Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

– Он умеет стрелять, – поторопился с ответом Лукс.

Предводитель прищурился:

– Стрелять? Откуда?

Развияр длинно и выразительно посмотрел на зверуина. Пожал плечами:

– Было… Служил в страже.

– Покажи, – потребовал артельщик.

Развияр выбрал самый маленький арбалет, наложил легкий болт, поскрипел колесиком. Прицелился в помятое ведро, все так же лежавшее на краю замерзшей полыньи. Спустил тетиву. Арбалет был плохо пристрелян: стрела прошла на ладонь правее ведра и упала на лед.

– Мазила, – сказал Лукс.

– Да ничего, – предводитель покровительственно усмехнулся. – Научится.

Тем временем артельщики выдолбили яму в земле поодаль от проруби, вкопали в нее большую рогатку и привязали к ее «рогам» высушенную кишку всееда. Набили тряпьем старые рубашку и штаны, перетянули веревками, «зарядили» в рогатку. Предводитель ходил вокруг, проверял крепления, озабоченно качал головой:

– Ох, не близко ли стали, голубчики… Вон я сейчас уголок-то помечу, чтобы не дальше… Она ж разгонится, сволочь, а берег покатый…

Он снова зарядил свою трубку круглыми семенами и «выплюнул» их на лед. Окрашенные красным, кругляшки виднелись на льду, как капельки крови.

– Вот даже ближе… Вот так. И погодите, пусть только Ушан будет у рогатки, а прочие давайте на заграду – она ж старая, может ломануться. Лукс, – он чуть ли не просительно обратился к зверуину, – ты с копьишком-то ходил когда-нибудь?

– Еще как, – сказал гордый Лукс. – Давай свое копьишко. Только объясни, куда бить.

Развияру работу на этот раз не предложили. Он отошел в сторону и стал смотреть. Удивительно, что его так расстроил неудачный выстрел по ведру; Лукс, поигрывая копьем, выслушивал наставления артельщиков, а Развияр смотрел на него и думал: это я убил властелина в каменном замке. Это я застрелил мага. Я ни разу не говорил тебе об этом, потому что… этим глупо хвастаться. Настоящим подвигом хвастаться недостойно… А может, это был вовсе не подвиг. Я сделал то, чего никто не сумел, а ты зовешь меня мазилой из-за того, что я промахнулся из чужого плохого арбалета по старому ведру!

И, снова поглядев на ведро, он подумал о женщине, которая здесь погибла. Наклонилась, чтобы набрать воды – торопилась, наверное, домой, к семье…

Односельчане погибшей толпились на изрядном расстоянии. Любопытствовали и боялись.

– Готовы? Закидывай! – тонким от напряжения голосом крикнул предводитель. Артельщики – восемь человек – стояли полукругом, со взведенными арбалетами и пиками наперевес. Волосатый Ушан натягивал рогатку – отходил все дальше, тянул конец веревки. Предводитель, сощурив глаза, проверял прицел.

– Все! Стоп! Здесь… Ну, Император в помощь, братцы. Раз, два, три!

Ушан выстрелил из рогатки. Взмахнув рукавами, безголовое чучело из тряпья взлетело на воздух, описало дугу и шлепнулось на лед. За ним тянулась, как хвост, веревка.

Все замерли. Развияр задержал дыхание.

– Выбирай, – шепотом скомандовал предводитель, и Ушан медленно потянул веревку на себя. Он тянул, перебирая руками, изо рта его вырывалось облачко пара, а опоясанное веревкой чучело ползло по льду, разбросав «руки» и «ноги». Стрелки подняли арбалеты, копейщики напряглись за миг до броска, а чучело ползло, ползло, добралось до берега и выбралось на сушу. Ушан все так же перебирал руками, чучело доползло сперва до рогатки, а потом до самых его ног.

Была длинная пауза. Потом предводитель, кряхтя, поднялся – он сидел на корточках.

