Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

В день отъезда властелина в его великий поход Сонна, экономка, отпустила молоденьких горничных поглазеть на процессию.

Карьеру Сонны ставили в пример деревенским девушкам, только что взятым в замок: глянь-ка, еще вчера стояла в толпе у ворот, а сегодня уже и выслужилась. Двойню повелителю родила, но ее не отправили с детьми в деревню, как прочих: бывшая служанка показала себя женщиной работящей, хозяйственной и понятливой, поэтому интендант Шлоп оставил ее при себе.

Сонна была добра с горничными, но при ней все должно было сверкать: и посуда, и стекло, и полы. Лентяев на службе не терпели; малолетние дети Сонны, мальчики-близнецы, в свои четыре года уже были приставлены к делу: сметали пыль, смывали с оконных решеток помет черкунов, бегали с мелкими поручениями. Сейчас оба, встав на цыпочки, смотрели вниз с балкона на торжественный выезд властелина из замка.

Малышам казалось, что замок затопило. Человеческое море подступило к самым стенам, разноцветное, шумное, похожее на праздничный суп. Ленточками развевались флаги. Горели под солнцем железные шлемы, отполированные до блеска, и на шлемах играли перья. Кто-то в задних рядах стал подбрасывать шляпы, толпа визжала и кричала, но войска стояли неподвижно, и между стальными рядами тянулась дорожка пустого пространства: булыжник был чист и блестел, как тысяча лысин.

Что-то выкрикивали глашатаи. Кажется, они повторяли все время одно и то же; мальчишки-близнецы, белокожие и черноволосые, глазели, затаив дыхание. Вот-вот властелин выйдет из ворот и предстанет перед толпой. Сейчас.

* * *

Подарок-После-Бедствий, бледный после бессонной ночи, старался держаться очень прямо. Он был полностью снаряжен, опоясан своими подростковыми мечами, к седлу крепились сумки, колчан и арбалет. Оставаться спокойным было невозможно: прямо перед ним стояли, молча глядя друг на друга, его мать – и Развияр.

– Я хочу говорить с тобой, – пророкотала женщина, и звук ее голоса напугал Подарка до холодного пота. – Мальчик, выйди. Лукс! Сюда!

Подарок не тронулся с места. Вопросительно – и умоляюще – глянул на Развияра.

– Выйди и будь готов, – тихо сказал властелин.

Подарок попятился к выходу из комнаты; двери толчком распахнулись. Вошел его отец. Окинул Подарка удивленным взглядом:

– Куда ты собрался?

– Выйди! – рявкнула мать.

Подарок не успел опомниться, как оказался снаружи, и двери захлопнулись снова. У него подгибались лапы. Никогда прежде он не слышал и не видел, как мать ссорится с Развияром. Еще вчера он не поверил бы, что такое возможно.

Снаружи ревела толпа и кричали глашатаи. Выезд властелина задерживался; войска маршировали на месте, чтобы размять ноги, и скала под замком сотрясалась от мерного грохота.

Он поглядел на закрытые двери. Повернулся и пошел, куда глаза глядят, желая быть подальше от комнаты, где они спорят; впрочем, с Развияром нельзя спорить. Он всадник.

Слуги и работники либо выбрались наружу, поглядеть на шествие, либо высыпали на балконы и прилипли к окнам. Опустевший замок, который мальчик покидал, может быть, навсегда, казался чужим и неправильным: Подарка пугала разрушенная обыденность. Они идут на большую войну, в великий поход, не время думать о мелочах вроде рассыпавшихся по коридору орехов или брошенной на видном месте кочерги…

Подарок остановился у источника в нише стены. Там уже кто-то был; склонившись над водой, молча стоял Имиль.

За последние несколько лет он очень вырос. Он сделался почти настоящий мужчина, только узкоплечий и слишком тонкий. Белая куртка повара сидела на нем мешковато.

– Я иду в поход, – сказал Подарок вместо приветствия.

Имиль поглядел исподлобья:

– Тебя берут?

Подарок вдруг испугался, что мама победит. Она ведь маг; может быть, она околдует Развияра, сейчас они выйдут из закрытой комнаты, и Подарку велят оставаться?!

– Прощай, – сказал он, надменно вскинув подбородок. – Может быть, после похода свидимся.

