и кое-как склеенная, теперь перестраивалась по-другому.

Все это время – с момента шока, когда он оказался на крыше небоскреба, когда он увидел, что сделала Эгле, и увидел эту новую ведьму во всем ее отвратительном величии… Он не брал в расчет важнейшей детали. Не замечал очевидного. Единственного, что имело смысл.

Он услышал, как отец подходит ближе. Лара Заяц смотрела теперь Мартину через плечо – в тоске и беспросветном ужасе. И она была особенная, другая, она отличалась от всех прочих ведьм… кроме Эгле.

– Но это не «чистая» инициация! – Мартин разглядывал ведьму, будто глыбу полупрозрачного льда с застывшими внутри неясными тенями.

Основная деталь головоломки вертелась за гранью понимания, не желая становиться на место.

– Это не «чистая» инициация, – сказал за спиной голос его матери. Тогда он не выдержал и обернулся.

Клавдий стоял с диктофоном на ладони. Горел огонек – воспроизведение.

– Это инициация-выбор, – продолжала Ивга в диктофонной записи. – Древнейший обряд, где нет добра и зла. Есть выбор, который совершается каждую секунду. Ведьма отвечает на вопрос «Кто я», и ответ может оказаться вполне чудовищным. Вы спросите, на что же тогда надежда?

Она помолчала, будто давая слушателям время, чтобы самим ответить на этот вопрос. В этот момент Лара Заяц, которую Мартин на миг выпустил из виду, дернулась и освободилась из захвата.

х х х

Прокатился ветер над обломками селения Тышка. Над просевшей крышей школы. Над дымящимися развалинами и зловонными лужами.

Через несколько минут со склона, прикрывавшего поселок от западных ветров, покатилась лавина, каких здесь не было уже давно. Начавшись с крохотного камня, превратившись в волну, потом в цунами, грохоча и вырывая с корнем сосны, она валила вниз, собираясь накрыть поселок целиком и покончить со всем живым, что там еще теплилось.

х х х

Как же обидно и стыдно – сделаться могучей ведьмой в ниспадающих одеждах и вдруг осознать, что внутри ты такая же, как была, – девчонка в куцем клетчатом пальто. И нет такой мести, которая отменила бы все, что случилось. И нет такого обряда, чтобы навсегда избыть страх.

С горы катились камни пополам со снегом, песком и хвоей. Затрещало первое дерево и сплеснуло корнями в воздухе, будто от ужаса. Лара бежала в гору огромными скачками, навстречу лавине, прочь от себя, и пусть небо падает на землю. Пусть исчезнет всё, пусть останется груда развалин.

– …Скверна запрятана не между добром и злом, а между предопределенностью и выбором. Оскверненный обряд отнимает личность, очищенный – сохраняет. Ведьма остается человеком со всей силой и слабостью, со всем гадким и прекрасным, что есть у нее за душой…

Голос этой женщины звучал в ушах, и от него нельзя было спрятаться:

– …Хаос – это не свобода. Побег – не свобода. Месть не освобождает, она приводит в кабалу. Вспомни, что у тебя есть выбор. Посмотри в окно – там светит солнце…

Лара с ужасающей ясностью увидела свое место в школьном классе, у растрескавшегося от времени деревянного подоконника. И осознала, что сорок лет назад на этом месте сидела другая девочка. На этом самом месте. С такой же судьбой. С такой же?!

Время остановилось. Лара зависла в воздухе, на бегу, и обнаружила себя в пустом классе, на последней парте у окна. У доски, вместо ненавистной училки, Лара увидела женщину, которую не встречала никогда в жизни, рыжую, одновременно юную и старую, с грустными глазами и улыбкой на лице:

– Кто ты?

Лара взглянула на себя глазами одноклассников – ничтожество. Глазами отца – падаль. Глазами матери – позор…

Лавина неслась навстречу, перемалывая деревья и камни.

– Нет, – сказала женщина, и ее голос легко перекрывал грохот катастрофы. – Это не ты. Это ловушка, в которую тебя загнали. Посмотри в окно…

Лара повернула голову. Из окна лился свет. Там, снаружи, ничего не было, кроме света. Но взгляд упирался, будто в решетку, в нацарапанные на грязном стекле ругательства.

– У тебя все еще есть выбор, – тихо сказала женщина. – Но времени все меньше. Кто ты?

Лара мигнула, прикрыла лицо ладонью и вспомнила: ей пять лет. Она летит под гору на двухколесном велосипеде, разболтанном, дребезжащем. Она не знает, как затормозить. Впереди трасса, проносятся фуры. Лара хочет вывернуть руль, но руки не слушаются, она боится упасть. Боится покатиться кубарем по асфальту. Велосипед прыгает на выбоинах, до трассы остается десяток шагов, в этот момент брат Михель, девятилетний, догоняет и хватает ее – на лету. И катится по асфальту, прикрывая сестру собой, принимая корявый асфальт локтями, коленями и плечами, а велосипед вылетает на трассу и падает под колеса…

Лара зажмурилась, чувствуя, как нависает над головой масса камней, обломков и снега, и молча ответила той женщине, и удивилась своему ответу.