– Не взяла, – сказал сквозь зубы. – А ведь уйти не могла, мы бы заметили… Вот дрянь.

– Может, чует? – предположил самый молодой артельщик, тот, что поначалу испугался Лукса.

– Ничего она не чует! – рявкнул предводитель. – Это все чушь, всеед ее кишку, что Смерти умные бывают. Нет у нее мозгов, в ней только кости, шкура, жир да светило! Сытая, видно, или ленивая, или подмерзла. Давай чучелко подгрузим да попробуем еще раз!

Все повторилось. Ушан выстрелил, чучело, отягощенное набитыми в чрево камнями, полетело и упало на лед. Арбалетчики напряглись, замерли копейщики, а чучело ползло по льду, то подбираясь к берегу, то останавливаясь, и предводитель шепотом командовал:

– Придержи… Пошел. Придержи… Пошел. Придержи!

И опять ничего не случилось. Чучело выбралось на береговую кромку и зацепилось за камень. Ушан все дергал и дергал веревку, но чучело застряло, и камень не желал отпускать. Предводитель заругался.

– Всеед ее кишку! Ах ты… Да что же ты за сопля, вытащить не можешь!

Арбалетчики переглядывались, кто-то нервно посмеивался. Лукс, стоявший ближе всех к берегу, небрежно поднял свое копье и двинулся к чучелу, явно намереваясь сдвинуть его с мертвой точки.

– А может, она сдо… – начал молодой артельщик.

В этот момент лед взорвался, разлетаясь белыми осколками. В нескольких шагах от Лукса, у самого берега взвилось из воды белое, с огромной головой, с разинутой пастью чудовище.

Развияр будто вмерз в холодный воздух. В мыслях десять раз рванулся, преодолел разделявшее их расстояние, подскочил к этому дураку с небрежно вскинутым копьем…

Закричали люди далеко позади – зрители. Тонкими голосами завопили женщины. Предводитель не то завыл, не то заругался, молодой артельщик завизжал, а Лукс, не размахиваясь, всадил свое копье в глубину разверзнутой пасти над своей головой, и тут же скользнул в сторону, а там, где он только что стоял, вонзились в ледяную корку зубы…

И только тогда полетели стрелы, копья и один иззубренный гарпун, кинутый предводителем.

* * *

Когда Смерть вытащили на берег, любопытных пришлось отгонять чуть ли не палками. Развияр не стал смотреть – отошел подальше, сел прямо на промерзшую землю и обнял плечи руками, невольно подражая Луксу.

Зверуин подошел не сразу. Он переживал миг славы – предводитель, поначалу отвесив Луксу затрещину, сразу же после этого торжественно сообщил, что такой умелый и удачливый охотник должен, конечно, остаться в его артели. Прочие, пережив неприятную минуту, шумно радовались, хлопали Лукса по шерстистым бокам и предлагали сегодня же выпить.

Но, когда с радостью было покончено и артельщики занялись разделкой туши, Лукс все-таки подошел к одиноко сидящему Развияру.

– Ну, ты чего?

– Ничего, – Развияр закинул руки за голову.

– Вот это, по крайней мере, похоже на мужскую работу, – Лукс потянулся. – Вьюки таскать я им больше не буду.

– Не таскай.

– Ну, что ты такой кислый? Ревнуешь?

Освободившаяся вода в Старике темнела, покачивались плавучие белые островки.

– Ты видел, какая тварь? – тоном ниже спросил Лукс.

– Видел.

Смерть еще подрагивала на мерзлой земле – угловатая туша была опутана, как венами, пульсирующими трубками. Артельщики, вооруженные ножами, выдаивали в приготовленные фляги густую светящуюся жидкость. Тяжелый едкий запах поднимался над берегом, а ветер, как назло, стих. Развияр часто сглатывал.