* * *

– Пока я жива, он не поедет, – прорычала Яска. – Лукс! Почему ты молчишь?!

Лукс глядел за ее плечо, туда, где в стрельчатой арке окна зеленели и белели горы.

– Ах, он твой всадник, – Яска резко отбросила с лица волосы. – Поэтому ты молча смотришь, как твоего сына, ребенка, тащат в поход, который неизвестно чем закончится?!

– Почему это решилось только сегодня? – тихо спросил Лукс.

Яска отвернулась от него, кусая губы. Встав на цыпочки, приблизила свои глаза к глубоко запавшим глазам Развияра:

– Я не допущу. Он мой ребенок. Я не допущу!

Развияр молчал. Яска вглядывалась в его лицо, бесстрастное, бледное, и все больше бледнела сама. Развияр молчал; женщина могла бы обратить свою боль и ярость на каменную стену – стена бы проявила большее сочувствие.

Когда в ее лице не осталось ни кровинки, Развияр сказал размеренно и тихо:

– Я хочу, чтобы все, что мне дорого, и все, кто мне дорог, были рядом. Тот, в чьих руках Подарок, имеет надо мной власть. Я хочу, чтобы Подарок был в моих руках.

Яска молчала. Черное платье у нее на груди прыгало, будто вместо сердца у груди у женщины помещался маленький кузнечный молот.

– Ни единого волоса не упадет с головы твоего сына, – так же тихо добавил Развияр.

Повернулся и вышел. Минутой спустя загрохотали барабаны, взвыла охрипшая к тому времени толпа, и шествие – торжественный выезд из замка – началось.

* * *

Море у порта Фер грозило выплеснуться на берег: никогда еще здесь не появлялось разом столько кораблей. Цветные и белые паруса, флаги, вымпелы, дымы; грохот барабанов и визг морских раковин, которые Немой Народ использует вместо военных труб. Жители Фер частью разбежались по предместьям, частью, наоборот, подтянулись к порту, толпясь на узких улочках, грозя обвалить причалы: подобное зрелище выпадает раз в жизни, да и то не каждому поколению.

К прибытию властелина центральная улица опустела: по ней пролетел, расшвыривая зевак, отряд зверуинов-телохранителей. Властелин прокатил к порту не верхом, как обычно, а в повозке, запряженной молодым рогачом. Рядом с ним стояла женщина-маг, на пальце у нее сверкал бирюзовый перстень, и кое-кто в толпе на крышах здорово перепугался, встретившись с ней взглядом.

В полдень властелин ступил на палубу корабля под названием «Крылама». Корабль был не новый, но полностью перестроенный на верфях властелина: корпус глубоко сидел в воде, рядом с мачтой торчала толстая труба, из которой непрестанно валил дым. Паруса на «Крыламе» теперь были черные – чтобы не оставалось пятен сажи, решили в толпе.

К следующему утру Фер опустел. Валялся мусор на безлюдных улицах, болтались на волне мелкие рыбацкие суда; только градоначальник, у которого в тайнике хранилась сильная подзорная труба, утверждал, что видит паруса на горизонте.

* * *

Имиль вертел ручку мясорубки, добавлял в фарш размоченный хлеб, яйца шлепунов и перец, способный отбить их специфический вкус. Из троих младших поваров, взятых на борт «Пузана», морская болезнь пощадила его одного – двое товарищей проводили время у борта, зеленые лицами, измученные и не годные к работе. Поэтому Имилю приходилось работать за троих, а «Пузан» был огромным парусным судном, на котором помещалось три сотни голодных ртов: даже качка не отбивала у воинов аппетита, эти повидали всякое и были готовы на все, если хорошо кормят.

Дважды в день он разливал по мискам суп, в котором плавали шарики фарша, похожие на вареные глаза. Резал хлеб до кровавых мозолей между большим и указательным пальцем. Вечерами ему наливали браги вместе со всеми, он пил, пьянел с непривычки и, жадно развесив уши, слушал разговоры.

