Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

* * *

На Божество напали! Божеству грозит опасность! Эти ужасные мысли вторглись в голову Павлюкова откуда-то извне. И Павлюков, с детства воспитанный атеистом, твердо не уверенный даже, а знающий, что Бога нет, как нет и любых «высших сил», добрых и злых, содрогнулся от позыва вскочить, бежать, что-то сделать, чтобы помочь своему Божеству. Божеству, которому он жаждал служить, и ради которого готов был отдать жизнь.

Павлюков уже знал, кем является его Божество. Это был Шива – Разрушитель Миров. И одновременно это была Кали, Повелительница Мертвых. Божество было и тем и другим. Одновременно мужчиной и женщиной. Мужем сам себе и, соответственно, женой. Разрушителем и Владыкой уже разрушенного. Разумом это понять было невозможно, но сказано: «Непостижимы пути Его». Божество могло воплощать в себе невозможное, потому что было всесильным и всемогущим.

Не смея поднять головы, Павлюков тихонько завыл от тоски, что не может Его понять, и от нетерпения, потому что жаждал Ему служить. И Божество ответило на его скулеж таким мощным воем, от которого мир непременно должен был расколоться.

Тогда Павлюков не выдержал и, упираясь дрожащими руками в сырую траву, пополз вперед, все еще не смея поднять головы. А потом он наткнулся на что-то упругое и осмелился, наконец, взглянуть. На него в упор, с белого, как бумага, лица глядели мертвые, стеклянные глаза Кеши.

Павлюков тоненько взвизгнул, отшатнулся, вздернул голову вверх и увидел громадный светящийся диск луны, полускрытый черной кроной дуба. Что-то дикое, неосознанное, темное и ужасно древнее поднялось из глубин его души. Павлюкову захотелось завыть на луну, как собака, как волк, как, наверное, древний пращур, некогда бегавший по здешним местам с каменным топором. И он бы завыл, но тут луну заслонил широкий круг с веселыми, разноцветными, как елочная гирлянда, огоньками по периметру. И Павлюков сразу понял, что это прилетел за Божеством его экипаж.

Круг превратился в чуть вытянутый диск, который завис над неподвижно стоявшим Божеством. Широкой голубоватый луч света заключил Божество словно в прозрачный туннель. Не выпуская из неимоверно длинной руки чашу, Божество огласило поляну и окрестности в последний раз вибрирующим воем, в котором звучали одновременно тоска и торжество, а потом плавно вознеслось по световому туннелю и скрылось под днищем диска.

Павлюков рывком поднялся с четверенек на колени, вознес трясущиеся руки к уходящему Божеству, которому он не успел послужить. Из его пересохших губ срывалось одно только слово, тоже пришедшее откуда-то из забытой древности:

– Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!..

Одновременно Павлюков фиксировал, но не вникал в смысл того, что было вокруг него на поляне. Рядом лежал мертвый Кеша. Немного дальше – мертвый Сорокин. Впереди, прямо в костре, лежал на спине и горел Максютов, ничуть не возражая против этого, потому что тоже был безнадежно мертв. А где-то справа и позади, стоя на коленях, всхлипывала Екатерина. Были еще какие-то люди, незнакомые, неизвестно откуда взявшиеся, и тоже, наверное, мертвые. Но все эти мелочи не трогали Павлюкова. Он всем своим существом переживал трагедию расставания со своим улетевшим Божеством.

* * *

Когда «тарелка» вместе с засосанным в ее недра объектом мелькнула на фоне луны и скрылась за непроницаемо-черной кроной дуба, Серегин почувствовал, что обрел способность двигаться. Оглушительный свист, от которого грозила расколоться голова, прекратился. Наверное, его издавала «тарелка», это проклятое НЛО.

Серегин, грязно ругаясь сквозь зубы, перевернулся на живот, подтянул ноги и встал на четвереньки. Нужно было бы отдышаться, оглядеться, прийти в себя, но не было времени. Поэтому он лишь с силой втянул в себя воздух, рывком поднялся на колени и тут же, не прекращая движения, встал на ноги. Покачнулся, но устоял. Коротко откашлялся и лишь после этого пошел к неподвижно лежащему командиру.

