Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

Соавторы: Марина Дяченко,Тим Строгов,Гизум Герко,Андрей Бурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 352 страниц)

Хозяин засопел.

– Вы счастливы? – спросил Варан.

Хозяин чуть не выронил костяной наконечник гарпуна:

– Что?

Хозяйка смотрела на гостя. Ее глаза казались двумя темно-вишневыми линзами.

– Да, – сказала она наконец.

* * *

Местный почтарь долго скреб ногтями под рукавом шубы. Бродяга? Был и бродяга. Он, почтарь, сам же его отвез на перекресток. Да, там и оставил. Бывалый человек, сразу видать, такой не замерзнет, не пропадет… Куда потом подался? А кто его знает. На перекрестке гостиница, там все про всех знают…

Почтарю хотелось поболтать, он охотно взял бы путника в сани, да ведь в такие снега и почты-то нет. И трехлапец в округе ходил, охотники видели. Вот пусть снега улягутся, трехлапец уйдет, и на будущей неделе, может, и съездим, с перекрестка мешочек заберем, но не сегодня, упаси Шуу, не сегодня. А гость, если хочет, может сам себе хижинку из снега сложить да дровишек прикупить у почтаря – оно и переночуется…

– Парень, продай повозку, – сказал Варан. Почтарь выкатил глаза, как будто тот самый трехлапец наступил ему на ногу.

– Мне надо быстро, – сказал Варан. – Упряжка есть? Тягуны?

– Шутишь, отец, – промямлил почтарь. – У тебя таких денег нет, чтобы мою повозку купить. Я же, это, у общины на жалованье…

Варан вытащил из потайного кармана императорскую пятидесятку.

Такой радуги снежный дом почтаря не видел от основания. Насыщенно-красный, бирюзовый, аквамариновый и желтый отражались от стен и, наверное, вырывались из дыры в потолке над очагом, так что почтарь заозирался: а вдруг соседи увидят?

– Ты… батя… зарезал, что ли, кого?

– Заработал, дурень. В столице такими деньгами стены оклеивают.

– Врешь…

– Привираю, но не слишком. Ну как, продаешь повозку?

У почтаря дрожали руки. Он окинул Варана оценивающим взглядом – пытался понять, сколько еще денег могут вмещать потайные карманы и какую беду – или счастье – это сулит ему, скромному почтарю.

– Спешу, – бросил Варан.

– Продаю, – решился почтарь.

Почтовые сани оказались неказисты – корыто корытом, вместо сиденья – охапка хвои, полог из дырявой вытертой шкуры. Зато упряжку Варан оценил – три сотни тягунов, запряженных по два десятка, могли тащить сани и по целине, и по дороге, проложенной снежным кротом.

Почтарь маялся и поминутно менял решение.

– Трехлапец сожрет, – говорил он, запрягая тягунов. – Жалко… Отменные мушки, где еще таких купишь…

– Но этих же где-то купил…

– Дорогущие…

– За такие деньги ты знаешь сколько всего накупишь?

– Трехлапцу прямо в пасть… Слушай, давай я тебе назад отдам, деньги-то?

– Давай! – зло соглашался Варан.

Почтарь вытягивал пятидесятку, долго рассматривал ее и гладил, снова прятал за пазуху:

– Не. Сговорились, а слово, оно, знаешь…

А через минуту опять начиналось:

– Ну куда ты спешишь, а? В сугроб как встрянешь… До вечера не доберешься… А тут и трехлапец…

– Давай деньги!

– Ну… Я же так… Чего ты злишься-то?

Через час с небольшим Варан все-таки выехал. Снежный крот хорошо знал свое дело – дорога шла сквозь снега, глубокая, как овраг. Белые стены стояли справа и слева, почти смыкаясь над головой. «О кроте не думай, – напутствовал почтарь. – Я о нем никогда не думаю, и вот – до сих пор Император миловал. Только не задумывайся. Потому что когда ты едешь, а он навстречу прет – нет никакой возможности, ну прямо все, конец…»

