Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

Не причинять лишней боли.

– Пожалуйста, будь осторожен, – сказала она шепотом. – Береги себя. Я очень прошу. Серьезно.

– Не волнуйся. До свиданья. – Он вышел, тщательно закрыв за собой входную дверь.

Кирпичная дорожка блестела в свете фонаря. Покачивались голые зимние ветки. Еле слышно поскрипывала скамейка-качалка, пустая, и стояла на краю стола забытая чашка.

– Мартин!

Распахнулась дверь за его спиной. Он обернулся. Секунду они смотрели друг на друга.

– Ничего, иди. – Мать отступила вглубь дома. – Если они убивают инквизиторов… Мартин. Я тебя очень прошу.

– Меня не убьют, – сказал он тихо.

х х х

– Я не прошла инициацию. – Скорчившись на гальке, Эгле больше не пыталась подняться. – Я не могу вам ответить. Я не знаю.

– А если я спрошу по-другому?! Если я…

Инквизитор покачнулся и замолчал, будто удивленный. Потом упал на колени, повалился на бок рядом с Эгле: в спине у него торчала рукоятка. Серебро с рубином, дорогущий реквизит. Эгле несколько секунд ничего не видела, кроме этой рукоятки.

Тонкие пальцы с длинными ногтями обхватили рукоятку и без усилия извлекли кинжал. Эгле мельком увидела клеймо оружейника и поняла, что это не реквизит, а подлинник, музейный экспонат. Ведьма снова пропала, будто растворилась в воздухе вместе со своим оружием. Это не может быть ничем, кроме дурацкого сна, подумала Эгле.

Фары упирались в стену ангара, яркий свет мешался с темнотой, в машине работал мотор и орала рация: «Пятнадцатый, почему молчим?! Пятнадцатый! Ответьте!» Мертвый инквизитор не спешил отзываться. Его коллега, почуяв неладное, выбежал из дверей ангара. Ведьма возникла прямо из темноты перед ним, провела кинжалом, как дирижер палочкой, и отступила в сторону. Второй инквизитор пробежал еще два шага и упал, тщетно пытаясь зажать руками рассеченное горло.

– Ты видишь, Эгле, – сказала ведьма, рассматривая свой кинжал, пока на лезвии шипела, испаряясь, кровь, – нет, пока что не видишь…

Ни пятнышка не было на ее светлом пальто, ни пряди волос не выбилось из-под шляпки. Всматриваясь во что-то, видимое только ей, ведьма улыбалась, молодела на глазах, разглаживались морщины:

– Заново Рожденная Мать сидит на Зеленом Холме и ждет своих детей. Смерти нет. Не тяни с выбором.

Эгле, залитая своей и чужой кровью, сидя на гальке рядом с двумя инквизиторскими трупами, не сразу поняла, где она раньше слышала подобные слова.

х х х

Известие о гибели двух инквизиторов в Однице застало Мартина в аэропорту Вижны. Ради того, чтобы выпустить его самолет на взлетную полосу, задержали регулярные рейсы.

В последние несколько дней Мартин совершал ошибки одну за другой, и мир вокруг разваливался, как посудная лавка, в которой слон раз за разом принимает неверные решения. Отдавая приказ о чрезвычайном положении в Однице – по телефону, – Мартин был почти уверен, что и это ошибка.

Он испытывал странное раздвоение: прекрасно понимая, что девочка-ведьма, которую он привел к себе домой, на самом деле не девочка и не ведьма, а тень, приманка, проекция Майи Короб на его больную совесть, – понимая это, он был уверен, что и второй раз поступил бы точно так же. Всей его инквизиторской подготовки не хватило, чтобы противостоять нави. И Эгле – Эгле, которая пыталась его спасти, – стала жертвой его психоза.

И снова раздвоение: он понимал мотивы Эгле. Простить ее – не мог. Как если бы она отдала мучителям живого настоящего ребенка.

Он точно знал, как это происходило: Майю привезли на полигон службы «Чугайстер». Земля была плотно утрамбована – ни травинки. Майю бросили на землю, сами встали хороводом вокруг – пятеро или шестеро. Ее отца среди них не было. Наверное, другая смена.