Эскадра шла на Мирте. Впервые после памятной атаки гекса кто-то решился бросить вызов золотому городу. Там день и ночь играют струны, в тихой воде отражаются бирюзовые, серебряные, персиковые арки и белоснежные мосты, и резные стены, и ажурные башни. Там живут Золотые, которые славятся своими дальнобойными луками и абсолютным бесстрашием в бою. Но нас ведет властелин мира, и в трюмах наших кораблей секретное оружие; Золотые сдадутся или умрут.

Так говорили эти люди и мечтали о драгоценных украшениях, которыми увешаны в Мирте женщины, и о самих женщинах, красавицах и гордячках, которых можно будет завоевать прямо на площади, знаменитой площади Мирте перед Дворцом Достойных. Имиль, младший повар, возведенный в звание младшего кока, засыпал посреди этих разговоров неглубоким беспокойным сном. Ему снились цветные мосты, которых он никогда не видел, и женщины с золотой кожей и золотыми, до колен, волосами.

На десятый день пути случился переполох: подошла шлюпка с флагманской «Крыламы». Имиль варил кашу в огромном котле, двое его товарищей ползали по камбузу, как дохлые прилипалы, а корабельный кок, Ногай, в спешном порядке готовил «закуску для повелителя».

– Неси! – крикнули сверху. Кок засуетился, пытаясь подхватить сразу блюдо, бачок, две бутылки и соусницу, чуть не разлил соус, завертел головой:

– Имиль! Возьми поднос, скотина ленивая!

Вообще-то Ногай старался не ругать младшего кока без нужды, но в минуты душевного напряжения срывался и забывал, что мальчишка удивительно похож на властелина.

Имиль подхватил на поднос все, чего не мог унести Ногай, и поспешил за ним вверх по трапу. Палуба качалась, «Пузан» грузно переваливался с боку на бок, огромный, как целый город; стараясь удержать поднос в равновесии, Имиль вслед за коком вошел в капитанскую каюту.

За столом под белой скатертью сидел властелин рядом с капитаном «Пузана», имени которого Имиль до сих пор не знал. Поверх скатерти лежали бумажные свитки, какие-то чертежи и планы, и властелин говорил, ведя вдоль линии кончиком карандаша. Ногай бесшумно выставил из стенного шкафчика тонкую, дорогую посуду и жестом велел Имилю накрыть на стол. Имиль замешкался, не зная, ставить соусницу справа или слева от бутылок, в этот момент корабль сильно качнуло. Имиль завалился на бок, в ужасе чувствуя, как уходит опора из-под ног, и рухнул, забрызгав красным соусом куртку, стену и лицо.

Ногай зашипел сквозь стиснутые зубы. Его взгляд обещал сотню плетей; Имиль поднялся и чуть снова не упал. Капли соуса стекали у него по щекам, по волосам, по подбородку.

Капитан набычился. Властелин впервые оторвался от бумаг. Его взгляд, равнодушный и пустой, нашел Имиля и на одно мгновение изменился.

– Что ты здесь делаешь?

Имиль пошатнулся. Надо было ответить, как полагается, что он служит на «Пузане» младшим коком, но мальчик, как в скверном сне, не мог сказать ни слова.

Властелин встал. Пересек каюту, будто не чувствуя качки, подошел вплотную к Имилю, взял его за перепачканный соусом подбородок:

– Почему ты не в замке? Почему ты здесь?

– Я младший кок…

Властелин обернулся к Ногаю:

– Кто приказал взять его в поход?

Кок растерялся:

– Я не… он сам напросился, властелин, мы просто кликнули клич по кухне… Кто хочет… Народу-то много требуется, а он толковый… Даром что руки дырявые…

– Ты сам напросился? Захотел идти в поход?

Имиль не выдержал его взгляда и зажмурился.

– Дай ему полотенце, – отрывисто приказал властелин. – И убери тут… потом поговорим.

* * *

Два унылых часа Имиль ждал этого «потом». Ногай пока не трогал его – может быть, жалел. Работы на камбузе было, как всегда, полно; еще и первого боя не случилось, еще противник вдали не показался, а жрать всем охота: кочегарам, пропахшим вонючим дымом, матросам, по паучьи снующим на страшной высоте в переплетенных снастях. А стрелки и абордажники, бездельники и сквернословы, – те целыми днями дрыхнут на палубе, чтобы проснуться к обеду и выбранить Имиля за нерасторопность.

