Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"
Автор книги: Наталья Жильцова
Соавторы: Марина Дяченко,Тим Строгов,Гизум Герко,Андрей Бурцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 352 страниц)
Они шли от селения к селению, промышляя охотой. Людей на дорогах становилось все больше, все чаще попадались столбы с развешенными на них указами и законами. Развияр всегда останавливался, чтобы подробно рассмотреть такую бумагу: документы были радужные, чуть заметно переливающиеся перламутром. Настоящие имперские грамоты.
Местные жители в основном не умели читать, но бумагам кланялись. Иногда сыпали крошки на землю перед столбами – это-де приносит удачу и защиту. В указах обещалась лютая смерть ворам, браконьерам, убийцам и фальшивомонетчикам, а люди улыбались, глядя на радужное сияние, и подолгу стояли, любуясь красками. Развияр удивлялся.
У окрестностях городишки под названием Ливень зверуина взяли за браконьерство. Лукс шастал в кустах, а Развияр шел по дороге, думая о своем, присматриваясь к городу, лежащему впереди, в низине. Задумавшись, присел отдохнуть на камень, услышал топот и возню, поспешил на помощь; оказалось, что четверо стражников (в полном составе вся городская стража) накинули на Лукса арканы и скрутили, хотя тот и не думал сопротивляться. На земле валялась, раскинув короткие крылья, убитая кормуха: толстая, вкусная птица.
– Далеко забрался, зверуин, – сказал начальник стражи. И, не ожидая ответа, обернулся к своим. – Выбирайте сук повыше, эти твари живучие… Вон та ветка вроде годится.
Один стражник бережно подобрал с земли кормуху, другой достал веревку, третий полез на дерево. Развияр с удивлением понял, что Лукса собираются повесить прямо здесь – без вопросов и без суда.
– Эй, – сказал он начальнику стражи.
Оружия по-прежнему не было. Бродя по дорогам и бездорожью, Развияр пообносился, пропылился, оброс жидкой юношеской бородой и вид имел жалкий. Но когда он сказал – «эй», – начальник стражи повернул голову.
Они встретились глазами. Много позже Развияр понял: в те дни он копировал повадки властелина, как переписчики копируют буквы и строчки. Встретившись с ним взглядом, стражник не стал отмахиваться от придорожного бродяги с нагловатыми замашками. Он выслушал Развияра, и эти несколько слов спасли Луксу жизнь.
Зверуина забрали в Ливень и заперли в тамошней тюрьме – железной бочке без окон, наполовину врытой в землю. Развияр нашел самую большую таверну, заказал кружку бульона и взялся рассказывать «Поучительные сказания о людях, животных и прочих тварях». Вокруг понемногу собралась толпа; Развияр рассказал, как сытуха пожелала стать крыламой, и потребовал от слушателей платы. Ему собрали в чью-то шапку пригоршню монеток. Развияр рассказал, как дочка дровосека решила выйти замуж. Толпа сделалась гуще, Развияр пообещал, что больше не скажет ни слова, пока не получит пять императорских реалов.
Над ним смеялись, его ругали. Забрав заработанное, он вышел из таверны и отправился в другую, напротив. Там взял себе кружку кипятка и взялся рассказывать «Историю зверуинов».
Ливень был маленьким, захолустным, сонным городишкой. Собрать за ночь пять реалов оказалось делом невозможным. Близился рассвет, и Развияр уже строил заведомо проигрышные планы освобождения Лукса силой, когда один лавочник, молодой, но очень толстый, застенчиво попросил его рассказать еще раз про корабль женщин. Развияр вспомнил Восточную темницу, каменные стены, пол, покрытый мхом, ручеек, выбивающийся из стены, и сопение надсмотрщика Роджи.
– Жили две женщины, первая была жена сапожника, другая – жена купца, торговавшего пухом. Жена сапожника была верна своему мужу, и даже в мыслях не прелюбодействовала ни с кем. Жена торговца пухом любила спать на мягких перинах, сладко есть и тешить свою похоть; однажды…
Лавочнику жалко было денег. Но Развияр пообещал рассказать что-то особенное; три оставшихся реала, три желтых кругляшка, упали ему в ладонь один за другим, в то время как Развияр пересказывал одно за другим приключения фаворитки.