Они начали танцевать все вместе, положив руки друг другу на плечи. Как будто запустили по кругу огромную циркулярную пилу, сделанную из темноты и дыма. Черные иглы втыкались в Майю, превращались в нити, тянули и растаскивали ее на части, пока она не истончилась и не вывернулась наизнанку. Осталась пустая оболочка, которую положили в небольшой пакет на молнии. Мартин не понимал, откуда в его голове взялись и картинка, и даже запах фиалок, витающий в воздухе, – возможно, прощальный подарок от Майи Короб.

Телефон Эгле был отключен, Мартин не знал, где она. До сих пор в Однице? Или успела вылететь? Если не успела, ее загребут вместе со всеми.

«Я твоя сестра. Все ведьмы твои сестры». Имели слова какой-то смысл или это предсмертные бредни девочки, которая хотела видеть в Мартине старшего брата? Он скрипнул зубами: Майя, с ее подростковой косметикой, с ее нарядной блузкой и счастливой улыбкой, была привязана к нему совсем не сестринской привязанностью, он это видел и намеренно, мягко держал дистанцию. «Женщина, которая тебя не любит, – не твоя мать»… А вот это, возможно, искаженные мысли самого Мартина, даже не мысли – ощущения, подспудные страхи… Как говорила та флаг-ведьма: «Твоя мать презирает тебя… Ты ее горе, ее клеймо…»

Он вспомнил, какое лицо было у его матери, когда она сказала: «Так допроси меня!»

Он вспомнил, с каким лицом примчался в Одницу его отец, когда ведьма в торговом центре убила Эдгара. Великий Инквизитор что-то знал, но с Мартином делиться не счел нужным. Новые убийства инквизиторов в разных провинциях были согласованны, скоординированны, но Мартин не мог представить, чтобы ведьмы договаривались о таких вещах заранее. Как – по телефону?! Ведьмы – одиночки, они почти никогда не объединяются в команды… разве что во время пришествия ведьмы-матки, но такой случай задокументирован только однажды в истории, и мемуары Атрика Оля – очень, очень ненадежный источник…

Но шесть инквизиторов убиты за один день, в разных концах страны, и, похоже, это только начало. Тогда что происходит?

Ему захотелось немедленно позвонить отцу, но самолет уже заходил на посадку.

х х х

Наступила зимняя ночь – в курортной провинции, но все-таки зимняя. Эгле рысью бежала вдоль берега – пляж в этой части города был темен и пуст. По дороге выше по склону проносились машины, волочили за собой, как хвосты, обрывки музыки. Еще выше светились огни кафе и ресторанов. Еще выше стояло зарево – там, за цепью холмов, затмевал собой звезды курортный город, который никогда не спит, даже зимой.

Заново рожденная мать сидит на Зеленом Холме и ждет своих детей. И она же, по странной случайности, мать Мартина, его настоящая мать. Две инициированные ведьмы, мертвая и живая, повторяют этот текст слово в слово. Допустим, навка просто заговаривала Мартину зубы…

А зачем ей вообще было говорить с ним? Зачем, в худших традициях убийц-неудачников, затевать разговор вместо того, чтобы выстрелить в затылок?!

Может, по плану Майи все должно было выглядеть как несчастный случай? Чистил оружие… Не проверил патронник…

Эгле перешла на шаг, и сразу сделалось холодно. Она устала, болели ноги – спорт, конечно, спортом, но в повседневной жизни она не бегала со спринтерской скоростью на стайерские дистанции. Как далеко она успела уйти за два часа? Судя по тому, что еще не догнали, – достаточно далеко.

Будто передавая ей привет, в небе зарокотали вертолеты. Эгле бросилась к пустой спасательной будке, упала на гальку, заползла под настил между сваями. Вертолеты прошли совсем низко, но возвращаться, кружить, зависать не стали. Кто бы ни сидел там на борту – чтобы засечь Эгле, у них не хватило чутья. Она подождала немного для верности, потом выбралась и продолжила путь.

Вспыхнул в небе над городом, завис на секунду инквизиторский знак, стало светло, как днем, Эгле заметалась на берегу, но знак в небе быстро погас. Отдыхающие, наверное, решат, что это фейерверк, оптическое развлечение. А инквизиторы, если они есть в радиусе километра, теперь заметили Эгле и идут к ней; она снова побежала и не останавливалась, пока окончательно не выбилась из сил. Прошло минут пятнадцать. Ее опять не заметили.