Вольфрам почему-то лежал на животе, спрятав под себя руки и чуть согнув ноги, хотя Серегин ясно видел, что падал он на спину. Наверное, потом перевернулся, и это давало надежду. Значит, не умер. Серегин осторожно потряс его за плечо, но Вольфрам не шелохнулся.

Тогда Серегин, сам едва шевелясь, все же сумел перекатить его на спину. Лицо Вольфрама было бледным, глаза плотно закрыты. Серегин неумело попытался нащупать у него на шее – открытой полоске кожи между жестким воротником костюма и краем шлема с откинутым забралом – пульс, и никак не мог его найти.

Кто-то тронул его сзади за плечо.

– Пусти, дай-ка я…

Серегин дернул плечом, стряхивая руку подошедшего.

– Пусти, говорю… Я все-таки врач…

В сдавленном, задыхающемся голосе промелькнули знакомые нотки. Олег…

Серегин, не поднимаясь на ноги, отполз на четвереньках на метр в сторону и сел в мокрую, остро пахнувшую чем-то незнакомым траву. Его замутило, мир качался вокруг.

Олег тоже опустился на колени возле Вольфрама и стал что-то делать у его горла. Серегин не стал ничего спрашивать, только наблюдал, чувствуя, как из желудка поднимается к горлу горький комок. Олег стащил с Вольфрама шлем, расстегнул куртку и положил обе руки ему на грудь.

Серегину казалось, что все длится вечность. Ночь тянулась и не желала кончаться. Высунувшаяся из-за дуба луна застыла, отказываясь лезть дальше на небосвод. Неподалеку безостановочно всхлипывала женщина. Как заведенная, вяло подумал Серегин. Больше он был ни на что не способен. Он даже не мог сообразить, нейтрализовали они объект или «тарелка» была его транспортом. И, честно говоря, ему это было совсем не интересно.

Наконец, вечность кончилась. Олег отнял руки от груди Вольфрама и с трудом встал на ноги. Его шатало.

– Мертв, – глухо сказал он. – Прости, я ничего… не могу сделать.

– Что ты… – закричал Серегин, но голос его сорвался. – Что ты сказал? – повторил он полушепотом.

Олег молчал.

Серегин откашлялся, выплюнул застрявший в горле комок.

– Этого не может быть… – прошептал он.

Олег продолжал молчать.

– Сделай же хоть что-нибудь! – заорал Серегин во весь голос.

Он вскочил на ноги и встал вплотную к Олегу, попытался заглянуть ему в глаза, но Олег упорно отводил их в сторону. В тусклом свете догорающего костра лицо его стало измятым и каким-то старым.

– Ну, делай же что-то! – Серегин схватил Олега за лацканы и стал трясти так, что голова его моталась. – Ведь ты же врач!

– Поздно, – устало сказал Олег и скинул с себя разом ослабевшие руки Серегина. – Никто ничего здесь не сделает. Я связался с Центром. За нами придут. Но, пока они рассчитают портал сюда, пока перенесут командира в медчасть… В любом случае, слишком поздно.

Серегина убедили не слова Олега, и даже не его надтреснутый голос. Но впервые на памяти Серегина, Олег назвал Вольфрама командиром. И это стало последней каплей. Серегин понял, что Вольфрам действительно умер.

Он сел в траву, стащил с головы ненужный уже шлем, уткнул в ладони лицо и беззвучно заплакал.

Эпилог

Внутренняя документация группы «Консультация» (РГК).

(Приказы) Восточно-Сибирский филиал РГК. . Июль 1983 года.

Приказ

1. Дело «Химера» считать закрытым. Все силы перебросить на дорасследование дела «Оракула».

2. Стажировку младшего лейтенанта Серегина считать законченной. Перевести Серегина в действующие сотрудники «Консультации».

Агент «Баргузин». Сибирск.

23 июня 1983 года

В Сибири настало, наконец, лето. Температура даже ночью не опускалась ниже восемнадцати градусов, и, как всегда в такие дни, было душно и хотелось прохлады. Поэтому в кабинете начальника Восточно-Сибирского филиала «Консультации» Сергея Ивановича Анисимова вовсю работал кондиционер, гоняя по углам струйки холодного воздуха.