Лавочник не знал, что эта книга запрещена в Империи. Понятия не имел, из какого текста рассказчик вырывает, как лоскуты, описания плотских утех.
– «Выбравшись из бассейна, она обтерла бедра душистым маслом, накинула на плечи шелковую сеть и так, под звуки струн, встретила возлюбленного…»
Когда Развияр был младше, его совсем не занимали затяжные сцены обольщения. Теперь он читал их заново, отстраненно понимая, почему сопел Роджи и за что платит лавочник, но сам оставаясь равнодушным. Его не волновали ни «шелковая кожа на внутренней поверхности бедер», ни «тайные локоны», зачем-то «умащенные маслом». Когда он думал о женщинах, ему представлялись не голые груди, не Джаль и не Крылама: ему виделся парящий город Мирте на горизонте, золотые шпили и бирюзовые арки, белые мосты и далекая музыка.
– «И он вступил в нее властно, так что она застонала и откинула голову, и волосы ее погрузились в бассейн…»
Утром Развияр явился к начальнику городской стражи и заплатил пять реалов за освобождение Лукса. Стражник долго считал деньги, смотрел то на монеты, то на пришельца, тупо хмурился, не понимая, как можно за ночь собрать такую сумму. Хотел предположить какую-то гадость, уже в готовности ухмыльнулся, но, встретившись с Развияром взглядом, удержался и тем сохранил себе жизнь.
– Ну и воняет в этой их тюрьме, – сказал Лукс вместо приветствия. – У меня даже аппетит пропал.
Они молча вышли за город – за так называемую стену, хлипкую, кое-где кирпичную, а местами плетеную из лозы.
– Садись, – сказал Лукс.
Развияр взобрался ему на спину, ухватился за плечи, и Лукс рванул по пыльной дороге, в дикой скачке закидывая вбок задние лапы, оставляя смазанные, широко разбросанные следы. Он гнал по равнине так, что у обоих свистел в ушах ветер, и кричал на бегу, и Развияр вторил ему охрипшим за ночь голосом:
– А-а-а-а-а!
Они неслись, слившись в единое четвероногое существо, празднующее новый день жизни.
* * *
– У твоего брата были жены?
Они все-таки убили кормуху, убедившись, что вокруг нет стражи, зажарили птицу костре и съели вместе с мягкими костями.
– Нет, – Лукс встопорщил растопыренными пальцами шерсть на боку. – У него была одна невеста. Она мне совсем не нравилась. Я думал, может быть, он хоть вторую возьмет, какую я захочу.
Развияр потер кончик носа:
– Я не понимаю, как это. Две жены на двоих.
– Это только так говорится, что на двоих, – Лукс вздохнул. – С моим-то братцем, с Танцором, мне не досталось бы ничего. У всадника право первой ночи.
Развияр лег на спину. Ему ни с того ни с сего вспомнилась Джаль: что было бы, согласись она бежать с ним из замка? А ничего хорошего. Поймали бы обоих.
– А что стало с его невестой, когда его… когда он погиб?
– Вышла за другого, – равнодушно ответил Лукс.
– Она его любила?
– Откуда я знаю? – Лукс, кажется, немного обиделся.
Заканчивался день. Вечер был прохладнее вчерашнего, а тот был холоднее позавчерашнего: близилась осень, а за ней зима.
– Я знал одну девчонку, – помолчав, начал Лукс. – Из нашего клана. По-моему, она любила меня.
Развияр приподнялся на локте:
– Слушай, Лукс… А как у вас? У тебя? С женщинами? У тебя кто-то был?
Лукс принялся чистить когти на передних лапах – он всегда так делал, когда смущался. Странно было смотреть, как он ковыряет острой палочкой, добывая песчинки из-под загнутых костяных лезвий.
– У меня могло быть, только когда брат мой женится. И уступит мне вторую ночь.
– Странно. Я вот ни на ком не женился, а…
– Так ты же дикий! – вырвалось у Лукса. – То есть, я хотел сказать, что ваши обычаи дикие. Ну… не такие, как наши.
Развияр не обиделся. Он делил своих женщин с толпой стражников, и всем это казалось простым и естественным. А кому-то могло показаться диким. Мир широк.