– Наши-то перекупщикам светила продают, а те везут прямо в Столицу, – сказал Лукс, и Развияр отметил, как тот назвал артельщиков: «наши». – Вот если бы самим до Столицы добраться и продать какому-нибудь магу…

– Было бы неплохо, – Развияр поднялся. – Отличный удар, в самом деле. Молодец.

* * *

Он ушел на рассвете – зимой светало поздно. Переночевал на постоялом дворе, выложил за ночлег едва ли не последние деньги, и ушел. Ночной ветер сдул снег с дороги, идти по твердой глине было легко, а дорожный указатель не давал ошибиться: Развияр по-прежнему шел на юго-запад, к побережью.

Зачем он туда шел?

Ему хотелось сесть на обочину, но было холодно, и он продолжал шагать. Никогда в сознательной жизни Развияр не стремился к чему-либо – он либо убегал от чего-то, либо просто жил, как дерево, радуясь дождю, а в солнечную погоду отбрасывая тень. И вот теперь он осознал, как никогда, бесполезность любых усилий; надо бы повернуться и пойти назад. Надо добраться до центра Империи, а если повезет – до Столицы, и найти себе наконец-то место переписчика. Вступить в гильдию, носить перо за ухом, как когда-то хозяин Агль. А может быть, удастся разыскать самого Агля – почему нет? Переписчик – фигура приметная. Пусть имущественное право хозяин потерял, сбросив раба за борт «Крыламы» – он будет счастлив заполучить Развияра в подмастерья. А Развияру все равно придется с кем-то делиться прибылью от новых копий, так почему не со старым хозяином, когда-то который был к нему добр?!

Он тонул в этих мыслях, как в дурном сне.

Иначе – что? Всю жизнь драить котлы в харчевнях? Ему приходилось командовать людьми и огневухами, убивать, щадить, спасать. Может быть, властелин сделал бы его своим наследником, и Развияр состарился бы в каменном замке с мертвецом в подземелье, ни в чем не нуждаясь, посылая стражников охотиться и убивать, вызывая к себе в покои женщин – всякий раз новых… А теперь он бродяга, оборванец, «младший гражданин» без права носить на поясе даже перочинный ножик. Лукс прав: теперешняя жизнь Развияра достойна раба, он снова возвратился в рабское состояние, но рабов хотя бы кормят…

Развияр подумал о Луксе, и ему стало еще хуже. Что понимает зверуин – молокосос, чужак, – в законах незнакомого ему мира? Это не «матушке Воф» поклоняться, которая забеременела от водопада. Он думает, артельщики ему будут шкуру вычесывать серебряными гребешками. «Не буду больше вьюки таскать»… Куда он денется, дуралей, навьючат его, уговорят или заставят. И будет он бродить с артелью и ночевать в вонючей палатке, и таскать ее на спине, пока однажды какая-нибудь Смерть не откусит его лохматую голову…

Развияр остановился. Выходя из селения, он твердо знал, что Лукс просто нашел себе новых, лучших всадников. Теперь у него заболело сердце: он представил, как безголовый Лукс лежит на берегу, а рядом артельщики преспокойно выкачивают светила из туши дохлой Смерти. Несчастный сын проклятых нагоров; может быть, Утро-Без-Промаха знал и его судьбу тоже. Он знал судьбу всех своих соплеменников, вернее, он строил эту судьбу, когда готовил свое проклятье. Может быть, он знал, что Развияр бросит Лукса, когда тот сделается обузой.

Он обернулся через плечо. Поднималось солнце, на дорогу падала изломанная тень снежной насыпи у обочины. Селения уже не было видно, зато впереди, в ста шагах, темнел указатель на развилке.