Он старался отвлечь себя посторонними мыслями, но выходило плохо. Тогда он отставил жирный котел (все равно пропадать) и потихоньку выбрался на палубу, где светило солнце, дул свежий ветер и поперек синего неба лежал будто черный пушистый хвост: тянулся дым из толстенной трубы.

Вдоль борта, цепляясь за натянутые канаты, Имиль пробрался на носовую часть. Здесь возвышалась вторая труба, без дыма. Широкий раструб ее был обращен вперед и походил на разинутый рот. Имиль почему-то боялся этого раструба; в нем гудел ветер и слышалась глухая возня. Имиль старался не подходить к трубе без крайней надобности.

На досках палубы сидели солдаты, играли в «камушки» и не обращали на младшего кока никакого внимания. Имиль встал у борта, подставив ветру лицо. Ветер трепал его куртку, пропахшую топленым жиром и дымом. Впереди, и справа, и слева расстилалось море. Рядом, почти нос к носу, легко шла флагманская «Крылама», самый красивый корабль всей эскадры. Тесно, как печорки в стаде, следовали за ним другие суда: казалось, море кипело под ними. Попутный ветер, ровный, постоянный, наполнял цветные паруса: зеленые с красным из порта Фер, желтые с белым, синие, малиновые – неведомо каких портов, и дальше, дальше, всех цветов и оттенков. Казалось, идут не на войну, а на праздник; Имиль глубоко вздохнул. Для настоящего мужчины единственный праздник – война; так сказал какой-то стражник еще в замке, а Имиль запомнил его слова.

Ему пятнадцать. Пусть он тощий и узкоплечий для своих лет, но он – мужчина; если бы удалось уговорить властелина дать ему меч и позволить сражаться!

Имиль улыбнулся собственным мыслям. Кто же даст ему меч; корабль забит меченосцами, арбалетчиками, умудренными воинами, бывавшими во многих боях. Что против них Имиль, все детство пасший печорок, все отрочество просидевший на замковой кухне?

Он посмотрел на «Крыламу», рассекавшую воду острым носом. За ней тянулся хвост дыма, а на носу тоже возвышалась труба с черным раструбом, похожим на разинутый рот. Будто корабль требовал кормежки; Имиль вздрогнул – и рассмеялся: не ему кормить флагманский парусник. Не ему разливать суп и разносить кашу, резать хлеб и толочь зерно: «Крылама» возьмет свое в бою…

Он вдруг почувствовал, что устал. Сел на бухту свернутого каната, жесткого, с крупинками соли между волокнами. Закрыл глаза; ему представились пещеры у родного поселка. Он не вспоминал их несколько лет.

В пещерах прыгало эхо. Пугливые печорки шарахались от громких звуков, и потому Имиль вместе с другими ребятами-пастухами забирались глубоко под гору, подальше от жующего слепого стада. И там, в переплетениях подземных тоннелей, играли в эхо. Сперва просто кричали на разные голоса, завывали и щелкали, потом пели песни. Изловчившись, можно было устроить так, чтобы твой собственный голос подпевал тебе, надо было только найти правильное «ухо» в тоннеле; старшие парни заставляли эхо непристойно ругаться, девчонки – их было мало среди пастушков – смеялись… Никто не боялся ни темноты, ни путаницы подземных ходов: они так же свободно чувствовали себя под горой, как Ногай на собственном камбузе…

Ногай?!

Имиль разлепил глаза. Старший кок возвышался над ним, уперши руки в бока.

– Иди!

– Что?

– Иди, щенок… Да хранят тебя твои добрые боги.

* * *

«Пузан» замедлил ход, половину парусов убрали и на «Крыламе». Шлюпка висела над самой водой. Матросы ждали у лебедок. Властелин стоял у борта, глядя на идущий параллельным курсом корабль под черными парусами.

– Имиль, почему ты не остался в замке?

– «Для настоящего мужчины единственный праздник – война», – пробормотал мальчик, не успев подумать.

– Что? – властелин приблизил свое страшное, бледное, с очень черными глазами лицо к такому же бледному лицу подростка. – Что ты знаешь о войне?

Имиль сглотнул:

– Разве я нарушил приказ? Разве повелитель приказал мне остаться в замке?