– Как же ты теперь? – спросил он у Лукса.
Тот покраснел – смуглая кожа сделалась еще темнее.
– Если я женюсь, – вслух подумал Развияр, – получается, я должен отдать свою жену тебе?
– Ничего ты не должен.
– Нет, ну почему, – Развияр улыбнулся от осознания собственной щедрости. – Пожалуйста… Если увидишь девушку, которая тебе понравится, – скажи мне.
Лукс засмеялся. Развияр не понял, чего было больше в его смехе – смущения или благодарности.
* * *
Изголодавшись, зато насмотревшись вдоволь на повседневную жизнь имперских дорог и селений, они прибыли в первый по-настоящему значительный город на их пути. У городских ворот стояла не просто застава – каменное строение, не то казарма, не то тюрьма, не то контора. Выстояв длинную очередь, Лукс с Развияром вошли в прохладное сыроватое помещение и предстали перед старым, морщинистым, одноруким чиновником.
– Кто такие?
– Нагоры, – привычно сообщил Развияр. – Я всадник. А это мой брат. Идем из наших земель, смотрим Империю, набираемся ума…
Чиновник коротко взглянул на него из-под лысых надбровных дуг:
– Набираться ума – это правильно, это хорошо, маленький гекса… Ты правду говоришь, эта зверушка – твой родной брат?
– Я не зве… – начал Лукс и замолчал. В каменном помещении сделалось тихо, только слышно было, как гудит ожидающая допуска очередь.
– Документов у вас нет, конечно, – сказал чиновник. Его единственная рука перебирала бумаги на столе.
– Мы идем с земель нагоров, – сказал Развияр, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно. – Там ни у кого нет…
– Патруль, – негромко сказал стражник.
Появилась троица молодцов при оружии. Развияр вспомнил, как переходили мост на границе: так легко перешли, что совсем потеряли бдительность…
– Отведите этих двоих для разбирательства, – велел однорукий стражникам. – Только в разные камеры. В разные.
* * *
Ночью ворота не закрылись, как можно было ожидать. В настоящем имперском городе жизнь кипела при свете солнца и при свете звезд. Сидя в вонючей клетушке, наполовину под землей, Развияр слышал, как гудит очередь, резко трубят сигнальные трубы, грохочут колеса и кричат вьючные животные. От скуки – и чтобы успокоиться – он стал вспоминать всех ездовых тварей, каких увидел за последние дни на дороге. Рогачи с горбами – это раз, их запрягают в повозки. Ракушники – животные с роговым панцирем на спине, вроде неровной чаши, куда так удобно грузить тюки – это два. Ездовые саможорки… На них ездят, кажется, только старшие чиновники, и только те, кому спешить некуда. Под днищем такой повозки прячутся черные панцирные гусеницы, втягиваются сами в себя и сами из себя выходят, вот гадость-то. Потому и называются саможорки. А со стороны кажется, что повозка едет сама…
Он лежал на каменном полу, забросив руки за голову. Страха почти не было. Он видывал в жизни многое, и скрипучий трюм «Чешуи», и рабский караван, и Восточную темницу в замке. И яму, куда его бросили после разбитого яйца огневухи, после первых смертей зверуинов. Там, в темноте, он отдал единственную свечку в жертву Медному королю и получил взамен… что он получил?
Развияр сел. Помотал головой, будто вытряхивая лишнюю мысль. Опять это смутное чувство; ему что-то очень нужно, и только Медный король может подать необходимое. Только нет под рукой ничего ценного, чтобы принести в жертву. И главное – не он ли, Развияр, обещал себе, что больше никогда не скажет эти слова – «Медный король, Медный король»?
Без скрипа открылась дверь. Вошел однорукий чиновник, следом двое стражников внесли стол и высокий бочонок. Однорукий уселся на бочонок, положил локоть на изрезанный, залитый чернилами стол. Прошмыгнув в закрывающуюся дверь, устроился на полу в уголке писарь – болезненно-тощий, блестяще-лысый, то и дело громко вздыхающий. Развернул свиток белой древесной коры и взял наизготовку перо.
Развияр, подумав, встал.
– Гекса? – негромко спросил чиновник.
– Наполовину. По матери.