Серегин здесь еще не был, да и самого хозяина кабинета видел лишь раз мельком, поэтому не удержался и осмотрел обстановку, хотя глядеть особенно было не на что. Длинный стол для совещаний, приставленный к рабочему столу буквой «Т». Удобные мягкие стулья. Под потолком горели невидимые светильники.

Единственной достопримечательностью кабинета был большой, с пузатыми стенками, аквариум, установленный у стены слева от стола. Серегин никогда не держал рыбок, поэтому не знал названий причудливых созданий, которые плавали в нем, ярких цветов и оттенков, экзотических форм.

Помня специфику учреждения, в котором он работал, можно было даже предположить, что рыбки в аквариуме не наши, не земные. Хотя вероятность этого была близка к нуля.

– Успокаивают, – сказал Анисимов, перехватив взгляд Серегина.

– Что? – не понял тот.

– Рыбки, говорю, успокаивают, – с готовностью пояснил Анисимов. – Глядишь вот так на них и думаешь, что все в мире тщета и суета. Они вон плавают себе спокойно и горя не знают. А мы-то все мечемся, чего-то нам вечно не хватает. Отношению к жизни нам надо учиться у аквариумных рыбок…

Серегин вдруг вспомнил, что Анисимова перевели сюда откуда-то с запада, кажется, из Карелии. И Вольфрама сюда привез он. Они вроде бы были чуть ли не друзья. И Серегин недоумевал, как Анисимов может так спокойно, всего лишь через два дня после гибели друга, еще не похоронив его…

– Рыбки спокойны, потому что о них заботятся, – резко сказал он, чувствуя, как к горлу опять поднимается комок горечи и бессилия.

– Но мы-то с вами теперь точно знаем, что о нас тоже заботятся, – мягко возразил Анисимов. – Своеобразно, конечно, заботятся, но главное – мы не одиноки во Вселенной.

Глаза болели. Их жгло, словно под веки насыпали песка. Серегин поднял руку и потер их тыльной стороной ладони.

Не о том мы говорим, хотелось выкрикнуть ему. Вольфрам умер, его больше нет, а мы рассуждаем тут о рыбках. Да как вы можете…

– Извините, Сергей Иванович, – глухо пробормотал он, опустив голову, чтобы не глядеть Анисимову в глаза, – я хотел бы узнать, когда…

– Это ты извини, Виталий Павлович, – перебил его Анисимов. – Я должен был сразу, еще вчера, но медики отговорили. Сказали, что тебе нужно отдохнуть, выспаться… Психологи, мать их за ногу!

– О чем вы… – начал было Серегин.

– Сейчас подойдет Олег Юрьевич, и мы навестим вашего командира, – продолжал, как ни в чем не бывало, Анисимов.

До Серегина не сразу дошло. Возможно, он еще не отошел окончательно от тех лекарств, которые вкололи ему медики по возвращению. Ждут какого-то Олега Юрьевича, потом кого-то навестят. Зачем…

– Что?! – Серегин резко вскинул голову. Анисимов глядел на него с грустной улыбкой, от которой Серегину стало не по себе. – Как это навестим? – прошептал он. – Его что, уже… – Голос его сорвался.

– Жив, Волков, жив, – поспешно успокоил его Анисимов. – Ну вот, опять я как-то не так… – Он откашлялся. – Лейтенант Серегин, возьмите себя в руки! – повысил он голос, потому что Серегин глядел на него ошалевшими глазами и улыбался во весь рот, а по щекам его текли слезы.

– Ну, прямо детский сад, – проворчал Анисимов. – Только рыдающих лейтенантов мне не хватало…

Серегин резко вскочил со стула, отвернулся и, выхватив платок, быстро привел лицо в порядок.

– Простите, Сергей Иванович! – отчеканил он, поворачиваясь обратно. – Больше не повторится!

– Вольно, лейтенант, – проворчал Анисимов. – Садитесь. Да где там Олег, черт побери? Опаздывает, как всегда…

Серегину показалось, что Анисимов чего-то не договаривает, пытается что-то скрыть за напускной строгостью. Он снова внутренне насторожился.