А что Развияр может дать Луксу, гордому нагору Лунному-Кстати? Другой конец бревна, которое нужно перегрузить с подводы в поленницу? Или перемазанное чернилами перо? Зверуин даже читать не умеет…

Медленно, шаг за шагом, Развияр снова двинулся вперед. Ярмарочный балаган – вот где зверуин встретит свою старость. Развияр увидел, будто воочию: толстая женщина с бородой балансирует на шаре, и выходит из-за рваной занавески седой, сутулый, усталый Лукс со следами кнута на полосатой шкуре. И глупые дети аплодируют…

Он долго стоял на перекрестке. Одна дорога вела прямо на юго-запад, другая заворачивала к северу. Не зная зачем, Развияр повернул и скоро добрался до человеческого жилья – маленького поселка на берегу озера, где у пристани одиноко стояло, вмерзнув в лед, рыбацкое суденышко.

Работников в трактире не требовалось. Россказни слушать тоже никто не желал – ни про дальние страны, ни про корабль женщин, ни даже про сытуху, пожелавшую стать крыламой. Трактирщица, молодая и очень грубая женщина, сперва выругала Развияра грязно и звонко, а потом сказала сквозь зубы:

– Впрочем, огонь-то разведи. Мало ли… Разведи огонь в очаге, погрейся и вали на все четыре стороны.

Развияр, не споря, вошел в дом, просторный, с едва уловимым запахом кислятины, въевшимся в деревянные стены и столы. Мальчишка-работник по указанию хозяйки пригасил уже разведенный огонь – всем своим видом показывая, что не понимает, для чего эти глупости. Развияру только и оставалось, что сунуть в дымящиеся угли пару сухих щепок да придавить сверху уже обгорелым полешком. Огонь снова загорелся; Развияр стоял на коленях, протянув к нему замерзшие руки. Возвращаться обратно, думал он. Искать охотников за Смертью. Просить прощения у Лукса, что ушел. Уховертке головы не надо, ей ног хватает – так говорили пригорки про неразумного, но деятельного человека. Так говорили пригорки, столпившись в доме, рассевшись по лавкам, а отец смеялся, сидя за тяжелым деревянным столом: уховертке головы не надо…

Развияр разглядел в печке, среди золы, кусок бумаги с затейливыми буквами. Думал, померещилось: кто же будет топить бумагой?!

Обрывок вспыхнул и обернулся пеплом. Развияр перевел взгляд: рядом с печкой, в рассохшемся бочонке, хранились щепки, лучинки и древесный мусор для растопки. Наполовину засыпанная витыми стружками, лежала книга без переплета – просто пачка растрепавшихся рваных страниц.

– Как?!

Развияр выдернул книгу из бочонка. Рассыпались стружки, мальчишка-работник уперся руками в бока, будто у него от возмущения даже слов не нашлось. Развияр стряхнул мусор, развернул страницу: «…цы, парившие над водой, бывали захвачены ею и тонули. Страшный ветер дует в это время на берегу. В один день пропадают бездны, исчезают зубчатые скалы – все скрывается под водой, и пролив Осий Нос становится судохо…»

Развияр глубоко вздохнул. Он помнил, что было дальше: «Осий нос становится судоходен. Наступает сезон, и корабли со всей Империи и ее пределов направляются во внутреннее море. Случилось и мне путешествовать между Осьим Носом и Кремышком, но не в сезон, когда такое путешествие безопасно и приятно. Судно задержалось из-за поломки, и…»

И капитан запретил жечь огонь в трюме «Крыламы». Хозяин Агль сказал: «Хорошо, перепишешь завтра». Назавтра был порт Мирте, парящий город, таможня, соленая вода, и Развияр, идя ко дну, успевал еще жалеть о так и не законченном «Путешествии».

Он лихорадочно листал страницы. Сто пятнадцать, сто шестнадцать. Вот она, вторая часть «Путешествия на Осий Нос», книга оборвана точно посередине, почти на том же месте, где Развияр бросил переписывать ее.

– Это что еще?

Явилась трактирщица. В печи горел огонь, Развияр стоял на коленях, в свете пламени листая обрывок книги.

– Зачем взял? Положи!