Писарь вздохнул. Допросчик ухмыльнулся:
– Где же такие водятся?
– Селение в лесу. Народ называется «пригорки», – сказал Развияр, и перед глазами у него встала стена леса с мерцающими в кронах огоньками. – Выжигают в лесу поляны… сеют, жнут. Там я вырос.
Писарь снова вздохнул. Его перо было самопишущим – с чернильным жучком, насаженным на железный стержень. Развияр уже видел такие перья, но не держал в руках; жучок вяло шевелил лапами. Скоро засохнет.
– А настоящих гекса я никогда не видел, – Развияр глядел на жучка. – Даже не знаю, где они живут.
– Интересно, – сказал допросчик. – Дружок твой хвостатый рассказывает совсем другое.
У Развияра заныло сердце. Что успел выболтать Лукс? Мог ли он солгать «для пользы дела»?
– Он не может рассказывать другое, – сообщил Развияр медленно. – Он не знает… мы с ним познакомились совсем недавно.
Допросчик удовлетворенно кивнул:
– Значит, ты признаешь, что предоставил ложные сведения на заставе при въезде в город?
Развияр молчал. Писарь поднял голову и снова вздохнул – длинно, душераздирающе, так что ветер прошелся по камере.
– Если ты солгал тогда, как я могу знать, что сейчас ты говоришь правду? – допросчик прищурился. – Может, ты шпион гекса в Империи? Они специально отыскали полукровку? Специально нос тебе сломали, морду на солнышке поджарили, чтобы чернее был? И зверуина приставили, чтобы ты и сам сошел за нагорского всадника… Ловко, да. И ведь сколько застав ты прошел – никто не пригляделся. Забывать стали гекса в Империи, а есть такие, что и вовсе о вас не слышали.
– Да кто такие эти гекса, – спросил Развияр, вдруг разозлившись, – что могут в Империю засылать шпиона? Чем они могут грозить Императору?
Писарь кивнул, потормошил жучка, чтобы лучше шли чернила, и застрочил дальше. Перо еле слышно царапало писчую древесную кору.
Допросчик странно улыбнулся:
– Ишь ты, как заговорил… Императору никто из живущих грозить не может. Но Шуу, проклятая тварь, не упускает случая подзадорить мятеж на границе, волнение в провинции, злой замысел против добрых граждан. И не зря в нашем спокойном городе появляются с ложью на устах гекса-полукровка и зверуин без всадника, а ведь известно, что нагоры своих четвероногих в могилу к братьям кладут. Или тебе неизвестно?
Развияр хотел ответить выдержкой из «Хроник зверуинов», но вовремя придержал язык.
– Известно, – сказал он через силу. – Но мы ведь на землях Империи, что нам законы диких окраинных племен?
Писарь еще раз потормошил жучка. Допросчик кинул на него мимолетный взгляд.
– А я, – у Развияра вдруг сел голос, – почти никогда не вру. Я в самом деле его брат… Названный. Я его от смерти спас. Он меня. Вот и все наши злые замыслы.
* * *
На другое утро городской суд вынес приговор – пять дней каторги за ложь на заставе при въезде в город. «Каторгой» называлась любая работа на пользу городскому хозяйству. Лукса увели крутить какой-то ворот, Развияра посадили в душной комнатенке переписывать протоколы допросов.
Через несколько часов однорукий, которого звали начальник Шито, зашел удостовериться в его прилежании и увидел, что каракули лысого писаря с точностью до кляксы и помарочки перенесены с белого свитка коры на листы бумаги. Более того – переписчик скопировал даже темные отметины на коре и следы жучков-древоточцев.
– Да ты…
Однорукий захлебнулся от ярости. Скомкал начатый Развияром лист, швырнул ему в лицо:
– Издеваешься?!
Развияр оторопел. Он привык, что сделанная им работа вызывает у всякого новичка изумление и восторг.
– Ты переписчик? – сквозь зубы спросил Шито, чуть успокоившись. – Почему не сделал красиво? Почему не написал разборчиво, я тебя зачем здесь посадил?!
– Я умею только копировать, – с удивлением признался Развияр. – Я… так вижу. Что вижу – переношу на бумагу.