– Но как же так?.. – спросил он. – Не понимаю. Ведь я сам… Да и Олег сказал, что никто не сможет… Он все-таки врач, хотя и бывший…

– Наплел вам Олег насчет врача, – сказал Анисимов. – Лапшу навешал. Какой там врач? Ускоренные курсы для медперсонала среднего звена – вот и все его медицинское образование. Что он там может знать о современной медицине? Тем более, в «Консультации» медицина сверхсовременная. Как и все прочее… – В дверь постучали. – Войдите!

В кабинете возник Олег, бодрый и свежий, даже слегка улыбающийся.

– Вы опоздали на десять минут, лейтенант Ляшко, – нахмурился Анисимов. – Это недопустимо…

– Прошу прощения, автобус сломался, – выдал явно заранее подготовленное оправдание Олег.

– Автобус у него сломался, – проворчал Анисимов. – Совесть у него сломалась, а не автобус. А перебивать старших по званию и должности вообще недопустимо! – рявкнул он. – Все! Идем в больничку.

«Больничкой» называлась медчасть, оборудованная тут же, в обширных многоэтажных подвалах, занятых «Консультацией». Серегин здесь еще не был, но знал о ее существовании. Он шел за Анисимовым по пустым, ярко освещенным коридорам, и мысли его беспокойно метались.

Серегин никак не мог поверить, что Вольфрам жив. Нет, он и мысли не допускал, что глава местной «Консультации» обманывает его. Какой в этом был бы смысл. Но в голове это не укладывалось. Неужели здесь умеют оживлять мертвых?

Они вошли в палату. Серегину бросилась в глаза койка и на ней забинтованная, как мумия, фигура, от головы которой тянулся к установленному рядом сложному аппарату с лампочками и циферблатами пучок тонких трубок. Бедный командир…

– Привет честной компании, – раздался слева знакомый голос.

Серегин не сразу увидел из-за Анисимова еще одну койку в противоположном углу и на ней сидящего, живого и бодрого, командира. Почему-то Вольфрам был в обычной одежде, а не в больничной пижаме. Впрочем, через секунду все выяснилось.

– А меня только что выписали, – бодро заявил Вольфрам. – Сергей Иванович, давайте не будем тревожить моего соседа. Насколько я понимаю, у нас наметилось собрание?

– Ну, если ты в форме… – ничуть не удивляясь, развел руками Анисимов.

– В форме, в форме, – сказал Вольфрам. – Здешняя гостиница мне уже надоела. Идемте отсюда.

* * *

Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. Андропов.

Речь на пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 г.

«Товарищи!

Наш Пленум обсуждает один из коренных вопросов деятельности партии, одну из важнейших составных частей коммунистического строительства. К чему сводятся главные задачи партии в идеологической работе в современных условиях?.. Партийные комитеты всех ступеней, каждая партийная организация должны понять, что при всей важности других вопросов, которыми им приходится заниматься (хозяйственных, организационных и иных), идеологическая работа все больше выдвигается на первый план. Мы ясно видим, какой серьезный ущерб приносят изъяны в этой работе, недостаточная зрелость сознания людей, когда она имеет место. И наоборот, мы уже сегодня хорошо чувствуем, насколько возрастают темпы продвижения вперед, когда идеологическая работа становится более эффективной, когда массы лучше понимают политику партии, воспринимая ее как свою собственную, отвечающую кровным интересам народа…».

Институт Лингвистики и Истории Востока

Из повестки дня заседания партийной ячейки от 08.07.83 г.

1. Рассмотреть вопрос об общественном порицании зав. отделом Павлюкова Н.А. за слабую политическую работу среди сотрудников вверенного ему отдела.

2. Доклад «За сколько продал Родину Г. Штерн» (отв. тов. Иванишин).

3. Тов. Шварку за пронесение на территорию института 2 л. спирта и попытку спаивания сотрудников поставить на вид.

4. Разное.