Первые сто шагов тягуны брали разбег – тоненькие лапы с круглыми опорными «пяточками» оставляли смешную вереницу следов. Потом забили крыльями, и к следам на снегу добавился безумный, но по-своему гармоничный узор. Потом первая двадцатка тяжело оторвалась от снега и полетела, за ней вторая, третья и так далее. Длинное облако голубовато-розовых с перламутром насекомых вытянулось над дорогой, и круглый нос саней чуть приподнялся, будто тоже желая взлетать. Варан знал, что самый храбрый тягун в лучший момент своей жизни поднимается самое большее на два человеческих роста над землей. Те, что осмеливаются подняться выше, гибнут, не оставляя потомства…

На дне так называемой дороги было сумрачно и жутко. Не думать о кроте, сказал себе Варан. Думать о том, кого я встречу впереди. О том, кого парень-почтарь совсем недавно вез по этой самой дороге…

Въехали в снежный тоннель – здесь крот шел напролом, не заботясь, чтобы путник видел звезды. Потолок опасно провисал – в полной темноте Варан успевал заметить только очертание препятствия; он лег на дно саней, прикрыл глаза, вслушиваясь в скрип снега и нежное жужжание тягунов. Крот шел здесь только вчера, тоннель не успел завалиться… Во всяком случае не должен был успеть.

Он тосковал по солнцу. Он маялся в «шкуре», которую можно было снимать только в укрытии и только ненадолго. Он так давно не нырял…

Тоннель закончился. Глубокая колея кротовой дороги теперь показалась светлой, едва ли не уютной.

…А хорошо было бы прийти к Подставке и сказать: я видел. Я говорил с ним. Я знаю ответ на вопрос, который вы, Ваша Незыблемость, так и не осмелились задать…

Он не поверил бы. Взялся бы допрашивать. Нет, бесполезное дело – приходить к Подставке с готовыми ответами; сам он так и не нашел Бродячую Искру. Более того – убедил себя, что его нет…

Варан засыпал. Дырявый полог защищал от ветра; до ночи было далеко, время убивающего мороза не пришло еще, и Варан спал, несомый тремя сотнями голубовато-розовых перламутровых мушек. Во сне его был Подорожник; он улыбался и говорил: вот видишь. Все получилось. Я просил тебя найти бродягу – и ты нашел…

И протянул Варану ожерелье – ниточку голубых и белых огней. Ожерелье стало расти, подниматься над горизонтом, залило все вокруг сине-белым светом, наполнило чувством опасности…

Варан проснулся. Снег под санями скрипел слишком тихо и как-то неуверенно. Третья сотня мушек по-прежнему тянула вперед, зато вторая и первая снизились, почти касаясь снега.

Варан поднял голову.

Трехлапец возвышался, как дерево у дороги, и издали мог в самом деле показаться толстым деревом. Две передних ступни – ласты-снегоступы – обрушили снежную стенку и теперь стояли на рыхлой обочине – «пятки вместе – носки врозь». Третья нога утопала в снегу.

Тягуны повернули направо – подальше от неподвижной громадины. Сани въехали носом в снежную стену и остановились.

Трехлапец жалобно застонал. Этот замирающий стон означал крайнюю степень ярости, голод и желание нападать.

Варан нащупал факел на дне саней. Поразился собственной беспечности – факел лежал, приваленный свежими еловыми ветками; трехлапец изогнулся над дорогой и протянул к Варану единственную руку с двумя длинными белыми пальцами.

Между пальцами проскочила синеватая молния.

Варан щелкнул «искрой», первый раз – вхолостую. Следовало заверещать, тонко и противно, резкие высокие звуки если не пугают трехлапцев, то, по крайней мере, заставляют их задуматься. Но голоса не было. Варан снова щелкнул «искрой», факел занялся, сразу стало светло и жарко…

Молнии между пальцами твари били белым и голубым. Варан выпрямился в полный рост и поднял факел над головой.

– И что, подпалил?

Так называемая гостиница оказалась большим снежным строением, рассчитанным человек на двадцать путешественников. Варан был здесь один, жался к очагу и никак не мог согреться. Смотритель перекрестка, в это время года скучающий и праздный, явился скрасить его одиночество – и потешить собственное любопытство.

– Подпалил, да?

– Не так чтобы очень, – нехотя признался Варан. – Жив – и то спасибо. А сотня тягунов – сдохли. Шлеи отрезал, там и бросил…

– Сотня тягунов – это не птичкины сопельки, – степенно заметил смотритель. – Откуда у тебя упряжка?