Кто сидит на Зеленом Холме? Где находится этот холм? Почему Мартин должен был, по убеждению мертвой ведьмы, об этом непременно узнать?

При мысли о Мартине ей захотелось рыдать в голос. Она сжала зубы и снова побежала. Растрепанные волосы мотались по плечам, заколка давно соскользнула; будь у Эгле чемодан, она сняла бы пиджак, сменила залитую кровью блузку, натянула бы длинный свитер с высоким воротником. Но теперь центр Одницы для нее закрыт; наверняка тела убитых уже нашли. Наверняка ввели особое положение, как в прошлый раз, когда погибли школьники. Наверняка хватают всех неинициированных, и на этот раз жестче, без реверансов. А Эгле залита кровью, в том числе инквизиторской. По-хорошему, эту проклятую одежду надо немедленно сбросить, утопить… и остаться голой на ночном пляже?!

Уж лучше голой.

х х х

Ведьмы обожают такие помещения – подвалы, ангары, пустыри, заброшенные стройки. Пару раз в месяц патруль обязательно наталкивается на следы обряда – ведьмы оставляют их будто специально. Как знак: мы здесь. Нас стало больше. Вот красная нить на полу, или канат, или проведенная мелом черта. Вот свечи. Все просто.

Здесь было, впрочем, сложнее. Поверх эмоций «заново рожденной» тяжелым облаком висела другая энергия – убийство. Ангар был выжжен изнутри и снаружи радостью ведьмы, протыкающей сердце одному инквизитору, перерезающей горло другому. Мартину было физически неприятно здесь находиться.

Он попросил убрать фонари: в темноте ему было проще реконструировать события. Когда появились инквизиторы? Почему ведьма застала их врасплох? Был обряд завершен или его удалось прервать?

Инквизиторов было двое. Но и ведьм было две. Одна отвлекала, другая напала из-под морока. Скорее всего, воин-ведьма. Судя по отчету судмедэксперта, она действовала с хирургической точностью, используя длинное, тонкое, изогнутое лезвие. Инквизиторов зарезали, как телят, а ведь оба были опытные оперативники. Потом ведьмы, старая и новообращенная, разошлись, и след за ними остыл, осталась только радость чистого разрушения, висящая над окровавленным пляжем, как небольшой ядерный гриб. Если бы Мартин прибыл сюда на несколько часов раньше…

Он увидел что-то на темной гальке. Наклонился и поднял: это была янтарная заколка для волос. Мартин узнал ее в первую же секунду.

х х х

Избавляясь от одежды, Эгле уронила телефон на камни. Сколько раз он уже падал, и ничего. А теперь экран покрылся трещинами, и трубка отказалась включаться.

Эгле сложила в рюкзак все, что на ней было надето, оставив на берегу только туфли с носками, ключи, банковские карты, учетное свидетельство и компьютер. Догрузила рюкзак камнями, зашла в ледяную воду и, трясясь, забросила подальше от берега. Она надеялась, что море не выдаст ее тайну по крайней мере несколько суток.

Заново обувшись, сложив документы в полиэтиленовый пакет, она побрела дальше – голая дама с компьютером под мышкой. Метров через пятьсот ей встретился катамаран, накрытый брезентовым чехлом. Эгле позаимствовала чехол; близился рассвет, ветер пробирал до костей, Эгле точно знала, что простудится, но это было меньшее из зол.

Рано утром, стуча зубами, она зашла в курортный магазинчик у шоссе и застенчиво призналась парню-продавцу, что перебрала вчера с друзьями, упала в море и чуть не утонула спьяну. Вся ее одежда испорчена, и срочно требуется купить новую.

Удивительно, но парень повелся на ее точно рассчитанное кокетство, поверил откровенной небылице, от чистого сердца напоил чаем и накормил бутербродами. В углу магазина работал телевизор: инквизиторские патрули на улицах Одницы. Задержанные ведьмы в автобусе, напряженные испуганные лица. Портреты погибших инквизиторов: на фото оба выглядели благородными защитниками невинных.