Вечером того же дня он уже крутил ворот на пару с Луксом – механический подъемник доставлял на высоченную городскую стену камни и раствор для нового строительства, воду для дозорных и стальные части каких-то оборонительных механизмов.
Еще через четыре дня их выпустили из тюрьмы, и они оказались на улицах города, шумных, грязных, суматошных. Вышли за тюремные ворота и остановились – без монеты денег, без кусочка хлеба, зато с подорожными документами «младших граждан Империи, лишенных средств к существованию», серыми квадратными бумажками, в самом центре которых едва заметно переливался радужный штамп.
– Здорово, – сказал Лукс, с восторгом разглядывая свою бумажку. – За такое дело я бы им, пожалуй, еще чего-нибудь покрутил бы.
– Пошли, – Развияр повернул к городским воротам.
– Куда?! Мы ведь и городе еще не видели, ты хотел гильдию переписчиков…
– Пошли, – Развияр поймал его хвост и накрутил на руку. – Нечего нам здесь делать. Идем, по дороге расскажу.
Вчерашней ночью у него состоялся длинный разговор с начальником Шито. Тот снова выспрашивал подробности Развияровой жизни, все пытался поймать на лжи, но Развияр, в меру откровенничая, все-таки ухитрился многое утаить. В заключение Шито предупредил: убираться из города немедленно после освобождения и не показывать носа.
– Мне бы проще удавить вас обоих. Да только, если всякого подозрительного давить, никакая удавка не выдержит… Слышал я о таких лесах, как ты рассказываешь. Говорят, места там гиблые, дорога плохая, браконьеры ходят и разная сволочь вне закона. Ходят, кормят своим преступным мясом тамошних проглотов и хапунов… Мой тебе совет: присмотри себе девку где-то в поселке и землю паши, на твоем-то братце пахать – самое оно. А в город не показывайся. И еще одно: вздумаешь подписи подделывать – руки отрубят, потом голову. Я предупредил.
И вот теперь Развияр шел прочь от города, а Лукс шагал рядом, понурив голову, обхватив руками плечи, прикрытые старой, купленной по случаю рубахой.
– Пахать на мне нельзя, – отозвался мрачно, когда Развияр закончил свой рассказ. – Ворот крутить – еще куда ни шло. А пахать – я тебе не рогач и не ездовая саможорка.
– Жрать что будем?
– Ты хотел переписчиком наняться. А я могу охотиться.
– Браконьерствовать.
– Можно лицензию выправить.
– За какие деньги? Дешевле купить хлеба на базаре.
Лукс выругался по-зверуински. Они сели при дороге, в тени, и смотрели голодными глазами на проплывающие мимо караваны, на ракушников, едва высовывающих ноги из-под тяжело груженных панцирей, на рогачей, запряженных в повозки, на погонщиков, восседавших на их волосатых черных горбах.
Хотелось есть. Ныли натруженные на «каторге» руки. Странное желание, одолевавшее Развияра на границе Нагорья и Империи, спряталось куда-то вглубь.
– Надо бы озаботиться оружием, – деловито сказал Лукс. – И научиться с тобой парному бою. Ты ведь не умеешь. Ты мне в бою уши отрубишь, и хорошо, если уши, а то ведь и голову снесешь.
– Мы «младшие граждане Империи, лишенные средства у существованию», – Развияр ухмыльнулся. – На штампе написано: «Без права ношения оружия».
Лукс вытащил из кармана рубахи свою бумажку. Развернул, долго вглядывался в радужную печать. Потом свернул колпаком и смачно плюнул внутрь.
– Осторожно, – сказал Развияр. – Мы под самым городом сидим.
– Видал я их «права» знаешь где? – ершисто спросил Лукс. – У шлепуна в клоаке!
И швырнул бумажку в придорожные кусты.
* * *
Лукс не любил и не умел носить тяжести, складывать камни, колоть и пилить дрова, валить деревья, словом, он почти непригоден был к той работе, которая может прокормить бродягу в пути. Катать на спине детей Лукс не соглашался из гордости, да и вряд ли кто-то из родителей доверил бы ребенка такому «ярмарочному чуду».