Он заставил себя, не отводя глаза, выдержать цепенящий взгляд властелина. Казалось, прошли долгие минуты и даже часы.

– Хорошо, – проговорил властелин, разглядывая Имиля, будто впервые его увидел. – Тогда слушай мой приказ. Когда начнется… твое место в камбузе. В камбузе, Имиль. Если замечу тебя во время боя на палубе… Ты больше никогда не увидишь моря и никогда не прикоснешься к оружию. Обещаю.

И, не оглядываясь, он скользнул по веревочному трапу вниз; шлюпка встала на воду, почти сразу же взмыли весла, и через несколько минут маленькое суденышко полетело по волнам, торопливое, будто птица кричайка, и все равно медлительное рядом с большими кораблями. Шлюпка поравнялась с кормой «Крыламы», оттуда сбросили конец. Бездельники-солдаты столпились на борту, глазея. Старший кок Ногай взял Имиля за шиворот, крепко, но без злобы, и собирался вести на камбуз, когда с мачты донесся вдруг надсадный вопль впередсмотрящего:

– Паруса! Паруса на горизонте!

* * *

Флот Мирте шел под золотыми парусами. Они поднимались на горизонте, как солнечное марево. Развияр прищурился; сотни кораблей шли в едином строю, при том, что на стороне Золотых не было мага, управляющего ветром. Два воздушных потока – тот, что нес флот Мирте и тот, что по воле Яски наполнял черные паруса «Крыламы» – встречались над морем между двумя флотами и сплетались медленным вихрем.

– Красиво, – сказал Лукс.

Яска подалась вперед. Ее ноздри надувались вслед за парусами:

– Дальнобой. При таком ветре скоро войдем в зону обстрела.

– Снимай ветер, – Развияр наконец-то успокоился.

Он плохо начал этот поход. Его мучили кошмары, в которых трещал над головой маяк перед гаванью Мирте. В первоначальных планах отыскивались новые и новые бреши, их находила главным образом Яска; она ничего не простила и не забыла. Судьба сына волновала ее, но куда больше – пренебрежение ее собственной волей, волей могущественного мага. Пропасть между ее внутренней силой и упрямой волей Развияра становилась глубже с каждым днем, рискуя превратиться в бездну. Развияр ждал от нее взрыва – может быть, даже предательства. Может быть, удара в спину. И кто знает – может, дождался бы, если бы на горизонте не появились, горя под солнцем, золотые паруса.

Яска развела руки ладонями вверх. Ветер стих. На «Крыламе» вывесили сигнал: сворачивать паруса, ждать команды к бою. Глядя в подзорную трубу, Развияр различал теперь отдельные суда и людей на их палубах. Было слишком далеко, чтобы разобрать лица, но Развияр знал, что враги смуглы и подтянуты, что их золотые волосы коротко острижены, а в глазах нет страха. Столетиями жители Мирте усеивали морское дно трупами врагов и обломками их кораблей. Золотых атаковали огромные армии, налетали и наваливались, чтобы захлебнуться кровью, пойти на дно либо устлать своими костями неприветливые берега, в то время как парящий город Мирте по-прежнему смотрелся в воду тихой гавани.

– Кочегарам – полный.

– Кочегарам – полный! Сигнал на «Пузан» и на «Уховертку!»

– Есть сигнал.

Укрепленный корпус корабля содрогнулся. Дым из трубы повалил сильнее, расплылся тучей, путаясь в реях с подобранными черными парусами. Слева задымил «Пузан», справа «Уховертка».

– Далеко, Развияр, – одними губами сказала Яска. – Чтобы их достать, надо войти в зону обстрела.

– Щиты!

– Есть щиты!

Развияр поднял перед собой тяжелый щит в человеческий рост, очень тяжелый, окованный сталью, изогнутый так, чтобы прикрывать бойца спереди и сверху. Солнечный мир сузился до единственной узкой щели на уровне глаз. Лукс выставил щит, закрывая себя и Яску.

– Подарок в каюте? – некстати спросил Лукс.

Развияр не смотрел на него. Узенькая смотровая щель перед его глазами все ярче заливалась золотом: вражеский флот приближался. Солнечные искры прыгали в снастях, хотя паруса теперь были почти полностью свернуты. Горела бликами вода под мерно взлетающими веслами.