– Это дорогая вещь, – сказал Развияр с сожалением. – Была дорогая, пока не порвали, но и сейчас чего-то стоит.

– Да? – трактирщица ухмыльнулась. – А ты спереть решил?

Развияр поднялся. На стене напротив висело мутное зеркало, невесть откуда взявшееся в обеденном зале деревенского трактира. Развияр увидел себя: тощий, бледный человек со сломанным носом, с очень темными глазами и странно изогнутыми бровями. Рядом стояла трактирщица; на ее белом, со впалыми щеками лице будто навечно застыло подозрительное, сварливое выражение. Развияр присмотрелся.

– А ведь вы тоже наполовину гекса, – сказал он вслух, неожиданно для себя.

Он видел в зеркале, как изменилось ее лицо – белая кожа налилась краской, нос побагровел, оттопырилась нижняя губа. Трактирщица размахнулась, чтобы отвесить Развияру оплеуху, но он перехватил ее руку. Потянул на себя и неожиданно крепко обнял.

Возмущенно завопил мальчишка.

– Пусти, – трактирщица рывком высвободилась. Посмотрела на Развияра, будто собираясь сожрать его глазами. Обернулась к работнику:

– Что стал! Марш на кухню, марш-марш! Жрать ему принеси, чего не жалко… Каши вчерашней принеси!

* * *

– Да ты ведь совсем щенок. Ты мне в сыновья годишься.

Резкая, сильная, она держала в подчинении дом и, кажется, весь поселок. У нее было трое сыновей от разных отцов: все работали в трактире, старший в самом деле был ровесником Развияра. Эта женщина всю жизнь делала, что хотела.

Они провели ночь на широком тюфяке, набитом птичьими перьями. Перья пробивались сквозь холстину и кололись, как иголки, но трактирщице было все равно – ее тело не чувствовало боли.

– Вот только язык если прикусить – больно. А так – уж сколько раз я и жгла себя случайно, и палец чуть не отпилила. Нет боли… Только мужчину чувствую. Не всякого. Тебя… да. А ну, не спи, мальчишка!

Она не была похожа ни на одну женщину из тех, что Развияр знал прежде. Те были рабыни, эта – сама себе хозяйка. Тяжелая, горячая, она поначалу смутила Развияра бесцеремонностью и напором – но очень скоро он опомнился, и началась война.

Перья из тюфяка втыкались в колени, в бедра, в спину как маленькие копья. Развязалась веревочка, стягивавшая ее волосы, и они упали Развияру на лицо – с запахом трав и древесного дыма. Он намотал их на кулак; жилистый и сильный, и очень молодой, он провел в воздержании много дней, и теперь, в этой игре-войне, из рядового бойца понемногу становился вождем.

Они задремывали и снова просыпались. Под утро трактирщица, белая и осунувшаяся, лежала головой на его плече, а перья из тюфяка кружились по комнате, несомые сквозняком.

– Да ты совсем щенок, – повторила насмешливо. – Ну-ка, ущипни меня. Ого… Чувствую.

Просыпался дом. Внизу топилась печка. По крыше гулял ветер, и в комнате было так холодно, что летающие перья казались снегом.

* * *

Разорванная пополам книга лежала все там же, в бочонке для щепок, и нескольких страниц недоставало. Мальчишка-работник – средний сын трактирщицы – угрюмо возился с котлами и ведрами, грел воду.

– Слить тебе? В бадейке?

Развияр не стал отказываться. Трактирщица долго мыла его, поливая из ковшика, и комнатушка наполнилась паром. Потом ему принесли новую чистую одежду – рукава оказались коротковаты, но самую малость. Развияр сел за стол. Младший сын трактирщицы, лет десяти, принес из кухни миску только что сваренной каши. Он был смуглый, с голубыми глазами, с жесткими, будто просоленными, вихрами.