х х х

Лавина доползла до объездной дороги. Инквизиторские знаки, встретившие ее на пути, могли замедлить ее – но не отменить. Лавина замерла, будто примериваясь…

И выдохлась, и опала. Земля дрогнула, кое-где осыпались печные трубы, и наступила тишина.

х х х

Разлепив глаза, констебль Лис увидел чьи-то окровавленные руки, вцепившиеся в мерзлую землю прямо перед его лицом. Он разглядывал их несколько секунд, пока не понял по рисунку вен и складок кожи, что это его руки, он созерцал их прежде каждый день, без малого шестьдесят лет; странно, что не узнал сразу.

Он попробовал пошевелиться и понял, что руки слушаются его, а ноги – нет. У него, казалось, не было тела ниже пояса, он должен бы весить вполовину меньше, но груз такой, что не сдвинуться с места. Констебль Лис хотел крикнуть, но и голоса не осталось. Мир вокруг был затянут дымом и пылью, и в пяти шагах уже ничего не видно.

– Ведьма, – сказал он, непонятно к кому обращаясь.

Будто отвечая на его зов, из мути появилась женская фигура. Констебль в ужасе поднял глаза и увидел ее лицо и сразу же узнал.

– Нет, – прошептал он, прекрасно понимая, что ничего остановить не сумеет.

Ведьма подошла ближе, пошатываясь, и наклонилась над ним.

х х х

Эгле склонилась над лежащим на земле человеком. Его лицо было перепачкано кровью и грязью, но Эгле его узнала: в этот момент он сделался странно похож на Ивгу Старж, свою родную сестру, хотя прежде не имел с ней ничего общего.

Констебль Лис смотрел на Эгле, как на собственную смерть. И у него был перебит позвоночник.

С момента, когда она вернула себе способность дышать, видеть и двигаться, прошло несколько минут… а может быть, часов. Оглушительная тишина, залегшая над Тышкой, сбивала ее с толку. Эгле не была уверена, что не оглохла. Констебль скреб ногтями по мокрой земле, и это был первый звук за долгое время, который Эгле смогла расслышать.

Констебль, кажется, пытался уползти. Воля к жизни в этом человеке была достойна уважения – он сумел выбраться из-под развалин и в последнюю секунду хоть и не сражался, но и смиряться не хотел. Эгле опустилась перед ним на колени, положила ладони на грязную талую землю и вцепилась в нее пальцами.

Ее пальцы проросли, как корни, вытягивая из земли всю траву, столетиями росшую здесь, все цветы, все весенние лужи, тени всех птиц, когда-либо над ней пролетавших. И оттуда, из-под земли, коснулись лежащего человека и чуть приподняли его, на волосок оторвав от грязи.

Эгле показалось, что ее руки опустились в кипяток. Констебль Лис хрипло вскрикнул и дернулся. Его перебитый позвоночник, немолодой и не очень здоровый, восстановил тончайшие связи между волокнами, и констебль, наверное, почувствовал, как болят его ноги. То, что от них осталось.

Эгле опустила веки, продолжая видеть человека на земле, свои пальцы под землей и все эти горы, сверху и снизу. Она сама сделалась горой. Ее голова поднялась выше дымки и выше облаков, и оказалось, что солнце давно взошло и раздробленные кости срослись.

Выдохнув сквозь зубы, она вернулась в свое тело – в рамки, которые способна была осмыслить. Констебль Лис уже пытался встать, и было ясно, что с третьей попытки, в крайнем случае с пятой, у него получится. Его ступни в смешных шерстяных носках искали опору, Эгле задержала на них взгляд – что за старомодные полосатые носки, вязанные спицами, восхитительные в своей наивности…

В тумане, в пяти шагах перед ней, открылись два черных немигающих глаза: двустволка. И еще один глаз: охотничий карабин. Эгле огляделась; все, что осталось от селенья Тышка, все, что могло носить оружие, явилось сюда, чтобы покончить с ведьмой.

х х х

Мартин чуял ход времени как острую боль. Потому что еще мгновение – и убийцы доберутся до нее, и слово «поздно» из угрозы превратится в приговор.

Время плыло и растрачивалось, распадалось на волокна, будто истлевшая ткань. Выбраться из снежного завала. Найти путь в узких улочках среди поваленных заборов. Запах Эгле и ее близкое присутствие вели Мартина, как собаку по следу, но летать он все равно не умел и бегал с надорванной связкой – не как спринтер. Клавдий держался рядом, он был относительно цел, но далеко не молод, и дыхание у него начало сбиваться.