– Идут на веслах.

– Готовят залп, – равнодушно сказала Яска. – Три главных цели: «Крылама», «Пузан» и «Уховертка».

– Время?

– Нет.

– Как все-таки красиво, – пробормотал Лукс. – Сколько живу… не видел такой красоты.

– Все, что делают Золотые, красиво и долговечно, – Развияр усмехнулся. – Они даже крыс…

– Да замолчи, проклятый! – вдруг тонко выкрикнула женщина. – Почему ты не утонул тогда? Почему ты не утонул?!

Сделалось тихо. Ветер, нарастая, наполнял черные паруса «Крыламы» и уносил назад удушливый дым. Узкая труба, склонявшаяся над бушпритом, начала мелко трястись.

– Стрелы, – отрешенно сказала Яска.

– Укрытие! – рявкнул Развияр.

Прошло мгновение, другое полной тишины. Потом донесся с неба нарастающий свист; даже у Развияра от этого звука встали дыбом волосы. Он увидел стрелу в полете – точку, острие, летящее ему в глаза, он увидел блеск наконечника и трепетание золотых перьев; в следующий миг стрела ударила в щит, и Развияр еле устоял на ногах.

Туча тяжелых стрел упала на «Крыламу», врезаясь в щиты, втыкаясь в доски, пробивая паруса, нависая почти вертикально, как струи дождя. Грянулось о палубу тело матроса, сбитого с мачты. Развияр повернул голову; рядом шел «Пузан», окутанный летящими стрелами, как золотой сетью.

– Ветер, – сказал он сквозь зубы.

– Есть ветер, – ровно отозвалась Яска. – Прикажи поднять все паруса.

– Поднять паруса-а!

Развернулись черные полотнища. Матросы на мачтах задыхались и кашляли в дыму. И «Пузан», и «Уховертка» отстали и тут же снова нагнали «Крыламу». Яска замерла, подняв ладони к небу, и ветер повиновался ей; золотой флот выстроился перед ними подковой, будто приглашая в ловушку, и три корабля на полном ходу шли в эту западню, будто желая быть окруженными. Теперь безо всякой трубы видны были чистые светлые палубы, ряды стрелковых гнезд, весла, пенящие золотую воду под золотыми кораблями…

– Стрелы.

– Укрытие!

Снова послышался нарастающий свист. Ударил ливень стрел. Капитан выругался; разлетались в щепки деревянные стены кают. Палуба цвела, как поле, золотыми цветами: играло солнце на оперении стрел, глубоко вонзившихся в доски.

– Когда? – спросил Развияр.

– Скоро, – Яска глядела, чуть прищурившись.

– Ты не можешь прикрыть от стрел, хоть на время?

– Не могу… Кочегарам – боевая готовность.

– Кочегарам – боевая! – закричал капитан. – Поднимите сигнал, лентяи, живо!

Он нервничал, становясь многословным. Взлетели сигнальные флажки; на «Пузане» и на «Уховертке» повторили команды. Развияр еще раз покосился на «Пузан»; невозможно было разглядеть, есть ли кровь на его палубе. С каждым мгновением вражеские стрелки все ближе, залпы все смертоносней…

– Пять, – сказала Яска. – Четыре. Три…

Развияр зажмурился. Он много раз воображал себе эту минуту. Три корабля, оторвавшись от остальной эскадры, врезались глубоко в расположение врага, золотые паруса уже не только прямо по курсу, но и справа, и слева…

– Два, – ровным, бесцветным голосом считала Яска. – Один… Огонь!

– Огонь! – закричал Развияр.

Его крик подхватили ревом матросы. Слева взревели на «Пузане», справа на «Уховертке». Толстая труба за бушпритом «Крыламы» мелко задрожала, из ее раструба, похожего на разинутый рот, вылетело облако пламени. В тот же миг плюнули огнем «Пузан» и «Уховертка».

Огненные шары зависли над самой водой, отражаясь в волнах, притягивая взгляд, завораживая. В них бушевало пламя пожара и горели язычки свечей, трещал уютный комелек, занимался край бумажного листа, в них корчились, сгорая, рукописи гекса, догорал одинокий костер, метались огни факелов на сквозняке; Развияр усилием воли вырвал себя из транса. Яска глядела прямо перед собой, губы ее шевелились, а перстень на пальце разгорался сильнее. Развияр посмотрел вперед; там, под золотыми парусами, обмерли от неожиданности люди, но в глазах их по-прежнему не было страха.