– Который раз за последние два месяца Одницу потрясает очередное преступление, совершенное ведьмами, – драматически вещала женщина за кадром. – Совершенно ясно, что попытка Инквизиции ужесточить контроль не имела успеха. Репрессии по отношению к неинициированным ведьмам выглядят суетливой попыткой догнать уходящий поезд…

Эгле вышла из магазина в пляжных шортах, футболке и куртке с символикой Одницы, в кепке, делавшей ее на десять лет моложе, и с информацией о рейсах автобусов в направлении Вижны. На автовокзал нельзя и носа показывать, но, если поднять руку на трассе, может сработать.

х х х

«Это предательство, Мартин. Ты меня предаешь сейчас».

Он бродил по кабинету во Дворце Инквизиции, и люди в черных плащах смотрели на него с портретов. Все, что он делал в эту ночь – отдавал распоряжения, расставлял патрули и просматривал отчеты, – происходило будто в киселе. Будто в тумане, будто в сиропе.

«Это предательство».

Обыкновенная история. Классическая. Эгле отомстила ему самым диким и непоправимым способом. Эгле больше нет, есть чудовище в ее облике, и виноват в этом Мартин. А ведь он заранее чувствовал, что добром не кончится, когда звонил ей из аэропорта. Когда пытался вызвонить ее много раз, а телефон молчал, отключенный.

О чем он думал там, в своей квартире, когда она оставила ключи и ушла? О Майе Короб, которую уволокли в машину чугайстеры? О матери, которая его презирает, о Великой Ведьме, которая ждет на Зеленом Холме? Только не об Эгле. В тот момент Эгле умерла для него. Она почуяла это, пошла и умерла… совершенно в ее духе. Импульсивно.

Мартин застывал всякий раз, когда ему докладывали о новой пойманной ведьме: он боялся, что Эгле возьмут, что ее притащат во Дворец Инквизиции, что Мартину придется с ней разговаривать – с тем, кем она стала. А больше всего он боялся, что прилетит отец и явится ее допрашивать.

Всего во время рейдов взяли трех действующих: слабые, с неглубоким колодцем, рабочие ведьмы, не способные при всем желании убить инквизитора. Они понятия не имели, что случилось в лодочном ангаре, их там не было. А Эгле была.

«Это предательство, Мартин».

Если она таким образом хотела его наказать… Да, она преуспела.

Два инквизитора убиты в Ридне, два в Однице, по одному в Бернсте и Альтице. «Твоя мать презирает тебя». «Твоя мать сидит на Зеленом Холме…»

Среди задержанных «глухих» Эгле тоже не было. Может ли быть, что она ускользнула от патрулей и успела покинуть провинцию Одница?

Он вошел в базу зарегистрированных ведьм. Эгле была на контроле две недели назад; ее участкового звали Эрлин Гор, тридцать третий инквизиторский участок города Вижна. Мартин позвонил ему официально – через референта.

Часть четвертая

На автовокзале в Вижне ее остановил патруль. Здесь чувствовалось напряжение, но не было разлитой в воздухе истерики, как в Однице.

– Вам не жарко? – саркастически спросил пожилой инквизитор, кинув взгляд на ее шорты.

Тот, что помоложе, разглядывал картинки на трикотажной куртке: «Одница – солнечный берег». Эгле похолодела.

– Что вы делали в Однице? – спросил пожилой.

– Проведывала любовника, – сказала Эгле. – Но мы расстались. Я… немного не в себе.

Они переглянулись – ее искренность достигла цели. Пожилой со вздохом вернул свидетельство:

– Бывает. Люди расстаются, снова сходятся… Удачи.

До дома она доехала на такси. Вошла и упала на диван; ее рабочий кабинет был увешан самодельными постерами: много портретов Мартина, задумчивого, веселого, жесткого, дурашливого, в рубашке и без рубашки, в пляжном полотенце, в камзоле с кружевным воротником. Эгле, застонав, поднялась и стала обрывать тяжелые листы, они были плотные, глянцевые, они не желали рваться, они, кажется, цеплялись за стены…

А потом она увидела мигающий огонек автоответчика на домашнем телефоне.

х х х

– Я вам звоню весь день! С утра! Вы что, не знаете, что происходит?!