– Тоже любила, – сказала трактирщица, заметив взгляд Развияра. – Многих, да. Не от всех дети получились. От тебя получится?

Развияр смутился.

– Ешь… Я вот не от любви получилась. Шли они валом, разбитые, от Золотых бежали. Вот скажи: еле от смерти утекли, и смерть на плечах сидит, погоняет, а все туда же. Похотливые-то, гекса, почище печорок. Маменьку мою и подловили где-то. Не ее одну… У нас тут по избенкам полукровок наплодилось штук двадцать, потом кто помер, кто ушел, кого продали. А ты откуда?

– Из пригорков.

– Пригорки? – она помрачнела. – Те, что на берегу? Что ураганом снесло в том году?

– Нет. Я из других пригорков. Такое племя.

– Да неужто, – трактирщица недоверчиво улыбнулась. Развияр не помнил, чтобы она улыбалась, белое лицо со с впалыми щеками изменилось до неузнаваемости. – Дурила тебе голову твоя мамка, чтобы правды не сказать.

– У меня мамка была гекса.

– Да-а? – женщина уперлась кулаками в стол, широко расставила локти, будто ворота. – Не врешь?

– Нет.

– Чего только Император не сотворит, – она вдруг потянулась вперед и рассеянно провела ладонью по его щеке. – Пригорки, слышала я когда-то от постояльца… Точно. А жили они в Черной Буче. Далеко отсюда, за Каменной Стрелкой, за Пузатым Бором… Край света, дальше ничего нет. Дальше только болота, да на болотах – гекса голодные…

– За Каменной Стрелкой, за Пузатым Бором, – пробормотал Развияр.

Слова ничего не значили. За ними не стояла карта, не маячили дорожные указатели – но трактирщица оказалась первым человеком на пути Развияра, который твердо знал, что земли его предков – не выдумка.

– Да, это мне постоялец рассказывал, – трактирщица довольно улыбалась. – Много чего знал, бедняга. А все равно помер, и всего-то оставил, что книжку. Хлам это, ничего не стоит, я у знающих людей спрашивала… Вот только горит хорошо.

– Горит?! – не выдержал Развияр. – Одна только бумага стоит реал за десять листов, а слова…

– Рассуждает, купец! – трактирщица вдруг разозлилась. – Это за чистую бумагу столько платят, а не исписанную, рваную да заплесневелую! Думаешь, я совсем дура? Чего-то стоит твоя книжка, только если знающему человеку в большом городе продать. А до города добраться? А вернуться назад? А жрать-пить по дороге, дома дела бросить? Дороже выходит, уж лучше на растопку!

Она замолчала. Проверила впечатление, произведенное этой речью на Развияра; тот сидел над остывающей кашей, глядя в стол.

– Да бери ее себе, если хочешь, – сказала тоном ниже. – Бери, дарю. А истории… Послушаем истории твои, вечерком, когда гости разойдутся. В постельке устроимся, там и расскажешь.

– Я…

– Да ты, а кто же. Давай подумаем, что делать-то умеешь, кроме как на тюфяке кувыркаться, – она довольно улыбнулась. – А то смотри, если ленивый, выгоню!

* * *

«Судно задержалось из-за поломки, и капитан решил, вопреки советам бывалых людей, пересечь пролив Осий Нос перед самым окончанием сезона. Промедление сказалось бы губительно на его кошельке – корабль на целое межсезонье оказался бы запертым во внутреннем море. Но спешка и отчаянная решимость могли стоить жизни и капитану, а команде, и пассажирам…»

Строчки проступали на мятой и рваной бумаге, выбирались из пятен, как прохожие из луж, навсегда оставались в памяти. У Развияра чесались пальцы правой руки – кажется, там зажато перо, кажется, на столе раскрыт чистый переплет, только и осталось, что перенести буквы, стоящие перед внутренним взором, на белое.