28 июня 1983 года

Павлюков лежал на диване, закрыв глаза, но не спал, а раздумывал над вопросом: как так получилось, что он пятидесяти шестилетний мужик, не старый еще, остался совсем один – ни жены, ни детей. Жена умерла семь лет назад от рака, а поскольку детей они так и не завели, то больше родственников у него не было. Были там какие-то, седьмая вода на киселе со стороны жены, но Павлюков не имел никакого желания общаться с ними, да и они, похоже, тоже не страдали по родственным чувствам. Ближе всех Павлюкову был его заместитель и помощник во всех делах Штерн…

Был да весь вышел, с неожиданной злостью подумал Павлюков и даже закряхтел от нахлынувших неприятных чувств. Герман, Герман, как же ты мог? – в сотый, в тысячный раз подумал он. Предатель Родины…

Павлюков обкатал эти слова на языке, как горошины, но приятней они не стали. Патетичные, слишком патетичные они были, но свою задачу выполняли – будили ненависть. Павлюков не мог теперь думать о Штерне спокойно, без ненависти.

И это еще цветочки, подумал он. Сразу по возвращению он успел «устроить» себе больничный. Поэтому никаких эксцессов со стороны руководства Института пока что не было. Сотрудники уже успели навестить его, болеющего, принесли стандартные яблоки, сказали все приличествующие случаю слова. Позвонил директор Института, тоже поинтересовался здоровьем. Но никто не упомянул Штерна, ни единым словом, ни даже намеком. А ведь будет, все будет потом. Выйдет он на работу, и начнутся бесконечные парткомы, проработки, оргвыводы.

С должности, наверное, снимут, с тоской подумал Павлюков. Хорошо, если из партии не турнут. Тогда можно будет сказать, что обошлось. Кому же доверят возглавить отдел? Самохину? Головковой? Не справятся они, ох, не справятся. Весь все всегда прочили мне в преемники как раз Штерна. Ох, Герман, Герман, не Родину ты предал. Меня ты предал, иуда!..

В дверь позвонили, и Павлюков поплелся открывать. Опять, наверное, сотрудники навещать пришли. Лучше бы работали усерднее, а не по больному начальству ежедневно таскались.

Говоря откровенно, Павлюков больным себя не чувствовал. Вместо этого было странное, новое для него ощущение. Ощущение дряхлости, бесполезности. Ощущение… старости, наверное. Павлюков никогда не чувствовал себя старым, поэтому ему было не с чем сравнивать. Было отсутствие сил, отсутствие желаний, не хотелось ни есть, ни пить, ни хорошую книжку почитать, ни телевизор посмотреть. А самое страшное – не хотелось больше работать. Павлюков работал всю жизнь, и всю жизнь ему было интересно. Хотелось все время узнавать что-то новое, изучать, открывать, описывать. Хотелось-хотелось, и вот теперь расхотелось. Да, наверное, это и есть старость…

Павлюков открыл дверь, мельком глянул, равнодушно сказал: «Здравствуйте. Проходите в комнату», и повернулся было, чтобы пройти в комнату первым, хотя это и было невежливо. Но тут его как током ударило.

Он развернулся настолько резко, что потерял равновесие и, чтобы не упасть, схватился за угол стоявшей в коридоре вешалки. Потому что за дверью стоял не обычный гость. Точнее, гостья. Екатерина Семеновна Миронова, второй оставшийся в живых член этой богом проклятой экспедиции.

У Павлюкова давно не было в гостях женщин – не считать же за женщину его секретаршу Леночку, приходившую навестить вместе с остальными сотрудниками. С Леночкой у него всегда были ровные, деловые отношения, и не больше. Никакой фамильярности Павлюков на работе не допускал. Поэтому Павлюков растерялся, увидев за дверью Екатерину Семеновну, растерялся и даже… смутился.

– Простите меня… Боже мой… Никак не ожидал… – забормотал он, зачем-то пошире открывая дверь, но оставаясь стоять на пороге.

Екатерина Семеновна тоже смутилась. На острых скулах ее бледного худого лица загорелись красные пятна.

– Я, наверное, не вовремя, – почти шепотом сказала она. – Простите, я сейчас уйду…

Она даже начала поворачиваться, чтобы действительно уйти, но Павлюков уже пришел в себя настолько, чтобы не позволить ей этого. Он перехватил ее за локоть и, сказав: «Что вы, что вы, проходите», почти силой втащил ее через порог. Когда дверь закрылась, он отпустил ее локоть.