Ее инквизитор был небольшим, круглым, неопасным с виду человеком лет пятидесяти, Эгле привыкла считать его кем-то вроде дальнего начальства, докучливого, но в целом безвредного. Сейчас он был так взвинчен, что Эгле почувствовала колющую боль в висках и затылке. А защитного экрана, как у Мартина в кабинете, в виженском офисе предусмотрено не было.

– Я готов был объявлять вас в розыск!

– С каких пор за разбитый телефон объявляют в розыск?

Иглы втыкались все глубже в виски. Эгле говорила, не разжимая зубов.

Инквизитор одумался:

– Вы же знаете, что творится, – сказал тоном ниже. – В четырех провинциях чрезвычайное положение… Вы были в Однице? Вы знаете, что там?!

Он потянулся к пластиковому телефону на длинном шнуре, по виду – своему ровеснику. Набрал номер, сверяясь с запиской на столе. Заговорил совсем другим голосом, торопливо, даже угодливо:

– Она передо мной. Нет, не инициирована. Да, говорит, что приехала сегодня, разбился телефон… что?!

Он удивленно посмотрел на Эгле, потом на трубку. Поманил Эгле пальцем. Эгле подошла к его столу, стараясь не морщиться от боли. Гор протянул ей трубку.

– Алло, – глухо сказала Эгле, уже зная, с кем будет говорить.

В трубке было тихо. Секунда за секундой. Страшно длинная пауза. Что он, язык проглотил?!

х х х

У Мартина отнялся язык. Он не верил до последней секунды, не верил, что услышит ее голос, думал, это ошибка.

– Алло! – повторила она громче. – Я не инициирована и ни в чем не виновата!

Двое погибших, похоже, все-таки успели до начала обряда. И не дали ему свершиться. Заплатили жизнью за то, чтобы Эгле осталась человеком.

– Какие претензии ко мне?!

Она закашлялась. Видимо, простуда. И очень нервничает, оно и понятно.

«Я знаю, что ты там была».

Канал официальный, разговор пишется. Если кто-то еще узнает… В лучшем случае она свидетель, а могут посчитать и соучастницей. Сам же Мартин, будучи последовательным, должен изолировать ее пожизненно.

– Никаких претензий, – сказал он тихо. – Все нормально.

И положил трубку. И долго стоял, глядя на дознавателей на парадных портретах, ошарашенно спрашивая себя: я правда это делаю? Я покрываю ведьму, которая решилась на инициацию? Свидетельницу убийства двух инквизиторов?!

х х х

– Я могу быть свободной? – Эгле снова закашлялась.

Не привезла бы она пневмонию из поездки в курортный край.

– Конечно. – Гор казался теперь пристыженным. – Я, право слово, не знаю, почему он так взбеленился. Нервы, нервы… Все на нервах…

По дороге домой Эгле купила новый дешевый телефон и активировала свой прежний номер. Голосовая почта была отключена, но Мартин звонил ей двадцать семь раз за прошлую ночь. Двадцать семь проклятых раз. Эгле сделалось нехорошо: допустим, он волновался за нее. Возможно, хотел что-то сказать… Но двадцать семь раз?

Гор сказал, что Мартин «взбеленился». Значит, Мартин боялся, что Эгле пройдет инициацию? Что он мог найти у лодочного ангара – он же совершенно точно там был?! У него инквизиторский нюх, чутье, интуиция; может быть, она как-то наследила? Кровь… Отпечатки пальцев на осколках подсвечника… У Эгле дыбом встали волосы – возможно, потому, что поднималась температура.

Вряд ли они станут анализировать кровь на ДНК. Да и не справятся – пара капель из носа Эгле потонула в лужах инквизиторской крови. Подсвечник разлетелся на мельчайшие осколки, отпечатков нет. Эгле забьется в нору и переждет, отлежится. Переживет сперва простуду, потом свою потерю. Ничего никому не скажет, а улик не будет. Даже если море выкинет на берег рюкзак с ее одеждой, пятна уже не поддадутся анализу… наверное. А ведьму с кинжалом не поймают и не допросят, хоть бы ее не поймали и не допросили…

Но Мартин точно что-то знает!