– Купил.

– Да? Богатый ты бродяга, редко таких видел…

– А много видел бродяг?

– Летом тут санный путь – туда-сюда, купцы, посыльные, почтари, только успевай приглядывать. Сейчас вот… скучно.

– Никто не ходит? Совсем?

– Нет, почему… был один. Не такой богатый, как ты, – его почтарь Фолька привез. Дождался другого почтаря, из Приморок, и с ним опять же уехал. С неделю назад.

– С неделю?!

– Торчал он тут всего-ничего, шесть дней… На семь ночей топлива у меня купил. Почтари, они в такое время тягунов не гоняют. Вот и тебя чуть трехлапец не съел…

Тонкие сосульки на потолке звякали в такт его голосу.

Печка горела вполсилы, влажные еловые ветки на полу замерзали, похрустывали при каждом шаге, как битое стекло.

– Приморки – это где? – спросил Варан.

* * *

Море в этих местах похоже было на моллюска, покрытого раковиной. Слой льда в несколько человеческих ростов – слоистый, ноздреватый, матовый – никогда не сходил со своего места. Море, спеленатое и обездвиженное, оставалось свободным и в тюрьме – дышало под панцирем, и ритм его жизни напоминал чередование сезонов и межсезонья.

Был отлив. Дорога уходила в прорубь, более похожую на колодец. Варан шел, двумя руками придерживая сани. Тягуны ползли по косому деревянному настилу – вниз и вниз, в зеленоватую темноту.

Колодец закончился. Настил сделался похожим на трап. Каждый звук отражался от внутренней поверхности льда, черным брюхом нависавшего над головой, – поскрипывание настила, шорох полозьев и мушиных лапок, шаги… Наконец выехали на дно; Варан разбежался, толкая сани, тягуны – две сотни, ослабевшие и мокрые, – взлетели. Варан поднял над головой фонарь.

Лед был, как потолок в высоком зале. С него свисали толстые пупырчатые сосульки. Вспыхивали, переливаясь цветными искрами. Отбрасывали тени. Варан как будто летел над заснеженным лесом – летел, перевернувшись вниз головой. Похожее ощущение он испытывал когда-то в юности, зависнув кверху ногами между голубым небом горни – и слоем облаков, закрывающим поддонье.

Дорога здесь была легкая, раскатанная, тягунам не приходилось выбиваться из сил. И здесь было ощутимо теплее; Варан даже снял капюшон.

Пахло морем. Вдыхая этот запах, легче было надеяться. Неделю назад здесь прошел Бродячая Искра. Варану казалось, что он зажал край его следа в зубах – самый краешек призрачного следа, но зажал намертво и теперь не выпустит. Неделя! Возможно, бродяга до сих пор сидит в этих Приморках, ждет следующего почтаря. В такое время ездят редко… Тягунов погоняли с помощью губной гармошки. Сигнал «вперед» звучал аккордом из двух высоких звуков. Эхо прыгало, как мяч, много раз отражаясь от ледяной крышки и возвращаясь обратно. Тягуны жужжали.

Варан поерзал, устраиваясь в санях. Нащупал ладонью твердый комочек, поднес к глазам; это была дохлая мушка – один из тягунов, погибших во время схватки с трехлапцем. Перламутр потускнел, крылья обгорели, прозрачные шарики-глаза подернулись пленкой; Варан с сожалением выбросил тягуна за борт. Он всегда симпатизировал этим тварям – нежные и хрупкие с виду, они весили, как свинцовые шарики, и могли тянуть сани день и ночь без особого труда. Вот только огонь переносили плохо…

Зеркальные шарики-вешки бликовали по обе стороны дороги, отражали свет фонаря. А больше не было никакого света; Варан сидел, держась за борта, глядя, как вешки одна за другой убегают назад.

Только бы не растерять в погоне все свои вопросы. И помнить о Подорожнике… Маги – это казалось таким важным прежде, и с каждым годом все тускнее и тускнее, все равнодушнее, вот уже почти десять лет, как Варан не встретил ни одного мага…

Он хотел снова проиграть «вперед», но остановил себя. Тягуны и так работают изо всех сил – их только две сотни, не три, и хоть дорога легкая – влажно, вода оседает на крылышках, тянет вниз.