Лара Заяц, которую толком ничему не учили, соображала отлично и чувствовала очень точно. Она услышала, что сказала ей Ивга, и поняла быстрее, чем смог понять сам Мартин; Лара ответила на вопрос «Кто ты», и ответила парадоксально.

Сохранная личность, как и в случае Эгле. Не воплощенный хаос, не извращенная нечеловеческая логика – наоборот, совершенно человеческая. Логика затравленного подростка; у нее не было воли, чтобы противостоять им, глядя в глаза. Но у нее была хитрость, чтобы сбежать – и нанести удар издалека. Она почти убила их обоих вместе с поселком Тышка.

Был момент, когда все висело на волоске. Что заставило Лару передумать?

Спрашивать было некого, тень Лары Заяц над селением Тышка рассеялась. Осталась ниточка, ведущая к Эгле. Тонкая, готовая оборваться: она жива. Но это ненадолго.

х х х

Эгле чувствовала, как волосы потрескивают электрическими разрядами, как поднимаются дыбом. Сейчас они дадут залп. Семечками посыплются гильзы. Стая злых, голодных, слепых металлических ос атакуют ведьму – но пули возвратятся к стрелкам. Эгле не властна над «ведьминым самострелом».

Она, возможно, почувствует боль и радость, разозлится и станет сильнее, и убежит в горы… Убежала бы, если бы стрелков было два или три. Но их две дюжины – а значит, согласно инквизиторской статистике, из нескольких десятков пуль хоть одна да попадет в цель.

Констебль Лис завозился на земле, забормотал, пытаясь что-то сказать. Эгле не видела вокруг человеческих глаз, только черные зенки охотничьих ружей…

…И кровь. Периферийным зрением она различала кровь на их руках и лицах и под лохмотьями разорванной одежды. У кого-то болталось отрубленное ухо на полоске кожи. Кто-то лишился пальца. Почти все были покрыты глубокими порезами, колотыми ранами и держались на ногах только потому, что были в шоке.

Ни о чем не думая, ничего не решая, а просто следуя внезапному побуждению, Эгле втянула ноздрями воздух. Задержала в легких, желая как следует согреть. Выдохнула ртом, чуть приоткрыв губы. Ее дыхание обвилось вокруг оружейных стволов, коснулось лиц, перекошенных от боли и напряжения. Закрыло одну разинутую рану, потом другую, потом третью.

В первые секунды они не поняли, что происходит. Дернулись пальцы на спусковых крючках, но в этот момент констебль Лис наконец-то смог подняться на четвереньки:

– Не стреляйте! Нет, не стреля…

х х х

Мартин повернул за угол, огибая полуразваленный дом, и увидел их – спины в рыжих дубленках и черных ватниках, потертые ремни винтовок и карабинов, пар дыхания из многих ртов. Яркое цветовое пятно – сиреневая куртка – за ними, посреди улицы, на земле; выстрелов не было. Камни?!

– Назад! – взревел Мартин.

Они обернулись – грязные, бледные, потрясенные лица, красные глаза, растерянные дикие взгляды. Мартин на ходу выхватил пистолет:

– Назад!

Они чуть расступились, испугавшись не оружия, но бешеного напора. Впереди, в окружении толпы, он увидел Эгле.

Она стояла на коленях, одной ладонью навалившись на землю, будто пытаясь не упасть. Протянув другую над распростертой на земле молодой женщиной. Запрокинутое лицо лежащей на глазах теряло синюшный оттенок, веки начинали подрагивать. Женщина глубоко вздохнула – и задышала ртом, будто вынырнув с большой глубины. По толпе прошел ответный вздох облегчения.

– И меня, – шепотом умолял кто-то.

– И его! Он помирает совсем…

Мартин увидел – раненые сидели и лежали здесь же на земле, ожидая своей очереди. Констебль Лис маячил, икая, как пьяный, и, кажется, столь же мало соображая.

– Стойте! – Тощая женщина бросилась наперерез Мартину, почти налетев грудью на его пистолет. – Не трогайте ее! Эта ведьма, она…

– Мы не отдадим ее, – сказал сумрачный голос.

– Убирайтесь!

– Вы ее не тронете!

– Пошли вон, палачи!

И они выстроились живой цепью, лицом к Мартину и Клавдию, загораживая Эгле, не желая подпускать к ней инквизиторов. Клавдий что-то сказал шепотом – Мартин не расслышал.

Эгле с трудом встала, покачнулась, откинула сиреневые волосы со лба. Посмотрела Мартину в глаза.

«Лишь тогда придут в этот край покой и любовь, когда вода загорится, камни станут легче пуха, а соседи заступятся за свою ведьму, а если нет – то и нет…»

Эгле улыбнулась.