Развияр, привыкший к тяжелой работе, не гнушался никаким заработком. В мелких поселениях, через которые лежал их путь, негде было достать чистый переплет и некому продать готовую книгу, здесь даже истории в трактире слушали неохотно, без любопытства, поэтому Развияр грузил и разгружал подводы с бревнами, пилил, таскал, надрывался за две миски каши. Луксу это казалось унизительным, он уходил в лес на запрещенный охотничий промысел, и Развияр всякий раз ждал от этих походов беды.
С каждым днем становилось холоднее. Развияр и Лукс шли по равнине, где очень много было рек, речушек, озер, все широкие, округлые, спокойные. С наступлением зимы тихая вода сразу же взялась льдом, и местные жители, только того и ждавшие, проторили новые переправы – по льду, на деревянных полозьях, они возили товары на ярмарку. Полыньи – темные проемы для ловли рыбы – ограждались плетнями с развешанными на них красными и желтыми лентами.
Развияр и Лукс голодали и мерзли. Дело оборачивалось совсем плохо, но тут подвернулся удачный случай: в придорожном трактире требовался работник.
* * *
– Почему ты терпишь все эти унижения?!
Они сидели в каморке под самой крышей, куда едва добиралось тепло с нижних этажей. Снаружи мела метель.
– Почему ты, всадник, моешь им котлы и пилишь дрова?
– Потому что нам надо что-то есть, – ровно отозвался Развияр. – И где-то жить. А своего замка мы пока еще не построили.
– Мы могли бы найти заработок, достойный воинов!
– Никто тебя не держит. Иди, ищи.
– Ты говорил – в твоей голове много книг на сотни реалов!
– Много ли от них пользы, пока они в голове. А достать их оттуда – без денег, без гильдии, в этой глуши – нельзя.
– Я думал, ты боец, – сказал Лукс и отвернулся. – Я помню тебя с оружием в руках… Когда ты смотрел в лицо смерти…
– Я тоже многое помню, – сказал Развияр. – Как выворачивался, будто саможорка, чтобы выкупить тебя у стражников. Как таскал мешки за нас двоих, а ты стоял и смотрел. Как приносил тебе пожрать, а ты говорил – спасибо, только почему так мало?
Лукс плотно сжал губы. Его хвост нервно ударил по дощатому полу.
– Я тебя за собой не тянул! – продолжал Развияр, уже почти не сдерживаясь. – Седла на тебя не надевал и стремян не подтягивал. Один не пропаду, прокормлю себя и дорогу найду, а ты можешь убираться прямо сейчас. Убирайся!
Лукс обхватил себя за плечи. Его шерсть стояла дыбом, как щетка.
– Я просто думал, что эта работа достойна раба, – сказал тоном ниже, будто пытаясь объясниться.
– Найди другую.
– Я не крестьянин, чтобы все это делать.
– Придет весна – узнаешь, что такое настоящая крестьянская работа.
– Не узнаю. И знать не хочу.
– А мои предки, – неожиданно для себя сказал Развияр, – выжигали лес большими делянками. Растаскивали горелые пни. Сеяли. Жали. Мой отец был обходчиком, он бегал вдоль межи на ходулях и отгонял в лес вредителей… Иногда они грызли ему ходули… Но он насаживал их на копье…
– Значит, он был тот же воин, – Лукс поднял голову. – Он рисковал, обращался с оружием, прогонял врага. А не гнул спину, отдраивая вонючее корыто.
Развияр не слышал его. Картины далекого прошлого никогда не посещали его с такой яркостью и полнотой, как это случилось впервые на борту «Чешуи». Но сейчас, когда он заговорил об отце, все вернулось до мельчайшей подробности: дом. Порог в две каменных ступеньки, сени без потолка – из них видна двускатная соломенная крыша высоко над головой. Две незапертые двери – в отцову половину и в дядькину. В доме все деревянное, светлое и желтоватое, бежевое, темное, светлое, отшлифованное тканью и прикосновениями, как теплая рама колыбели: спи…
– Подожди, – сказал, преодолевая наваждение. – Еще немного. Дождемся весны в тепле.
* * *
Дождаться весны в тепле им не удалось. Был ясный зимний день, Лукс, в одной легкой куртке, несся по полю, мелкий снег разлетался из-под широких лап и сверкал на солнце. На спине у зверуина, ухватившись за его широкие плечи, сидела белокурая Эль, и от восторга хохотала и визжала так, что услышал отец-трактирщик.