Шум прибоя сделался громче. Видно, дорога подобралась совсем близко к кромке живого моря. Варан подавил в себе желание остановиться и подойти к воде, посмотреть. Тормозить тягунов, потом их снова разгонять – не только время, но и силы, и опасность перепутанных шлей…

Потом впереди возник огонек. Варан приподнялся в санях; у дороги кто-то жег костер. Дело не сверхъестественное, но довольно необычное – по крайней мере, подо льдом в это время года.

Сигнал «стоп» для тягунов звучал как низкий умиротворенный стон. Сани побежали медленнее, тягуны спустились ниже, первая двадцатка коснулась земли, потом вторая, третья…

У костра сидел человек в такой же, как у Варана, «шкуре». На коленях у него лежало короткое охотничье копье со стальным острием. Похоже, копье переместилось на колени совсем недавно; незнакомец смотрел исподлобья, готовый встретиться хоть с чужаком, хоть с трехлапцем, хоть с самой Шуу.

– Здравствуй, добрый человек, – сказал Варан, не вылезая из саней. – К Приморкам я правильно еду?

Человек у костра молчал. Варан только сейчас увидел, что рядом лежит, опутанная веревками, туша морской козы. Охотники, особенно с добычей, всегда смотрят неприветливо, подозревая в каждом встречном любителя легкого мяса.

– Путник я, – Варан развел руками, показывая, что ножа в ладони не прячет. – Еду к Приморкам. Далеко?

– Недалеко, – охотник наконец-то разжал узкие бледные губы. – Проезжай, старичок. Прямо по вешкам, от развилки направо – будут тебе Приморки.

– Погреться не пустишь?

– А разве холодно?

– Да уж не жарко, – Варан улыбнулся. – Что ж ты, мужик, старика безоружного боишься? Съем я твою козу?

Охотник отвернулся. Он был очень молод, в его глазах Варан действительно казался стариком и действительно, может быть, безоружным.

– В ней костегрыз, – сказал охотник, глядя себе под ноги. – Проезжай.

– Эге, – Варан перевел взгляд с парня на тушу у огня и снова на охотника: – Брось. Себе дороже.

Парень помотал головой:

– Нет. Я ее добыл… Дома жрать нечего. Я его вырежу.

Варан выбрался из саней. Коротко проиграл тягунам «отдыхать». Мушки сбились клубком, загудели, затрещали, вытирая тонкими ногами прозрачные крылышки.

– Помочь? – спросил Варан.

Парень посмотрел удивленно:

– Ты чего, дед?

– Какой я тебе дед, – Варан подсел к костру, скинул рукавицы, протянул руки к чахлому огоньку. – Я путник, бывалый, можно сказать, человек…

– Ты тоже?

Варан удержался от резкого движения. Очень медленно поднял голову:

– А у вас тут часто ходят путники?

– Да проезжал один… С неделю назад. Совсем старый. У нас ночевал в доме…

– Огонь разводил?

– А ты откуда знаешь?

– Обычай такой с Побережья. В Степи тоже принято…

– А ты откуда знаешь?!

– Бродил я и на Побережье, и в Степи…

Парень смотрел на него, забыв про свое копье, про козу, про костегрыза.

– Врешь, – сказал, будто защищаясь. – Нигде ты не был.

– А он? Тот путник, он тоже врал?

Парень отвел глаза:

– Нет. Он… не врал.

– Ушел он? Или… – Варан задержал дыхание.

– Ушел, – парень снова смотрел в огонь. – Одну только ночь переночевал.

– С почтарем?

– Нет. Караван за горы шел, так он с караваном…

– Когда?

– Я же говорю – с неделю…

Варан поднялся:

– Ты костегрызов когда-то гонял?

– Нет.

– И взялся?! Ну дурак…

Парень забормотал что-то обиженно и зло, но Варан не слушал. Подошел к козе – туша лежала на боку, и внутри ее, под обращенным кверху вздувшимся боком, что-то явно шевелилось и слышалось потрескивание. Варан брезгливо поморщился. Бродячая Искра удалялся и удалялся, проклятый караван нес и нес его по направлению к горам…

Неподалеку дышало и перебрасывало камушки холодное море. В стороне от костра «шкура» покрывалась инеем; парень был седой с головы до ног. Варан тоже был седой – и, в отличие от одежды, его борода никогда уже не оттает.