– Сейчас я вам тапочки найду, – пробормотал он, склоняясь к нижней полке вешалки.

– Не надо, я так, – запротестовала было Екатерина Семеновна, но тапочки были найдены и торжественно ей предложены.

Проводив ее в гостиную, служащую Павлюкову одновременно столовой, он ретировался на кухню, чтобы поставить чайник и заодно окончательно прийти в себя. Наверняка у нее есть какая-то важная причина прийти сюда, подумал он. После разгромного окончания этой экспедиции они больше не виделись, с того самого момента, когда они оба очнулись, как позже узнали, в Подмосковье, в окружении милиции и с тремя трупами на земле.

Честно говоря, Павлюков думал, что их посадят, и в тогдашнем состоянии ему это было все равно. Но их даже не арестовали. Потом он ни разу не вспомнил о ней, не то, чтобы поинтересовался, где она и что с ней стало. Он вообще хотел бы забыть всю эту историю, но это было невозможно. Мысли все время возвращались к ненавистному теперь Штерну. А если не к нему, то – еще хуже – Павлюков вспоминал безобразную сцену на ночной поляне, когда он, атеист до мозга костей и член партии, отрицающей все, кроме материализма, пресмыкался, валялся в ногах у того, кого счел Божеством, и хотел молиться на него, хотел служить своему Божеству, стать пылью под его ногами. Всякий раз, когда Павлюков вспоминал это, его тошнило. Это было отвратительно. Это было невыносимо мерзко. Он хотел бы, чтобы не было этого эпизода, в клинике он даже пытался убедить себя, что все случившееся было лишь его галлюцинацией, плодом воображения его больного мозга. Но Павлюков был слишком рациональным материалистом, чтобы поверить в такие галлюцинации.

И вот теперь, возясь на кухне с заварником, Павлюков вдруг страстно захотел узнать, что же привело к нему Екатерину Семеновну. Наверное, она тоже хотела бы все забыть, и лишь что-то очень неординарное могло заставить ее прийти к нему, свидетелю того ночного ужаса.

Чай был разлит, в вазочку положено варенье, покупное, правда, и не варенье даже, а венгерский конфитюр, но и это было необычно для холостого мужчины.

– Простите меня за вторжение, – сказала Миронова, когда все светские условности были соблюдены. – Можете выгнать меня, я не обижусь. Мне просто больше не с кем поговорить.

– Что вы, что вы, – запротестовал Павлюков. – Я и не подумаю вас выгонять. Екатерина Семеновна, что случилось?

Миронова прерывисто вздохнула.

– Скажите, это на самом деле было? – спросила вдруг она.

– Было, – глухо проговорил Павлюков, глядя на чашку с дымящимся, красно-коричневым напитком и подумав вдруг о том, что по интенсивности и глубине цвета чая знатоки судят о насыщенности его вкуса.

Миронова внезапно схватила его за руку так резко, что чуть не опрокинула чашку.

– А может, нет? Может, нас опоили? Существуют же всякие наркотики, галлюциногены. Уж я-то знаю, как они способны…

– Все это было на самом деле, – четко произнес Павлюков, не вырывая у нее руки и глядя ей прямо в глаза. – Но это не та тема, о которой стоит кому-нибудь рассказывать.

– Я понимаю, конечно, я понимаю, – заторопилась Миронова и отпустила его руку. На скулах ее вновь загорелись красные пятна. – Я все понимаю, просто… – тут ее голос снизился до шепота, – мне до сих пор не вериться.

Да мне тоже, подумал Павлюков, но вслух этого не сказал.

– Вы хотели мне что-то сказать? – вторично спросил он взамен.

– Боже мой, боже мой… – Миронова прижала пальцы рук к щекам и стала тихонько раскачиваться, как китайский фарфоровый божок. – Они все мертвы. Кеша мертв… Сорокин и этот ужасный Максютов тоже мертвы. Вы знаете, Николай Андреевич, этот Максютов меня ужасно пугал. Если бы на свете существовали колдуны, то он был бы именно таким колдуном. А вот теперь он мертв. Как странно…

– Екатерина Семеновна, – позвал Павлюков, которому вдруг захотелось, чтобы она замолчала. Воспоминания были невыносимы для него.