Шары разбухали, струились, перетекая, складываясь в подобия огромных крылатых существ. Очертаниями они были похожи на огневух, но только отдаленно. Вот огненная тварь, рожденная в трюме «Крыламы» напряжением и волей Яски, скользнула над водой по направлению к флагманскому кораблю Золотых. Едва коснувшись бушприта, изменила форму, превратившись в спрута, обвила мачты гибкими щупальцами, и золотые паруса потеряли блеск, на глазах превращаясь в черные.

Запылали мокрые весла, как горят поленья в очаге. Огненная тварь, облепившая своим телом корабль, умирала вместе с ним. Две других, из «Пузана» и «Уховертки», выбрали себе жертвы и разошлись в разные стороны, и сразу же вспыхнули еще два корабля.

– Огонь!

Три стальных трубы снова извергли пламя. Яскин перстень горел, под ее правой ноздрей набухала капелька крови. Летучие сгустки пожара снова обрели форму крылатых тварей, и только тогда до ушей Развияра донесся крик ужаса с далеких кораблей.

* * *

Золотые не знают страха.

Так говорила легенда; под-адмирал Галагар дорого дал бы в этот день, чтобы в ней оказалась хоть капля истины. Увидев, как окутывается пламенем флагман, старый моряк все свои душевные силы употребил на то, чтобы не закричать от ужаса.

Если гибнет адмирал – командование флота переходит к первому под-адмиралу; на плечи Галагара упал сейчас этот бой и этот чудовищный враг, явившийся под черными парусами, вооруженный неслыханным магическим оружием. Люди с горящих кораблей прыгали за борт; Галагар сдавленным голосом велел спускать шлюпки. Может быть, кого-то удастся спасти.

Три черных корабля еще и еще извергали огонь. Нечеловеческая, отвратительная война – убивать огнем на расстоянии; в чьей темной душе могла зародиться подобная мысль, и какова должна быть эта душа?! Преодолевая орущий в ушах страх, Галагар лихорадочно соображал. Если три черных корабля не замолчат сейчас – сражение будет проиграно. Надо заставить их замолчать. Надо заткнуть им огненные пасти.

Над под-флагманом взвились флажки: Галагар отдал единственный возможный приказ и теперь мог только надеяться, что выполнить его – в человеческих силах.

* * *

В трюме «Крыламы» ревел огонь в печах. Люди, не выдерживая страшного жара, менялись каждую минуту возле топки, возле мехов, возле черного стального механизма, с хрустом перемалывающего дымящиеся яйца огневухи. Каждое яйцо было помечено красным росчерком – черная женщина-маг помечала их собственноручно.

Корпус был пропитан желчью двухголовой болотной змеи, предохраняющей от пожара. Кочегары горбились под тяжелыми доспехами, дочерна вылизанными пламенем. Приказы гремели в жестяной трубе, прорываясь сквозь рев печи, эхом отдавались от стен: «Огонь! О-онь!»; тогда шестеро кочегаров вместе налегали на рычаг, и печь испражнялась пламенем в широкую, раскаленную добела трубу.

Угасало пламя, и в трюме на мгновение делалось темно и обморочно тихо. Потом снова скрежетал механизм, перемалывая огневушьи яйца; печь, будто опомнившись, ревела с новой силой, и люди, сменяясь каждую минуту, не знали и не ведали, что происходит наверху.

* * *

Голубое небо затянулось дымом. Развияр стоял, раздувая ноздри, почти как Яска; женщина небрежным движением стерла кровь с губ. Природа огневухи была проста и бесхитростна, как ревущий океан или снежная лавина. Только великий маг мог обуздать ее, расчленить и собрать заново, превратив в безотказное оружие; каждая огненная тварь содержала полтора десятка огневух. Она не боялась воды, была неуязвима и была мертва – у нее не было воли, кроме Яскиной. Женщина стояла на носу «Крыламы», и по ее воле клубы огня обретали форму и убивали флот Золотых корабль за кораблем.