Через полчаса трактирщик, красный и задыхающийся, ввалился в кухню, где Развияр скоблил скребком чугунные котлы.
– Убирайтесь. Оба! Сию минуту, вон!
Развияр успокаивал его, как мог. Снова визжала Эль – на этот раз оттого, что отец таскал ее за косы. Вмешался Лукс, одного небрежного взмаха лапы хватило, чтобы трактирщик отлетел к стене, ударился затылком и захрипел. Эль кинулась к отцу, в голос проклиная зверуина; Развияр понял, что среди зимы приходится уходить куда глаза глядят, а семейного счастья у Лукса как не было, так и не предвидится.
И они ушли – заканчивался короткий день, налетал ветер, Лукс брел, низко опустив голову. Развияр молча вскарабкался ему на спину и изо всех сил саданул ногами под бока. Лукс резко вздохнул, подпрыгнул так, что Развияр чуть не свалился, и кинулся бежать по дороге, а потом и по полю, не разбирая колдобин и ям. Он несся широченными прыжками, всаднику рвал лицо ветер, через две минуты Развияр уже ничего не видел от слез. Лукс гнал, вымещая в этой скачке весь свой счет к несправедливому миру, и Развияр всерьез начал опасаться, что он сломает ногу, споткнувшись о прикрытую снегом ветку, или просто налетит на дерево, размозжив разом две головы, свою и наездника.
Резко стемнело – надвинулась черная туча. Бока Лукса вспотели, Развияр замерз. Мы окоченеем насмерть в это глуши, подумал Развияр с брезгливым удивлением, и в этот момент увидел свет впереди, огонек, пробивавшийся сквозь снежное марево и древесные стволы.
– Раз…бойники, – с трудом выговорил Лукс и чуть сбавил скорость. – Наконец-то!
* * *
Ночевавшие зимой в лесу оказались не разбойниками, а бродячими охотниками за Смертью. Развияр обомлел, услыхав ответ низкорослого веснушчатого мужичка, предводителя артели. Но оказалось, что Смертью в этих краях называют речного хапуна.
– Она ведь на одном месте не стоит, всеед ее кишку. Перебирается хоть по течению, хоть против, хоть через плотину перескакивает. А бывает, в подземные воды просочится и сидит там, мяса наращивает. А Смертью ее называют потому, что человечину очень любит. Чует издалека. Сидишь, примером, в лодке с удочкой, или перемет свой понемногу выбираешь. А тут – тресь, лодочка в щепы, и только шапка на воде плавает. Не одного вот так забрало.
Артельщиков было десять человек. Они путешествовали пешком, ночевали в палатке из теплой шкуры неведомого Развияру зверя, брезгуя постоялыми дворами и, как выразился предводитель, «уважая трудовую копеечку». У них были с собой имперские лицензии на вырубку леса, на охоту и на убийство собственно Смерти; одного взгляда на лицо Лукса хватило Развияру, чтобы понять: четвероногий никуда от этих людей не уйдет.
Появление Лукса не все приняли спокойно. Один, самый молодой, даже испугался, другие больше удивлялись, подходили посмотреть, потрогать. Зверуин, которого человеческое любопытство обычно раздражало, на этот раз не выказывал недовольства – наоборот, поднимал лапы, показывая втяжные когти, рассказывал о нагорах-зверуинах и вообще вел себя, как доброжелательный чужестранец, осознающий свое отличие от местных жителей. Развияр не был уверен, что артельщики приняли бы к своему костру обыкновенного двуногого бродягу, явись тот из ночного леса без зова и приглашения. Но Лукс был диковиной, и странников пустили в свой круг.
Горел большой костер. Выступала из темноты стена черных, поросших мхом стволов.
– Как пойдет косяк желтохвостой – знать, и Смерть за ней. Желтохвостую-то скупают купцы, дают имперский реал за каждую жабру! Чудо-рыба, не портится и не воняет, и мужская сила от нее прибывает, и все болезни проходят, так говорят. Потому желтохвостая в цене.
Зимой Смерть, оголодав, начинала метаться по рекам и озерам, охотясь из-подо льда. Артельщики срочно шли на вызов: неподалеку отсюда – может, полдня пути осталось – какую-то бабу утащило под лед, и ночью видели серебристый свет в речке.
– Она светится, когда темно. Так от нее и спасаются те, кто поумнее: спускают под воду весло, а к веслу зеркало приспосабливают, да не ленятся поглядывать. Как пойдут блики из-под воды – все, сматывай удочки. Говорят, она в темноте не видит, потому светится, всеед ее кишку!
– Вам за нее платят? – спросил Развияр. – За то, что вы ее убиваете?
Артельщик посмотрел непонимающе:
– За что платить? Наш ведь промысел. Что добыли, то имеем.
– Вы ведь людей от беды избавляете, – сказал Развияр.
– Ну да, – отозвался другой артельщик, давно не мытый, поросший дикой бородой. – Только что нам до их беды? Мы из Смерти светила выкачиваем.
– Чего? – удивился Лукс.
– А светится она, потому что внутри у нее светила, – пояснил предводитель. – А светила, это вроде чернил, только наоборот. За них, братцы, такую цену дают, что и рискнуть можно.
* * *
На другой день, еще до обеда, артель добралась до места. Лукс, никогда не позволявший себя вьючить, на этот раз взял на спину такую гору снаряжения, что интерес охотников превратился в стойкую симпатию. Развияр помалкивал; на этих землях за все счастливые совпадения принято было благодарить Императора, а за несчастья и невзгоды – проклинать Шуу. Будь Развияр с малых лет жителем Империи – благодарил бы теперь Императора, не переставая.
Широкая равнинная река, делавшая изгиб близ селения Журки, давно спрямила путь, пробив себе новое русло, а отделившееся в результате озеро местные прозвали Стариком. Снега почти не было – его сдул ветер, и поверхность Старика белела матовым, кое-где пузырчатым льдом. У деревянных мостков под правым, высоким берегом темнела заброшенная полынья – ее тоже затянуло, но лед был намного тоньше и зеленоватый. Края проруби дыбились иззубренными льдинами, и лежало на боку мятое, до половины вмерзшее ведро.
– Туда утащило, – сказал свекор погибшей женщины и ткнул пальцем, указывая под лед. – Говорил я ей воду отсюда не брать. Здесь мутно, и песок попадается.
– Ага, – предводитель артельщиков тоже не думал ужасаться или горевать. – По разлому видать – из старых… Лет десять ей, а может, и все пятнадцать. Они у себя в подземных реках такого мяса нагуливают…
– И светил в ней три мерки, – мечтательно предположил волосатый. – Или четыре.
– От берега отойди, – резко сказал предводитель Луксу, склонившемуся надо полыньей. – Сейчас посмотрим, здесь она или ушла. Может, нажралась да пошла к себе в нору – греться…
Предводитель вынул деревянную трубку, полую изнутри, засыпал в нее пригоршню круглых семян, блестящих и гладких, и, надув щеки, натужившись, выдул на лед, будто выстрелил. Шарики раскатились и замерли. Артельщики тоже замерли, застыв кто где, глазея на лед; лед дрогнул, шарики снова покатились – и замерли опять.
– Зде-есь, – протянул предводитель со свирепым удовольствием. – Сидит, милуха, всеед ее кишку.
Артельщики засуетились. Кто-то ставил палатку на почтительном расстоянии от берега, кто-то распаковывал поклажу. Развияр стал помогать, чтобы не замерзнуть. Лукс застыл над охотничьим арсеналом: неказистые с виду мужички подходили к делу серьезно. Здесь были арбалеты разных систем и размеров, набор болтов, окованных железом, гарпуны и пики, сеть из стальных колечек (такая тяжелая, что приходилось нести ее, разобрав на две части). Предводитель, забравшись на самую верхушку единственного в округе холма, осматривал оттуда реку и Старика. Вернулся озабоченный, сдвинув шапку на одно ухо.
– Большая, видно, тварь. И разгон у нее есть, если что, и дырка уже пробита, лед тоненький… Давайте-ка, хлопцы, дальше по берегу попробуем. Где лед покрепче. Тяните деревяхи, приманку… А ты, – он обернулся к Развияру, – что умеешь? Дружок твой тюки хорошо носит, это нам надо, а ты вот сам – поглядеть пришел?