– Их всех убило чудовище, которому я даже названия не могу подобрать, – продолжала Миронова, словно не слыша. – За что? Почему? И что вообще делал там у костра этот Максютов? У костра, выложенного крестом…

– Екатерина Семеновна, – сказал Павлюков погромче.

Она вздрогнула, словно очнулась, как будто приходя в себя от кошмарных воспоминаний.

– А? Что?

– Пейте чай, а то остынет, – мягко сказал Павлюков. – Вы о чем-то начали говорить, – стараясь быть как можно более тактичным, вновь напомнил он.

– А, да, конечно, – Миронова глубоко вздохнула, взяла чашку и осторожно отхлебнула горячий чай. – Конечно, – повторила она. – Не знаю, насколько это теперь актуально. Но мне почему-то кажется, что это очень важно.

– Что именно, Екатерина Семеновна? – терпеливо спросил Павлюков. – Да вы берите конфитюр, он вкусный. Ешьте и рассказывайте.

– Помните, я уехала в город с образцами костей проводить анализы, а вы остались на раскопках?

– Помню. Я все помню, – сказал Павлюков.

– Мы с Кешей уехали, – уточнила Миронова. – Это очень важно. Анализы я проводила на факультете биологии Свердловского Университета. Там один анализ длительный, для окончания реакции требуются почти сутки. Проблем с тамошним начальством не было. Кеша все устроил. Все-таки он сотрудник КГБ… был. Вот мы и остались на ночь в лаборатории, вдвоем. Кеша настоял, сказал, что меня надо охранять. Он чудесный мальчик… был. – На скулах Екатерины Семеновны вновь вспыхнули красные пятна. – Короче, там все и случилось. Он потерял голову. Я… тоже. Ну и… все произошло.

– Да что произошло-то? – не понял, к чему она клонит, Павлюков.

– То самое, что происходит между… мужчиной и женщиной… когда они остаются одни, – красные пятна на скулах уже разошлись, расширились на все щеки, а кончил ее носа, напротив, стал пронзительно белым.

– Извините, Екатерина Семеновна, – сказал Павлюков, – но я не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете. Что тут может быть важного? Конечно, – тут же исправился он, – для вас это важно. Но только для вас. И пусть остается с вами.

– Нет, вы не поняли, – она печально покачала головой. – Дайте досказать до конца. Эта реакция не просто идет сама по себе – я имею в виду, при анализе. Надо добавлять определенные вещества – компоненты. Регулярно, по часам. С точностью до минуты. От точности внесения добавок зависит результат анализа. Когда мы занялись… этим… Короче, я все забыла. Вернее, потеряла чувство времени. Но это уже не так важно. Я опоздала с добавкой. Намного. Минут на двадцать. И еще, как мне теперь кажется, второпях капнула не ту кислоту. Понимаете?

– Начинаю понимать, – медленно произнес Павлюков. – Вы хотите сказать, что сомневаетесь в результатах анализа.

– Нет, – сказала Миронова. – Не сомневаюсь. Теперь не сомневаюсь. Я просто уверена, что результаты были неверными.

– А почему вы пришли ко мне? – спросил Павлюков. – Ну, пусть ваши анализы неверны и кости, которые мы обратили в прах, были не останками царя Николая, а значит, и не его детьми, если я правильно понимаю генетику. Но какое это имеет значение теперь ? Все кончено, Екатерина Семеновна. Все кончено, история эта закрыта и сдана в архив. Не будет никакой правящей династии, никаких пассионарий. Понимаете, все кончено.

Павлюков уговаривал ее, как ребенка, говоря убедительным голосом, пытаясь смотреть ей в глаза, которые она все время отводила в сторону. Но сам он при этом далеко не был убежден, что все действительно кончено. «Не прошло еще время ужасных чудес», мельтешила в голове невесть откуда вычитанная фраза. И она, казалось Павлюкову, как нельзя лучше олицетворяла сложившуюся действительность.