Способен ли он, спасая Эгле от инициации, засадить ее в изолятор бессрочно? Разумеется. Она же вызвала чугайстеров, чтобы сохранить ему жизнь. Вот, сохранила. Теперь он, возможно, захочет спасти ее – от нее самой. Долг – платежом.

Каким светлым и радостным был мир, что едва приоткрылся ей там, в ангаре. Почему она до сих пор здесь, на развалинах своей дерьмовой профуканной жизни, а не там, где полет и свобода?!

…Там заново рожденная мать сидит на Зеленом Холме. Казалось бы, ничего страшного, умиротворяющая и радостная картина. Но от ведьминых побасенок несет первобытным кошмаром. Хтоническим ужасом, тень которого падает на Мартина. Инквизиторов убивают не случайно, а с какой-то целью, и Мартин имеет к этому отношение. Но Эгле должна молчать, потому что сама, по своей воле, явилась вслед за ведьмой в проклятый ангар и своими глазами видела нож с клеймом на лезвии и серебряной с рубином рукояткой…

Голова сейчас лопнет от боли, и все проблемы решатся сами собой.

х х х

Прошли почти сутки с момента убийства двух инквизиторов, спецприемники были переполнены; следовало либо продлевать чрезвычайное положение, либо отменять его. Мартин бросил монету. Выпало – «отменить».

Он письменно проинформировал Вижну, что ведьма, убившая инквизиторов, в результате оперативных мероприятий не выявлена и не задержана. Мотивировал отмену чрезвычайного положения – «ввиду дальнейшей неэффективности». Про монету писать не стал.

По его расчетам, Эгле уже должна была восстановить телефонный номер. Он придумывал заранее, какой возьмет тон и что ей скажет. И как поймет по ее голосу, была ли попытка инициации спонтанной, инстинктивной реакцией на острую боль… Или обдуманным решением.

И если окажется, что Эгле приняла решение, – что тогда сделает Мартин?

Инквизиторы прошлого смотрели на него с портретов. Те были не чета Мартину. У них ведьма-убийца не шаталась бы по городу, а сидела в колодках, в подвале Дворца. У них Эгле не сбежала бы в Вижну, ее перехватили бы и заперли. В те времена неинициированная ведьма не считалась не то что невиновным – вообще не считалась человеком.

Я очень по-инквизиторски сейчас рассуждаю, сказал себе Мартин. Прямо как эти, с портретов. Наверное, мама не зря презирает меня и не зря боится. Если я начал выяснять – я пойду до конца; то, что она скрывает, может быть опасно для нее. Я могу быть для нее опасен.

В юности он прочитал все, что смог добыть, о жизни и судьбе Атрика Оля. Мартин был как фанат поп-звезды, только его кумир не пел на сцене, а переживал пришествие Ведьмы-Матери, сражался с ней и победил – ценой своей жизни. Мартин верил, что «теория роя» не легенда, что ведьмы, дождавшись прихода Великой Матки, превращаются в сплоченный рой, и единственный шанс для человечества – убить матку, тогда смертоносный рой распадется.

Мартин много раз представлял себя героем, сразившим Мать-Ведьму и спасшим человечество. Однажды он был так неосторожен, что проговорился об этом отцу. Клавдий высмеял его, как никогда, ни до ни после, не высмеивал. Мартин чуть не умер от стыда и обиды. Клавдий специально приехал через несколько дней в колледж и попросил у Мартина прощения. Это была, пожалуй, единственная серьезная ссора между ними…

Мартину сделалось душно в официальном кабинете; он спустился в гараж, сел за руль и поехал куда глаза глядят.

Город не менялся – суета прошлой ночи и этого дня, истерика по телевизору, инквизиторские патрули – все, кажется, было частью развлекательной программы. Получив дозу адреналина, публика вернулась к привычно расслабленному состоянию: тянулись по городскому центру потоки фар, красные и белые. Текла по тротуарам веселая толпа, а над ней возвышались гостиничные здания, рельефно подсвеченные, в виде замков, башен, кораблей. Танцевал фонтан, вертелось колесо обозрения. Как же я ненавижу этот город, подумал Мартин.