«…попутный ветер, но не принес радости. Капитан велел убрать все паруса, но было поздно; со страшной силой корабль тянуло в пролив, туда, где…»

Развияр стоял на коленях у очага, держа книжку двумя руками. Его знобило. Женщина – он слышал – вышла в кухню, и оттуда доносился ее низкий, властный голос.

«…как в кипящем котле. Вдруг закричал матрос, стоявший у борта – черная многопалая рука, похожая на комок змей, вырвалась из воды, схватила несчастного, и матрос навсегда…»

Что случилось дальше? Кто, кроме автора, выжил? И как ему, написавшему эту книгу, удалось спастись? Казалось, буквы танцуют, взявшись за руки.

«…что все кончено, и отчаялись, но вдруг…»

Развияр зажмурился. Строчка оборвалась: он видел все, что успел прочитать. Чего не успел – не видел. «Вдруг…»

Это как жизнь, подумалось ему. Вижу – до этого момента, до «вдруг», знаю, что со мной было. А что будет потом? Завтра? Через минуту? Поселюсь в трактире, стану хозяйке и мужем, и сыном, и слугой. Она будет покрикивать на меня, как сейчас кричит на работников, и мыть теплой водой из ковша. Не этого ли я хотел? Чего я вообще хотел с тех пор, как перестал быть рабом?

А Лукс ведь так и не появился. Развияр, оказывается, в глубине души ждал, что зверуин его догонит. С какой стати?

«…что все кончено, и отчаялись, но вдруг…»

Тогда он сказал как можно быстрее – чтобы не передумать:

– Медный король, Медный король! Возьми, что мне дорого. Подай, что мне нужно.

* * *

– Дурачина! Ты ее всю спалил, что ли?

Развияр по-прежнему стоял на коленях перед очагом. Пламя возводило к черному печному зеву города и замки, своды, мосты, и все это исчезало через долю мгновения, рассыпалось и таяло.

Он видел все так четко и ясно. Он понимал так много. Невнятное желание, так долго мучившее его, наконец-то осуществилось, и наступил хрупкий покой; Медный король принял его жертву. Она была недостаточна; обрывок книги, сколь угодно любимой, малая ценность в сравнении с куском хлеба для голодающего, с огарком свечки для обреченного на тьму.

И все-таки Медный король принял жертву.

– Что с тобой? – трактирщица подошла и ласково положила руки ему на плечи. – Притомился? А некогда отдыхать – сейчас за водой пойдете со средним моим…

– Спасибо, – он поднялся. – Я пойду.

Она попятилась, заглянув ему в лицо. Он покачал головой, заранее отсекая вопросы, и оглядел комнату в поисках своей заплечной сумки.

– Сволочь ты, – непривычно тихо сказала трактирщица.

– Нет, – он посмотрел ей прямо в глаза. – Я твой должник. Когда-нибудь отблагодарю.

Она тяжело задышала, но не сказала больше ни слова. Развияр нашел свою сумку, и через несколько минут, одетый в свою старую одежду, вышел на продуваемую ветром улицу.

Поднималось солнце. Развияру казалось, что и он поднимается над землей, что на эти бледные зимние лучи можно опереться. От суденышка, застрявшего у пристани во льду, падала резкая тень. Развияр шел из поселка обратно к развилке.

Впереди послышался топот – вернее, шорох земли под бегущими лапами. Развияр прищурился; навстречу вылетел Лукс, горячий, потный. Пар вился над его спиной.

Увидев Развияра, зверуин припал к земле на всех четырех лапах. Дышал тяжело, ресницы побелели от инея. Встретив взгляд Развияра, сузил глаза. Хотел что-то сказать, но только выругался по-зверуински.

– Я не туда свернул, – сказал хрипло, безнадежно. – Всю ночь… Эх.

Развияр подошел. Положил ему руку на плечо, рывком притянул к себе. Лбом уперся в мокрый, прохладный лоб:

– Сглупил я. Прости.

И вскочил Луксу на спину.