Ну ладно, не получилось с пассионарной династией Романовых. Сорвалось. Вмешался кто-то непонятный Павлюкову, страшный, могущественный, который в одну минуту пустил насмарку результаты их трудов. И где теперь эта чаша? Чаша, генетический материал в которой не содержит никакой пассионарности? Да не все ли равно? Павлюков чувствовал, что ее больше нет в нашем мире. И еще он надеялся, что того, страшного, нет тоже.

Но остались те, кто заварил эту кашу. Те, кто в погоне не за властью даже, потому что они уже имели полную власть на одной шестой части земной тверди, а в стремлении укрепить эту власть еще больше, сделать ее нерушимой на долгие века, эти люди – или один человек? – остались на своих местах. И кто может сказать, что им придет в голову в следующий раз?

Династия Романовых была абсолютистской, но хотя бы не изуверской. Романовы не уничтожали население подвластной им страны в массовом масштабе. Но ведь были другие, тоже пассионарии, но такие пассионарии, о возрождении которых нельзя было думать без содрогания. И за их генетическим материалом не надо было далеко ходить, искать и сомневаться. Вот он, лежит тут, в Москве, на всеобщем обозрении – бери, сколько хочешь…

Павлюков внутренне содрогнулся, на сей раз от мысли, что он, коммунист, член партии, можно сказать, с горшка воспитанный в духе идей коммунизма, может такое подумать о столпах и опорах, о самом святом…

– Все кончено, – твердо сказал он еще раз, – и больше не надо ничего ворошить. И я все же не понимаю, зачем вы пришли ко мне с этой историей?

– Не знаю, – вздохнула она. – Наверное, просто мне нужно было выговориться, поделиться. Мне просто больше некому было все рассказать.

– Ладно, – сказал Павлюков. – Забудьте вы все это. Займитесь семьей. Погрузитесь в прежнюю работу, наконец. Время все лечит, излечит и это.

– Работу? – Она рассмеялась коротким и совсем невеселым смехом, так можно смеяться на похоронах. – О какой работе вы говорите? Семьи у меня нет, одна я, а с работы меня уволили без всяких объяснений. Просто поперли, понимаете? И я думаю, мне будет проблематично найти хоть что-то по специальности. Наверное, придется пойти преподавать биологию в школе…

Прежде Павлюков никогда бы такого не сделал, но то ли он изменился в результате последних событий, то ли чувствовал себя в той же лодке, только над ним еще не грянуло, но ему захотелось как-то помочь этой несчастной и, как оказалось теперь, одинокой женщине.

– Успокойтесь, Екатерина Семеновна, – сказал он, боясь, что она сейчас расплачется. – Все будет в порядке. Я что-нибудь придумаю. У меня, знаете, много друзей, знакомых… Вот!

Он сбегал в соседнюю комнату, нашел листок бумаги, ручку и написал свой домашний телефон. Поколебался, но рабочий писать не стал. На всякий случай. Да и не ходил он еще на работу. Вернулся в гостиную и протянул листок Мироновой.

– Возьмите, Екатерина Семеновна. И позвоните мне в начале следующей недели. Можете прямо в понедельник. – Он постарался улыбнуться. – Все будет хорошо.

Конфитюр в вазочке был доеден, чай допит и проводы не оказались долгими. Уходя, Миронова вроде бы даже слегка успокоилась. Телефон ей Павлюков дал не для отвода глаз. Он действительно хотел что-то сделать для нее. И даже знал, к кому нужно обратиться.

На следующий день все устроилось. Миронову были готовы принять в Институт биотехнологий, и не лаборанткой какой, а полноценным мэнээсом. И тут Павлюков сообразил, что телефона Мироновой у него нет, и адрес он тоже не знает. Оставалось ждать понедельника, когда она должна была позвонить. Павлюков был уверен, что она позвонит. Но она не позвонила. Ни в понедельник, ни позже. Никогда.

Можно было, конечно, найти адрес по справочной, но Павлюков не стал этого делать. Хотя сам не мог понять, почему. Но точно, что не из-за лени.

А потом ему стало совсем уж не до помощи другим, самому бы кто помог…