В воспоминаниях Атрика Оля Мать-Ведьма отнюдь не восседала на Зеленом Холме. Там были наводнения, чума, конец света; Атрик Оль смог убить Мать-Ведьму, у него были «железные клещи, которые выковала его воля». Но Атрик Оль на месте Мартина давно объявил бы Эгле Север в розыск.

х х х

– Здравствуйте, вы позвонили в канцелярию Дворца Инквизиции города Вижна. Если вы предполагаете, что пострадали от действий ведьм, нажмите «один». Если вы неинициированная ведьма и хотите получить консультацию, нажмите «два». Если вы член семьи ведьмы и хотите получить информацию о…

Эгле нажала двойку.

– Если вас интересует первичная постановка на учет, нажмите «один». Если вас интересует перевод из другой провинции на учет в районе Вижны, нажмите «два». Если вы хотите доложить о контакте с действующей ведьмой, нажмите «три». Если вы…

Эгле нажала тройку.

– Если вы контактировали с действующей ведьмой и получили приглашение на инициацию, нажмите «один». Если вы контактировали с действующей ведьмой в другом контексте, нажмите «два»…

Проклятые бюрократы! У Эгле поднималась температура, зуб на зуб не попадал, она кашляла, задыхалась, а робот в телефоне бубнил и бубнил, равнодушный к проблемам ведьм, инквизиторов и всего человечества:

– Введите номер вашего учетного свидетельства.

У Эгле дрогнула рука, она прервала звонок. Она отчего-то думала, что ей позволят высказать свою просьбу анонимно. Если не выйдет спрятаться, надо выбрать другую опцию, побезопаснее.

– Здравствуйте, вы позвонили в канцелярию Дворца Инквизиции города Вижна…

Эгле снова пошла по цепочке и выбрала вариант «перевод из другой провинции».

– Введите номер вашего учетного свидетельства.

Эгле, сжав зубы, ввела номер.

– Наши записи показывают, что вы уже состоите на учете в городе Вижна. По всем вопросам обращайтесь к участковому инквизитору.

Эгле чуть не запустила телефоном об стену. Вторая разбитая трубка за сутки – не слишком ли щедро? Видимо, сама судьба хранит ее от необдуманных поступков. Залечь на дно, молчать. Что лучшее может сделать ведьма? Не высовываться…

Она снова прилегла на диван. Закрыла глаза и почти сразу увидела Мартина на галечном пляже, с кинжалом в спине, витая рукоятка, серебро с рубином. Она вскочила, хватая воздух, кашляя, задыхаясь.

Они в одном городе. Мартин и эта ведьма. Мартин – и серебряный кинжал.

х х х

Он поднялся в холмы, в реликтовую сосновую рощу, в то самое место, где они с Эгле провели много счастливых часов. Ночной город внизу казался сундуком с сокровищами – россыпь огней, гирлянды улиц и скоростных дорог, и над всем этим великолепием одуванчиками цвели фейерверки. Здесь всегда празднуют. Даже когда время горевать.

Они приезжали сюда днем, чтобы погулять среди сосен. По вечерам, чтобы посмотреть на город, сверкающий, как безумная витрина. У самого обрыва Эгле выложила белыми камнями «Эгле плюс Мартин» и всякий раз обновляла эту надпись. А однажды необычайно теплым и солнечным днем, когда из-под кочек вышли муравьи, она написала «Эгле плюс Мартин» на песчаной прогалине, и краской послужило подтаявшее мороженое.

И муравьи оценили подношение. «Эгле плюс Мартин» было написано на песке красноватыми хитиновыми спинами, усами и шевелящимися лапами, и бесконечные живые дорожки тянулись к трем подземным муравейникам.

– Бескомпромиссное и авангардное искусство, – сказал тогда Мартин. – Пожалуй, слишком радикально для меня.

– Не вполне гламурно, – согласилась Эгле. – Но мне нравится. Это свежо.

Мартин засмеялся и обнял ее, и через минуту оказался перепачкан мороженым, и пришлось спасаться от муравьев, не знавших страха перед Инквизицией…

Он вытащил телефон. Всего-то надо было ткнуть пальцем в ее имя на самом верху списка. Время шло; на гигантском стадионе Одницы мельтешил огнями концерт. Били в небо цветные прожектора.