Поднимался ветер, но не попутный, а боковой.

– Зачем?

– Это не мой ветер, – проговорила Яска сквозь зубы. – Я не могу держать все сразу.

– Убрать паруса! – рявкнул Развияр.

– Сбоку, – пробормотал Лукс.

Золотые парусники-треуголки ловили ветер, прорываясь по флангу, приближаясь с невиданной скоростью. Развияр знал этот тип кораблей – на них обычно ходили пираты.

– Стой, – Развияр схватил Яску за холодное запястье. – Не жги. Ветер. Накроет нас.

– Шуу, – выругался Лукс.

– Арбалетчики – к борту! К бою готовьсь!

Яскины глаза сузились. Боковой ветер стал стихать, но «треуголки» лихорадочно ударили веслами и, разрывая волну, достигли «Крыламы». В истыканный стрелами борт вонзились абордажные крюки. Развияр вскочил на спину Лукса, чувствуя отрешенную радость: наконец-то честный бой.

– Жги тех, – велел он Яске. – Этих удержим.

Золотые посыпались на палубу с высокого борта «треуголки». Будто в насмешку над врагом, они были обнажены до пояса – демонстративно бесстрашные, нечувствительные к ранам и боли. Их короткие золотые волосы были похожи на оперение стрел.

У Развияра тонко, жалобно звенело в ушах. Он полагал, что смуглая кожа Золотых окажется такой же прочной, как стальные латы. Но это была человеческая плоть. Всего лишь.

Тем временем подошли корабли эскадры под синими, красно-зелеными, желто-голубыми парусами. Их команды в ужасе глядели на огненных тварей и на догорающие вражеские корабли, но времени на ужас в бою не отведено. Снова началась стрельба. Загрохотали катапульты, перебрасывая с борта на борт каменные шипастые ядра. Треща, валились мачты вместе с закрепленным на них такелажем.

* * *

Морской хапун смотрел вверх сквозь толщу воды. Обычный корабль был слишком крупной добычей – хапун не умел разинуть пасть так широко. Сегодня кораблей было много, невообразимо много, и у их бортов барахтались люди.

Хапун любил людей, по случайности или недомыслию свалившихся за борт. Такая удача выпадала нечасто, и, насытившись, он всякий раз засыпал на дне на месяц или два. Сегодня море подарило хапуну столько пищи, что хватило бы впрок – на всю жизнь, но хапун не спешил начинать трапезу.

Огонь прыгал по волнам. Море горело. Хапун инстинктивно боялся огня; три черных корабля, низко сидящих в воде, приводили его в ужас. Там, за сталью и досками, билось и росло чудовище невообразимой силы, чудище, рядом с которым хапун был слизкой улиткой без раковины. Люди ли сковали горячую тварь? Или, может быть, люди служили ей – в том числе пищей?

Утопающие так соблазнительно барахтались в черных волнах, но хапун уже уходил, струясь всем своим длинным щетинистым телом, в глубину, прочь от страшного места. Может быть, он вернется – потом. Когда три черных корабля уйдут из моря, и погаснет огонь, и воцарится наконец спокойствие.

* * *

У Развияра красно было перед глазами. Они с Луксом кружились, прикрывая своих, снося врагов, но Золотых не становилось меньше – наоборот, они прибывали. Все новые и новые абордажные крюки впивались в борт «Крыламы». Развияр видел смуглые лица, искаженные яростью и напряжением, и сталь, жадная до крови, носилась вокруг, иногда на волосок не дотягиваясь до лица. Крики, вонь, скрежет, хруст; Развияр жил до сих пор лишь потому, что умел убивать и ранить, и еще – у него было четыре руки.

Палуба трещала – по ней прокатилось, раскидывая людей, шипастое ядро. Волосы зверуина стояли торчком, Развияр чувствовал его тело, как свое собственное. В рукопашном бою один из нападающих обманул Лукса, заставил его ошибиться, клинок Золотого описал петлю… Развияр ударил сверху вниз, и свет померк перед глазами Золотого бойца.

Наступила короткая передышка. Развияр глянул на «Пузана». Судно кипело котлом, палубу захлестывали все новые волны атакующих, и даже на реях шел бой.