Он тряхнул рукавом. Узкий длинный нож вывалился в ладонь; Варан положил его лезвием в костер. Парень смотрел во все глаза.

– По какой дороге ушел караван?

– По тракту.

– Другой караван скоро?

– Не знаю.

– И как тебя угораздило взять козу с костегрызом?

Парень насупился. Ничего не ответил.

– Сюда, – потухшим угольком Варан нарисовал крест на круглом боку козы. – Сюда ударишь копьем, когда я скажу… Только сильно бей, не бойся ей шкуру попортить… Если собственная шкура хоть немножко дорога… Готов?

Парень двумя руками взялся за копье. Побледнел. Посмотрел на Варана; кивнул.

– Ну, – Варан надел рукавицы, взял нож из костра, – Император в помощь!

Треугольный наконечник копья с треском пробил козью шкуру. Чмокающий звук эхом отразился от ледяного потолка над головами, и вернулся, и вернулся опять.

Из кровавой пробоины в шкуре взметнулась темно-красная медуза с режущей кромкой по краям студенистого купола. Парень-охотник вскрикнул. Медуза сжалась в комок – будто в предсмертной судороге; на самом деле одним таким сокращением костегрызы отнимали человеку руку. Варан дождался, пока купол с зазубренной кромкой не раскроется снова, и пырнул в самый центр его раскаленным ножом…

* * *

– Не будет каравана, – сказал почтарь. – Или сам отправляйся, или сиди и жди. А что? Слепи себе домишко, с месяц продержишься, а там потеплеет.

– Спасибо, – Варан снова влез в сани. – Некогда мне ждать.

– Смотри, ночь идет! Замерзнешь и тягунов погубишь…

Вместо ответа Варан вытащил губную гармошку и проиграл своей упряжке «вперед».

Тракт оказался дорогой, настоящей дорогой, а не кротовым лазом в снегу. В Приморках Варан накормил тягунов салом и сахаром. Прозрачные крылья жужжали уверенно и мощно.

Караван идет медленно, останавливается у каждого домишки, поджидает отставших, подолгу отдыхает и запасается пищей. Между бродягой и его преследователем – шесть дней…

Провожая его, молодой охотник сказал с тоской:

– Я бы с тобой ушел. Видит Император – ушел бы…

– В чем же дело? Пойдем.

Парень удивился. Долго молчал, помогая Варану ладить упряжку.

– А тот… Сказал, что, мол, оставайся, на одном месте лучше, родина, и все такое…

– Сам решай. Захочешь – уйдешь. Как я ушел когда-то.

– Так ведь, – руки парня, привычно пристегивавшие тягунов к шлеям, замедлили движение, – невеста у меня. Она не уйдет – у нее мать больная, и вообще… что это такое – баба в пути? Не бывает…

Варан вдруг разозлился. Это не было раздражением, не было минутной вспышкой – это был настоящий приступ ярости, холодной, трезвой.

– Решай, чего ты хочешь, – сказал он, отстраняя парня от упряжки. – Если просто бродить, бездельничать и кормиться сказками – тогда да, тогда лучше жениться. А если…

Парень хлопал глазами. Ему всю жизнь казалось, что бродяга – именно тот, кто бродит, бездельничает и кормится сказками; он не понимал, почему гость вдруг захлопнулся, как дверь, не оставив ни щелочки доброго расположения.

– Ты боишься смерти? – спросил Варан.

Парень удивился:

– Ну… боюсь вообще-то, охота – такое дело… но если быть начеку, если вовремя ножичком, вот как ты костегрыза поддел…

– Я не о том. Ты что, не понимаешь, что все равно умрешь – даже если будешь начеку?

Разговор не вел никуда.

– Тот путник, что был до меня, – сказал Варан устало, – велел тебе сидеть дома и никуда не трогаться?

– Да.

– Он мудр… Значит, оставайся. И счастливой свадьбы.

Тягуны жужжали. Варан прикрыл лицо дырявым пологом; звезды перемигивались в небе – сине-голубые, как рассыпанное ожерелье.

В большом поселке – тысяча бревенчатых крыш – Варан нашел предводителя каравана. Краснолицый, с тяжелым взглядом мужчина сидел на постоялом дворе и отдыхал от тяжелого пути – пятый день, как доложили Варану доброхоты.

– За спрос деньги берут, – сказал караванщик, глядя мимо Варана. – Заплатишь?

Варан выложил на стол серебряную монету. Глаза караванщика прояснились, он впервые взглянул собеседнику в лицо:

– Эге… Это не тот ли, за которого награда назначена?

Варан смотрел, не отводя глаз:

– Не понял?

– Ну, тот старичок, которого ты ищешь, за которого серебром платишь… Это не тот ли бродяга, за которого золотые горы сулили? Всем сулили, всех стращали, а караванщиков – в особенности…

Варан прикусил язык. Проклятое нетерпение заставило его бросаться деньгами, а здесь ведь не столица, здесь за жалкую пятидесятку можно купить упряжку с тремя сотнями тягунов…

– Это отец мой родной, – сказал он, глядя в желтые глаза караванщика. – В детстве, по недосмотру, потерянный… Будешь говорить, нет? А то ведь заберу денежку. Так как?

Разговор с караванщиком оставил нехорошее воспоминание. Разумнее всего было сойти с дороги и затаиться на время, но Варан, сжимающий в зубах конец призрачного следа, пренебрег голосом разума. Единственная предосторожность, которую он смог себе позволить, – продать упряжку и пойти пешком, и не по дороге, описывающей петлю вокруг подмерзшего болота, а напрямик, через старую гать. Между ним и тем, кого он так долго искал, было теперь четыре с половиной дня.

Болото было гораздо теплей окружающего мира. Болото пузырилось. Варан скоро притерпелся к его запаху – в странствиях ему приходилось нюхать куда более тошнотворные вещи. А болото пахло животным – большим и грязным, но безмозглым и потому невинным.

От теплой грязи поднимался туман. Не слышно было даже собственных шагов; фонарь, который Варан держал перед собой, освещал только место на узкой кладке, куда ставить ногу. Как будто я еще не родился, думал Варан, шагая в тишине и тумане. Как будто ничего не началось. И ничего не кончится. Нила? Прошло так много лет, а мне все еще кажется, что я ее помню. И, может быть, она меня ждет – в месте, о котором мне расскажет Бродячая Искра.

Если я сумею правильно задать вопрос…

Он шел всю ночь. На рассвете туман поднялся, по-прежнему закрывая небо, но обнажив булькающую поверхность. Болото тянулось справа и слева; надувающиеся и лопающиеся пузыри походили на мутные глаза. Болото выпячивало зенки, чтобы лучше разглядеть пришельца, и, будто не выдержав этого зрелища, глаза лопались, истекая гноем.

Запах стал гуще. Варану пришлось закрыть лицо тряпкой. Он очень хотел, чтобы гать закончилась наконец, но она выползала и выползала из-под стены тумана, подобно разворачивающейся ленте, – узкая, склизкая, неверная дорога.

Кое-где гать прогнила. Иногда приходилось перепрыгивать через пузырящиеся ямы. Кочки, от которых он отталкивался, подавались и уходили вглубь, и всякий раз было страшно, что бревна не выдержат приземления и разъедутся под ногами.

Чем дальше, тем теплее было болото. Прежде кое-где попадалась ледяная корка, островками покрывающая грязь. Теперь появилась трава, ее светло-зеленые неровные пятна, перемежающиеся темно-зелеными пятнами мха, напоминали Варану землеграфическую карту. Некоторые лужайки казались до того настоящими и надежными, что хотелось прилечь, закинув руки за голову. Среди мха цвели большие, блеклые, почти прозрачные цветы.

Все чаще попадались «горячие ванны» – ямы в иле, заполненные прозрачной водой. Над водой поднимался пар, Варан чувствовал исходящее от поверхности тепло. Болотный запах в таких местах слабел. Ему хотелось остановиться, вымыться, искупаться, и противиться этому искушению было куда труднее, чем не поддаваться на детские ловушки травы.

Потом запах стал гуще – Варан дышал ртом, сквозь сжатые зубы. Казалось, что-то ждет его впереди – совсем рядом. Варан замедлил шаги; туман съедал звуки, и не слышно было ничего, совсем ничего; то, что было впереди, либо умерло, либо затаилось.

Гать прервалась.

Покров травы и мха, весь рисунок «землеграфической карты» был нарушен и изуродован, как будто в болоте недавно боролись две гигантских свиньи. Край кладки напоминал надкушенную колбасу, Варану померещились даже следы чудовищных зубов. Он огляделся; болото таращило надувающиеся и опадающие глаза, клочки тумана бродили над землей, как призрачная похоронная процессия, тысячу лет назад отбившаяся от своего катафалка…

Гати не было. Впереди, шагах в десяти, снова сгущался туман, и там – Варан надеялся – может быть продолжение дороги. Вряд ли неведомый катаклизм уничтожил кладку целиком – скорее всего, это прореха, дыра, препятствие, но не конец пути.

На четвереньках он подобрался к размозженному краю кладки. Попробовал нащупать твердь дорожной палкой. Ни малейшей надежды – палка уходила в бездну, тонула в болоте, ее нелегко было вытащить обратно. Бревна под Вараном колебались, и поверхность жижи колебалась вслед за ними – как желе. По болоту расходились мягкие медленные волны, одно колебание порождало другое, жижа не была однородной. Варан присмотрелся, замер – колебания стихли, все снова сделалось черным, неподвижным, безнадежным.

Он поднялся на ноги. Взмахнул руками, удерживая равновесие. Подпрыгнул.

Чавкнул край кладки. Потекли волны одна за другой. Налетев на препятствие, они меняли рисунок, а то, что лежало в болотной жиже, едва заметно покачивалось, вплетая в узор волн свой жутковатый мотив.

Варан перевел дыхание. Подпрыгнул снова, почти забыв об осторожности. У самой кладки, прямо перед ним, лежала, скрючившись, семипалая рука с когтями, с костяными гребешками на сгибе каждого пальца, и каждый палец был размером с годовалого ребенка.

Варан сглотнул. Дотянулся палкой до руки – она оказалась твердой, будто покрытой хитином. Заколебалась болотная жижа, и Варан смог проследить глазами – вот запястье, вот локоть, вот еще что-то – вторая рука?!

Существо было мертво уже несколько недель. Оно лежало, раскинувшись, в проломе гати, лежало на самой поверхности и не тонуло, как усталый пловец, отдыхающий в море – на спине…

Кем было чудовище при жизни, кто сумел убить его, как и почему, и где теперь этот убийца – не имело большого значения. Варан предпочел бы думать, что создание, лежащее в болотной жиже, мирно умерло само по себе – от старости… (Вроде как старина Зигбам, насмешливо сказала память голосом Подставки.) Как бы там ни было, Варан оказался теперь перед выбором – вернуться назад, выкупить свою упряжку (или нанять новую), обогнуть болото по дороге и продолжить погоню с опозданием в несколько дней.

Либо идти вперед.

Варан снова ткнул черную руку палкой. Рука почти не дрогнула; она лежала, залитая грязью, раскрытой ладонью вниз. Кисть вела к локтю, локоть, надо полагать, – к плечу…

Четыре с половиной дня между ним и Бродячей Искрой. А если возвращаться – будет снова неделя; остывающий след легко потерять. Особенно на людных перекрестках. Особенно когда боишься каждого караванщика – вдруг он уже продал тебя, вдруг ему уже заплатили люди Его Незыблемости Императорского Столпа…

Но ведь неизвестно, есть продолжение у гати – или чудовища в схватке своей уничтожили ее на день пути вперед!

Туман впереди и не думал подниматься. Наоборот, спустился ниже.

Варан поудобнее перехватил палку и перескочил на тыльную сторону гигантской черной ладони. Ладонь ушла в глубину под его весом, зато приподнялся локоть; Варан перескочил снова. Плоть чудовища громко лязгала под его сапогами – не то броня, не то чешуя, не то хитиновая кожа. Туман сомкнулся за спиной, и не было видно края гати – но и впереди не показывалось ничего обнадеживающего, только черным холмом приподнимался бок поверженного чудовища. Вскочив на этот бок, Варан поскользнулся и еле удержал равновесие. Огляделся; второй руки лежащего не было видно, зато тянулось, распластавшись по болоту, сетчатое в прожилках, в пучках свалявшихся перьев – крыло…

Цепляясь за жесткую морщинистую кожу, Варан подполз туда, где должна была быть голова чудовища. Труп покачивался, погружаясь все глубже; в клочьях тумана Варан едва разглядел острый подбородок, почти человеческий, и кривой клюв, широко открытый, как будто владелец его все еще кричал. Остальное скрывала грязь.

Варан перепрыгнул на крыло. Звук был такой, будто рвется толстая паутина; Варан полз на четвереньках, спотыкаясь об острые надломленные кости, о жесткие маховые перья. Крыло заканчивалось, а гати все не было. Туман будто издевался – приподнимался понемногу, потихоньку, а гати не было, не было – только все та же грязь, растревоженная трясина, и кое-где – выпученный над ее поверхностью мутный болотный глаз…

Крыло мертвеца было единственной преградой между Вараном и жадной густой глубиной, из которой нельзя вынырнуть, – в которой можно только тонуть. Он прекрасно понимал, что пути назад нет; добравшись до края крыла, он лег на живот и пополз, умоляя трясину повременить и выдержать его хоть минуту – как держала черный крылатый труп.

Трясина не слушала. Варан, в отличие от трупа, двигался, отталкивался локтями и коленями, и трясина хватала его, как застывающий клей хватает муху. Идиот, думал Варан, выбираясь и снова увязая. Пожалел двух дней… Стоило оставлять Нилу, чтобы захлебнуться теперь в грязи?

Стоило бросать вызов Подставке?

Стоило?..

Рука его схватила твердое. Край кладки – размозженный, но устойчивый, верное дерево, дорога…

Он выполз на гать и долго лежал, обессиленный, как перемазанная медом муха.

* * *

Поселок стоял на скале такой крутой, что улиц почти не было – были лестницы. Дома, выстроенные наподобие ласточкиных гнезд, выходили фасадами в одну сторону – вниз по склону. Народ здесь обитал суровый и подозрительный. Грязный, страшный выходец из болота не имел шанса быть принятым на ночлег.

К ночи похолодало. Широкая лестница, вырубленная в скале и заменяющая поселку главную улицу, взялась льдом и стала опасной. Варан шел от двери к двери, стучал в дверь палкой и отходил на безопасное расстояние – нередко хозяин появлялся на пороге в сопровождении сторожевой змеи.

– Добрый человек, пустите путника на ночь. Погибаю…

– Проходи мимо.

– Я ищу…

Угрожающее шипение. Закрытая дверь. В какой-то момент Варан вдруг испугался – а что, если Бродячая Искра пришел в этот поселок, и не нашел пристанища, и замерз – либо скатился по лестнице вниз, переломал кости и умер в канаве…

– Добрый человек, пустите путника хоть на пару часов. У меня есть деньги, я заплачу.

– Проходи, страшилище, спущу змею…

– Скажи, к кому мне идти? Кто пустил к себе путника три дня назад?

Стук закрывающейся двери.

Варан присел на ступеньку. Его «шкура» застыла сосульками, лицо было покрыто слоем грязи, палка в руках выглядела, как посох; его вид в самом деле мог напугать кого угодно. Следовало не ломиться в каждую дверь, а хорошенько подумать – что сделал Бродячая Искра, войдя в этот поселок?

Медленно, выверяя каждый шаг, Варан двинулся вниз по главной улице – по обледенелым, с выбоинами ступеням.

Пахло дымом. В каменном желобе шелестела незамерзающая речушка, берущая начало, по-видимому, из болота. Варан опускался все ниже и ниже; кое-где в окошках – круглых дырках в скале – зажигались огоньки.

На перекрестке Варан остановился. Отсюда открывался вид на соседнюю скалу, покрытую снегом. За скалой остывало красное закатное небо. В ущелье уже стояли сумерки; долина, лежащая еще дальше, затянута была дымкой, где-то там брел по дороге, или ехал на повозке с почтарем, или уже разводил огонь в очаге гостеприимного дома тот, ради кого Варан бросил Нилу…

Не ради него, поправил он сам себя. Ради правды. Ради того, чтобы знать. Ради просьбы Подорожника.

Он снова присел на камень, и на этот раз ступенька показалась ему страшно холодной, холоднее льда. Все, что казалось таким важным – дороги, как прожилки на дереве, огонек, рождающийся в очаге, маг, рождающийся в счастливом доме, – поблекло и потеряло смысл.