Он потерял ее по своей вине. Он потерял ее, так или иначе. Инициированная ведьма не вспомнит его. «Глухая», запертая в спецприемнике, плюнет ему в лицо.

Мартин остановился на самом краю, на обрыве, и длинную секунду смотрел вниз: ничего не стоило шагнуть туда, где в темноте щерились камни. Быстро. Надежно. А спишут, скорее всего, на ведьму…

Он поднял голову; прожекторы со стадиона метались в редких облаках, будто спицы. Ведьма здесь, на этих улицах. Ей хочется крови – крови инквизитора. Но Мартину, по счастливому совпадению, тоже очень хочется крови.

х х х

«А пойдешь ли по красну, девица, а пойдешь ли по красну? – А по белу я пойду, да по белу, да по белу я пойду, по белу. – А пойдешь ли по черну, девица, а пойдешь ли по черну? – А по белу я пойду, да по белу. – А пойдешь ли в гору, девица, а пойдешь ли под гору? – А по белу я пойду, да по белу…»

Ивга сидела в читальном зале библиотеки этнографии. Давно забытые диссертации были основаны на полевых этнографических исследованиях – то есть кто-то в горах Ридны еще пятьдесят лет назад помнил песни и побасенки, сложенные в древности. А может быть, и сейчас помнит, но не придает значения, понятия не имеет, что эти заговоры значат на самом деле.

Всего лишь допущение, сказала себе Ивга. С другой стороны, это можно объективно проверить: «улитка» либо начнет задавать свои вопросы, либо промолчит, и тогда обряд необходимо немедленно прервать…

Ивга испугалась своих мыслей. Она обещала Клавдию – «никогда». Пора признаться себе, что ее работа в тупике, не годится даже для статьи в журнале, потому что Инквизиция ее завернет… Ивга сидит здесь только затем, чтобы не думать о Мартине. Она пытается себя отвлечь – и все равно думает о нем снова и снова.

х х х

– Патрон, вы хотите патрулировать в одиночку?! – Молодая диспетчерша смотрела недоверчиво, будто в теле Мартина прятался кто-то другой.

– Мне просто нужна машина, – сказал он. – Срочно.

– Но… это против инструкции! Есть график… есть распорядок…

Он молча посмотрел ей в глаза; девушка заметно побледнела. Вытащила из сейфа ключи:

– Распишитесь… в журнале… – Она отводила взгляд, ее голос дрожал.

Странно, она ведь не ведьма, подумал Мартин. Чего испугалась? Что я могу ей сделать? Уволить? Тоже мне, нашла работу мечты…

Через минуту патрульная машина вырвалась из гаража, сверкая маяками, завывая сиреной. Именно так, с точки зрения той ведьмы, должна выглядеть лакомая жертва. Громче, ярче, кричи: здесь инквизитор, вот он. С беззащитной спиной. С уязвимым нежным горлом.

Мартин очень надеялся, что ведьма клюнет.

х х х

Из зеркала на Эгле смотрела бледная, больная девушка с распухшим носом и ввалившимися глазами. Аптечка на кухне содержала просроченный крем от загара и пару пластырей. Как на всякую ведьму, таблетки на Эгле почти не действовали. Но, кажется, пришло время оценить масштабы этого «почти».

Она влезла в зимнюю куртку, натянула шапку на самые уши, замоталась шарфом. Сдерживая кашель, вышла во двор, и здесь ей неожиданно стало легче – холодный, но свежий воздух позволял нормально дышать.

На улице горели фонари. Падал снег. Прокатился трамвай, светя окнами, прополз по рельсам быстро и почти беззвучно, как улитка на реактивной тяге. На бульваре зеленели елки. Мигали огоньки над входом в круглосуточную аптеку.

В другой стороне, у перекрестка, стоял инквизиторский патруль – трое. Они не смотрели на Эгле. Их занимало что-то на противоположной стороне улицы.

Она могла просто войти в аптеку. Вместо этого развернулась и подошла к ним; они почуяли ее и разом повернули головы. Эгле подняла перед собой свидетельство, как щит:

– Да погибнет скверна…

У них вытянулись лица: никогда прежде ведьмы их так не приветствовали. Эгле уже понимала, что творит безумие, но остановиться не могла – летела будто с ледяной горки: