Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

Соавторы: Марина Дяченко,Тим Строгов,Гизум Герко,Андрей Бурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 79 (всего у книги 352 страниц)

– Отсюда никто не выйдет, пока я не разрешу, – сказала девушка со сцены. – Лучше сядьте. Или хотите поджариться?

На ее раскрытой ладони взметнулся язык пламени и моментально вырос до потолка. Опасно затрещал занавес. Директриса сползла по стене в глубоком обмороке – ей никто не поспешил на помощь.

х х х

– Ты сам напишешь рапорт или я смещу тебя приказом?

Двух действующих ведьм, пойманных во время облавы, только что увели: обе ничего не знали и не имели к убийству отношения. Теперь в подвал должны были привести третью. Ожидая ее, Великий Инквизитор шагал от стены к стене, вслед за ним в свете факелов расхаживали его тени.

– За что? – спросил Мартин.

– Даже не знаю. – Великий Инквизитор остановился рядом с пустыми колодками. – Возможно, за погибших детей, за профилактику инициации, которую ты прогадил?

– Чтобы сместить меня, – сказал Мартин, – вам необходимо вызвать меня в Вижну. И чтобы я приехал. А я не приеду, пока не найду ее.

– Хорошо, тогда я просто выкину тебя из состава Инквизиции. И ты закончишь наконец юридическое образование или пойдешь работать водителем, выбирай.

Великий Инквизитор уселся на край колодок, как на барный стул.

– Ну попробуйте, – сказал Мартин. – Интересно, что скажет Совет кураторов и лично герцог, и все, к кому я обращусь за поддержкой.

– Март, – в ледяных глазах, глядящих на него в полумраке допросной, что-то на секунду изменилось, – я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Чтобы имел к этому отношение. Поверь, я пока сильнее, я тебя сожру. Хотя бы ради твоей матери…

Истерически взвизгнула дверь. Белый, с перекошенным лицом, на пороге стоял старший администратор Дворца Инквизиции:

– Ведьма… захватила школу. С детьми. Обещает всех сжечь. Если верховный инквизитор… к ней не явится, и назначила время… полчаса…

Он еще говорил, а Клавдий Старж уже вскочил, головой почти коснувшись потолка:

– Ставки растут. К ней явится целый Великий Инквизитор.

– Нет. – Мартин отступил к двери. – Ей нужен я. Я ее знаю, она знает меня…

– Это уже не «она»! Я сам к ней пойду, а тебе приказываю оставаться здесь, и…

Мартин дернул аварийный рычаг в стене. Запрыгала по камню сорванная пломба. С потолка упала решетка, отрезая допросную от выхода. Железные прутья с лязгом вошли в пазы на полу.

– Прошу прощения, – сказал Мартин. – Здесь, в Однице, последнее слово за мной.

Великий Инквизитор, запертый по ту сторону решетки, оскалился и сделался по-настоящему страшным:

– Администратор! Открыть!

– Нужен ключ. – Голос администратора звучал, как жалобное блеянье. – Я сейчас принесу…

Прыгая через ступеньки, Мартин бежал по лестнице вверх. Минут двадцать они здесь провозятся.

А счет идет на секунды.

х х х

Вопили сирены. Машина Инквизиции неслась по свободной трассе, дорогие автомобили прижимались к обочинам. До срока, объявленного ведьмой, оставалась пара минут.

Школа. Двор, пока еще пустой. Гостеприимно распахнутая входная дверь.

Он чуял ее: слева от входа, в актовом зале. Большое помещение над столовой, напротив спортзала. Недавно он был здесь, он стоял на сцене, он вел профилактическую работу. Теперь из зала несло запредельным ужасом: воин-ведьма, колодец под девяносто, ходячая смерть.

Он попробовал не думать о трупах в раздевалке, о скрученных, как жгут, телах с затылками на месте лиц и осколками ребер, торчащими сквозь форменные рубашки. Остановился у входа в зал; на доске для объявлений пестрела под стеклом памятка ведьме-подростку.

Дверь, намертво заблокированная, открылась, едва он коснулся ручки. Внутри стоял густой спертый дух, ни струйки чистого воздуха. Деревянные кресла. Застывшие на местах школьники и немногие учителя. Директриса на полу у стены, возможно, инфаркт. И та, что недавно была Майей, на сцене, спиной ко входу.

– Привет, – сказал Мартин. – Ты хотела меня видеть?

Она обернулась: выше, чем была, сантиметров на пять. Бледная. Зрачки расширились: она впервые увидела инквизитора глазами действующей ведьмы. Все силы Мартина сейчас уходили на то, чтобы продемонстрировать слабость, покорность и ни в коем случае не встречаться с ней взглядом.

– Смотри, – он развел руки в стороны, – эти ребята тебя не обижали. Они очень боятся сейчас. Давай их отпустим?

Последовала длинная пауза. Мартин ждал, подняв руки, размеренно дыша, пытаясь без слов объяснить ей, что он сейчас в полной ее власти. Как и этот зал. И эти дети. Что она решит – непредсказуемо, но Мартин должен хотя бы попытаться.

– Они смотрели, как меня травят, – хрипло сказала ведьма, – и смеялись.

Кто-то в зале зарыдал, зажимая себе рот; Мартин старался дышать глубоко и очень ровно. Она не убила его на месте – хорошо. Она ответила – прекрасно. Она помнит свои обиды – почти фатально. Если ведьма явилась, чтобы мстить, никто из этого зала не выйдет.

– Они дети, – сказал он мягко. – Ты хотела, чтобы я пришел? Я здесь. Давай их отпустим.

– Нет… Я хочу, чтобы ты с ними говорил. Чтобы ты повторил свое вранье, которое втюхивал мне. – Та, что недавно была девочкой Майей, застыла на краю сцены, будто над пропастью. – Что ведьмы не опасные! Повтори! Что они талантливые! Что люди и ведьмы должны жить в мире! Говори, быстро, говори!

Она раскрыла ладонь, выпуская столбик огня.

Медленно, шаг за шагом, он шел по центральному проходу, мимо застывших в креслах подростков. Пламя с ее ладони, вертикальная свечка, отражалось на бледном восковом лице. Мартину казалось, что он слышит, как трещит бикфордов шнур, подползая к бомбе.

– Ведьмы, – сказал Мартин, – прекрасны. Талантливы. Умны. Сильны. Я буду повторять это, сколько захочешь.

Каждый шаг сокращал расстояние между ними.

– За что вы нас так ненавидите?!

Пламя на ее ладони потянулось к потолку. Мартин остановился, будто налетев на стеклянную стену.

Она, оказывается, позвала его не затем, чтобы убить, наоборот. Она хотела утешения. Она ждала, что Мартин, всемогущий в ее глазах, скажет: все образуется. Оставим прошлое. Мертвые ребята оживут. Ты перестанешь быть тем, кем стала. Инициацию можно отменить. Вот чего она ждала. Вот чего она от него хотела.

– Ни капли ненависти, – сказал он и вошел с ней в зрительный контакт. – Ты же видишь меня насквозь, ты знаешь, что я не вру. Все будет хорошо, Майя.

При всем чудовищном боевом потенциале она была неопытна и наивна и не знала, на что способен маркированный инквизитор.

х х х

Пожарные машины загораживали въезд; Клавдий бежал ко входу, несся большими скачками, и все равно казалось, что он еле движется. Не приходилось расталкивать ни полицейских, ни зевак, ни обезумевших от ужаса родителей, – люди шарахались с его пути, будто сносило ветром. Ведьма была совсем близко, ее тень поднималась выше школьного здания, выше старых тополей, достигала неба…

И вдруг исчезла. Клавдий споткнулся и замедлил шаг. У школьного порога стоял кордон, ему попытались заступить дорогу, бледный полицейский что-то втолковывал, но ведьмы больше не было. Она исчезла.

Школьная дверь открылась.

Вышел Мартин с ребенком на руках. Девочка лежала без движения, будто сонная, но Клавдий знал, что она мертва. Полицейский вытащил телефон, чтобы сделать фото, – Клавдий, не глядя, выбил трубку из его рук.

Мартин с девочкой вошел в «Скорую помощь».

В школу ринулась толпа – родители, врачи, полицейские. «Скорая» с Мартином и девочкой взвыла сиреной и отъехала. Клавдий смотрел им вслед.

х х х

– Почему ты не оглушил ее?

– Не хотел, чтобы ребенок мучился.

В парадном инквизиторском кабинете светило солнце в высокие узкие окна.

– Это был уже не ребенок.

Мартин молчал. Он выгорел изнутри за несколько часов и продолжал обугливаться. Клавдий искал слова и не мог найти, получалось не то, не так, пафосно, фальшиво:

– Ты уничтожил бомбу за пару секунд до взрыва. Никто не посмеет осуждать. Ты сам не посмеешь себя осуждать, или ты не инквизитор, а мальчик для битья. Слышишь?

Мартин молчал, водя ручкой по листу бумаги. Клавдий не знал, что делать и что говорить.

– Мартин, ты спас пятьдесят девять детей, и…

– Вот рапорт. – Мартин расписался снизу страницы. – Мне нужно пару дней, чтобы передать дела новому куратору. Или исполняющему обязанности.

Он достал из кармана и положил рядом с рапортом свой инквизиторский жетон.

– Отлично. – Клавдий взял бумагу, сложил вдвое, потом вчетверо. – Прекрасно. Рапорт я рассмотрю, по закону у меня на это десять дней… рабочих. А жетон оставь, пожалуйста, еще пригодится. Сейчас надо выйти к журналистам, тебе и мне, и спокойно, доказательно поговорить с людьми: вот динамика активности ведьм. Вот процент раскрытых преступлений. Вот сравнительная таблица за последние десять лет и за двадцать лет… И спросить: а не зажралась ли ты, почтенная публика? Здесь нельзя было ночью пройти по улице! Здесь в море вылавливали трупы каждый день, а теперь что?! Теперь привыкли к безопасности, расслабились, забыли, на что способны ведьмы, и все ужасно удивляются, если кого-то вдруг убьют…

Мартин не слушал его. Смотрел в пространство.

– Хорошо, я сам выйду на пресс-конференцию, – сказал Клавдий. – И даже позволю себе несколько оценочных суждений, например, блестящая работа. Беспрецедентная верность долгу. Спасенные жизни…

– Все бессмысленно, – сказал Мартин. – Ведьмы злы не потому, что они ведьмы, а потому, что мир полон зла. Все, что мы делаем, что я пытался здесь делать… вроде как из любви. Оказалось, из любви я могу только убить ведьму быстро.

За приоткрытыми окнами шумел курортный город.

– Вспомни, – сказал Клавдий хрипло. – Что ты говорил мне, когда решил идти в Инквизицию, а я орал, чтобы ты остановился?!

Мартин молчал.

– Ты говорил, что тебя не пугает ни грязь, ни кровь, ты хочешь спасать людей. И это единственное место в мире, на котором ты себя видишь. Сегодня ты спас пятьдесят девять детей и четырех взрослых, что может быть осмысленнее?!

– Она была в сознании, – сказал Мартин. – Она… больше сожалела, чем хотела мстить.

– Через пару секунд она убила бы тебя и подожгла зал.

– Ты видел случаи, когда ведьмы сожалели бы об инициации?

– Это не сожаление! Это фантомное сознание, в первые двадцать четыре часа после обряда у них могут прослеживаться человеческие мотивы. Но это иллюзия, они не люди. Ты не убил ребенка. Ты уничтожил чудовище.

Мартин опустил голову.

– Это будет твое решение, – терпеливо сказал Клавдий. – Решишь ли ты остаться или уехать, и чем заниматься и где жить. И пока ты не попросишь совета – я ничего не стану советовать. Но если тебе понадобится помощь – любая…

– Спасибо, – сказал Мартин. – Ты можешь не рассказывать маме, по крайней мере, всех подробностей?

Клавдий кивнул, прекрасно зная, что не сможет выполнить обещания.

х х х

Он отправил водителя за сигаретами. Это выглядело начальственным хамством, но не закурить после разговора с Мартином Клавдий не мог, а просить сигарету у подчиненных было бы нарушением этикета.

Дворец Инквизиции Одницы давно требовал ремонта. Фасады, городское достояние, кое-как еще штукатурились, а внутри было царство блеклой обивки и вытертых скрипучих половиц. Только подвал, сработанный на славу древними мастерами, прекрасно сохранился. Клавдий имел возможность убедиться в этом, пытаясь выбраться из камеры, где его накануне запер Мартин.

Фантомное сознание – вещь темная, до конца не исследованная, но с Мартином девочка, по крайней мере, начала разговор. С Клавдием – не сказала бы ни слова. Поглядела бы глазами действующей ведьмы, увидела инквизиторское чудовище и атаковала, не раздумывая. Он бы, конечно, ее обезвредил, но вряд ли выжил бы сам. Не говоря о заложниках. Мартин совершил невозможное, но сидит теперь, запершись в кабинете, черный как головешка, и помочь ему Клавдий не может.

Расхаживая по длинному темному коридору, между пыльных гобеленов, портьер, по когда-то роскошному ковру, приглушавшему скрип половиц, он вертел в руках телефон. Ивга знала, что Мартин цел, но больше ничего пока не знала. Клавдию нужно было позвонить, но подходящих слов по-прежнему не находилось, будто их изгнали из языка, оставив только канцелярские обороты.

Водитель застрял в пробке. Клавдий перестал его ждать, спустился к центральной проходной и попросил сигарету у первого попавшегося оперативника.

Фантомное сознание проявляется в первые сутки после инициации, пока ведьма продолжает меняться изнутри. Когда Ивга, сосредоточив в своих руках всю власть ведьминого роя, всю силу, которой располагали ведьмы ныне живущие и жившие в прошлом и, возможно, в будущем… Когда она отказалась от этой власти, чтобы спасти Клавдия… Глупо и нечестно называть это проблеском фантомного сознания. Ивга совершила великое чудо, на которое только она и была способна.

Он обнаружил себя во дворе у кованой решетки Дворца Инквизиции, с переломанной сигаретой в ладони.

х х х

Эгле сидела на трамвайной остановке напротив входа во Дворец Инквизиции. Старинное здание Одницы, исторический памятник, отвратительное, тяжелое, напитанное желчью: в этих подвалах пытали и казнили много веков подряд. Черные фургоны у входа вызывали у Эгле чесотку между пальцами. Инквизиторы в штатском и в плащах сновали туда-сюда, и каждый считал своим долгом кинуть взгляд на Эгле.

Мартина не было. Зато из кованых ворот вдруг вышел Клавдий Старж в светлом примятом костюме, с незажженной сигаретой в руках. Дойдя до ближайшей урны, он сломал сигарету, выбросил и тут же вынул зажигалку. Удивленно посмотрел на свои руки, будто не понимая, откуда в них берутся предметы и куда потом исчезают.

– Разрешите вас угостить?

Первое, что сделала Эгле, выйдя из импровизированного спецприемника, – купила пачку отличных сигарет и теперь протягивала их Великому Инквизитору.

Клавдий Старж поглядел на нее, как на говорящую белку. Перевел взгляд на пачку в ее руке.

– Я не курю. – Он взял сигарету. – Точнее, не курил…

По тому, как он затягивается, Эгле поняла, что «не курил» было всего лишь эпизодом в его долгой жизни.

– Спасибо, Эгле. – Он выпустил в сторону облако дыма, его лицо немного расслабилось. – У вас отличная естественная защита.

Он говорил таким тоном, будто хвалил ее новое платье.

– Приходится, – сказала она небрежно, хотя угощать его сигаретой было не самым легким испытанием.

Если Мартина она чувствовала как поток ледяного воздуха, то Великий Инквизитор вызывал у нее паническую атаку: как бездонный провал под ногами, как нехватка кислорода, как давление воды на страшной глубине.

Он тут же отступил на несколько шагов, нарочно увеличивая дистанцию:

– Что вы здесь делаете, Эгле?

– Просто сижу. – Она нервно усмехнулась. – Я пропустила свой самолет.

– Помочь с билетом?

– Нет, спасибо, все уже решилось.

– Вас интересует приговор по делу «Новой Инквизиции»?

– Приговор, – повторила Эгле, будто пытаясь понять, что он имеет в виду. – Нет. Мне все равно, что им присудят, я не желаю об этом больше думать.

– Но вы чего-то от меня хотите?

– Да. – Эгле поразилась своей наглости. – Я хочу связаться с Мартином… Старжем, звоню повсюду, а меня все отфутболивают.

– Зачем? – спросил он с вежливым удивлением.

– Мартин спас мне жизнь. Я хотела бы немного ему отплатить… добром, что ли. Помочь.

– Чем же вы можете ему помочь?

Он говорил отстраненно, как будто разговор с каждым словом навевал на него все большую скуку. Эгле разозлилась:

– Это он пусть решает. Если скажет, что не хочет со мной говорить, я исчезну.

Великий Инквизитор разглядывал ее с сомнением, переходящим в подозрение. Эгле посмотрела на себя со стороны и ужаснулась: этот человек сейчас может вернуть ее в то место, откуда она только что вышла. Или отправить в подвал на профилактический допрос. Чрезвычайное положение в Однице ослабили, но не отменили полностью.

Он вытащил телефон. Эгле готова была пуститься бежать, но знала, что ее все равно поймают.

– Мартин, ты хочешь поговорить с Эгле Север? Да, прямо сейчас?

Эгле задержала дыхание. Великий Инквизитор помолчал секунду, потом протянул ей свой телефон. Эгле чуть не упустила трубку, теплую, согретую чужим прикосновением.

– Привет, – сказала она в тишину.

– Ты не улетела? – спросил в трубке Мартин, и Эгле поразилась звуку его голоса, совершенно больного. Ее прошибло потом:

– Ты как вообще?!

– Я в порядке, – мертво отозвался Мартин.

– Я хочу сказать, что ты лучший человек, которого я встречала, – сказала Эгле. – Ты светишься изнутри, Мартин. Я сегодня сидела в спецприемнике, в духоте, среди всех этих ведьм, постарше, помоложе, проще или образованнее… я думала: вот, никто из них не прошел инициацию. У них дети, семьи, работа, учеба, планы… Ворчат, бухтят, ругаются… Я подумала: ты это сделал! Там были все на нервах, сесть некуда, воды не хватает… а я такая спокойная, как удав. Я знала, что ты решишь все проблемы. Ты спас школу, город, всех нас, и никто не мог бы сделать лучше на твоем месте, это же не сказка с единорогами, где не бывает жертв.

Она перевела дыхание и вдруг испугалась, что трубка давно пуста: оборвалась связь. Или он закончил разговор, убрал телефон от уха…

– Когда у тебя самолет? – тихо спросил Мартин на той стороне связи.

В этот момент Эгле увидела лицо Великого Инквизитора, стоящего рядом, и во второй раз чуть не выронила трубку.

х х х

Квартира может многое рассказать о хозяине, но только не эта. Здесь не живут, здесь ночуют. В холодильнике Эгле нашла замороженную пиццу, вот и все.

Она обрадовалась было, увидев мандолину в чехле:

– Ты играешь на мандолине?

– Это моей бывшей, – сказал он равнодушно. – Никак не пришлет кого-то, чтобы забрать.

– М-да. – Эгле сбавила тон. – Извини.

– Никакой драмы. – Он через силу улыбнулся. – Все нормально. Она, по ходу, собирает коллекцию статусных родственников. Теперь у нее племянник герцога.

– Ого, – сказала Эгле.

На экране телевизора беззвучно шевелил губами Клавдий Старж. Микрофоны на столе перед ним казались жадными птицами, слетевшимися к кормушке, вспышки камер перебивали друг друга, журналисты теснились, тянули руки, выкрикивали с места; Великий Инквизитор сидел неподвижно, как скала среди шторма, и даже, кажется, не мигал.

– А я малодушно оттуда сбежал, – сказал Мартин.

– Ты уже сделал все, что надо. Хватит, ты не единственный инквизитор в этой стране…

– Я, похоже, уже больше не инквизитор.

– А что, так можно?!

Мартин пожал плечами.

– И ты перестанешь быть инквизитором, – Эгле говорила осторожно, боясь спугнуть удачу, – не будешь видеть ведьм, перестанешь лезть к нам в мозги, а я перестану чувствовать, как от тебя тянет мурашками по коже…

– Нет, не перестану. Это физиология, она обратно не перестроится. Но мантию я сниму и жетон сдам.

– Жаль, – вырвалось у нее, и она поспешила поправиться: – В смысле, жаль, если ты нас, ведьм, оставишь на произвол судьбы. А вдруг я завтра возьму да и пройду инициацию…

– Эгле, – у него перекосилось лицо, – никогда так не шути.

– Прости. – Она испугалась его реакции. – Идиотская шутка, но… послушай. Среди инквизиторов полно сволочей, садистов, просто тупых мужланов, от которых ждать эмпатии – все равно что козла доить. И такой, как ты, единственный из тысяч нормальный человек на этом месте… бросаешь, уходишь? Это неспортивно!

– Они прислали ей ролик «Новой Инквизиции», – сказал Мартин.

– Откуда ты знаешь?!

– Последний урок – информатика. Аккаунт в социальной сети. Личные сообщения. Ролик подкинули одноклассники, которых она потом…

Эгле задрожала. Запах бензина шибанул ей в нос, она судорожно схватила воздух.

– Я идиот. – Мартин резко поднялся. – Я не должен был… прости.

– С-спасибо. – Эгле старалась глубоко дышать. – Спасибо, что ты мне доверяешь. Это важно, очень важно, я должна была знать. Не беспокойся, мне-то не четырнадцать лет…

– Прости, – повторил он беспомощно, стоя над ней, но не решаясь дотронуться.

– Она испугалась, – сказала Эгле. – Испугалась, что то же самое, из ролика, случится с ней… Как же я тебя понимаю, Мартин. Какой же это ужас. Как мне жаль её. И тебя ужасно жаль.

Она осторожно обняла его за плечи, не зная, чем обернется для нее это прикосновение. По коже забегали мурашки, но не ледяные, а теплые. Он благодарно и тоже осторожно, боясь причинить боль, привлек ее к себе. Эгле услышала, как у него бешено колотится сердце.

Они отшатнулись друг от друга, будто смутившись. Будто внезапно передумав. На экране продолжалась пресс-конференция, по-прежнему без звука. Молодая журналистка что-то выкрикивала в микрофон, Великий Инквизитор, до этого смотревший в другую сторону, обратил к ней взгляд – персонально. Девушка попятилась, прокашлялась, заговорила снова – уже по-другому, растеряв агрессию.

– Слушай, а как твоя мать общается с твоим отцом? – шепотом спросила Эгле. – С ним же стоять рядом невозможно. Я имею в виду, ведьме.

– Мама прекрасно себя с ним чувствует вот уже тридцать лет… Хотя все другие ведьмы его боятся до обморока. Это со мной рядом она не может находиться, ее начинает трясти…

– Что?!

Он понял, что сказал лишнее. Развел руками, давая понять, что не хочет больше говорить на эту тему.

– Давай хоть пиццу съедим, – сказала Эгле.

Чем дальше она узнавала Мартина, тем больше ей казалось, что жизнь к нему изуверски несправедлива. Как женщину может «трясти» от присутствия сына? Если в муже эта ведьма инквизитора не видит и не чувствует, значит, внутренняя защита есть, еще какая. Она не любит сына? Она не может ему простить? Будучи замужем за главой Инквизиции? Где логика?!

х х х

История знакомства его родителей выглядела так же неправдоподобно, как тридцать лет назад, когда о ней писали во всех таблоидах: Великий Инквизитор города Вижна заехал в гости к лицейскому другу, увидел юную девушку – невесту сына этого самого друга, без слов забрал ее к себе домой и женился через несколько дней. Таблоиды расписывали эту историю как сказку или мелодраму, источники посерьезнее добавляли с умным видом, что реальность бывает изобретательнее самой хитрой выдумки, но в этом сюжете не было реальности. Глядя на родителей, повзрослевший Мартин мог понять, что их объединяет теперь, – но тридцать лет назад их точно ничего не объединяло.

Выслеживая «Новую Инквизицию», просиживая ночи напролет в клубах, он однажды нарвался на очень неприятного собеседника. Человек лет пятидесяти, обрюзгший, очень пьяный, рухнул за столик напротив Мартина:

– Это молодой Старж? Или у меня галлюцинации?

– Второе, – вежливо ответил Мартин.

– Хорошо, – сказал пьянчуга, но не сделал ни движения, чтобы убраться из-за чужого столика. – Тогда послушай историю. Был некогда романтичный юноша, из хорошей семьи. И полюбил он девушку, чистую, как родник, и наивную, как бабочка. И собирался жениться на безродной и нищей, любовь же. Но девушка вовсе не была так наивна и, как выяснилось, так чиста. О том, что она ведьма, она жениху не сказала – забыла, наверное, это же такая мелочь…

Он говорил, жестикулируя, покачиваясь, рискуя свалиться со стула. Мартин встретился глазами с вышибалой у двери. Покачал головой: помощь не нужна.

– Пока юноша витал в облаках, – продолжал пьянчуга так громко, что его голос перекрывал музыку и оглядывались люди за соседними столиками, – она жила в его доме и клялась в любви, но одновременно решала свои проблемы… И решила! С человеком, который годился ей в отцы, но при этом был Великим Инквизитором, и под его покровительством у ведьмы настала безбедная жизнь… Или не безбедная? За такие вещи всегда прилетает… ответ. Расплата. Судьба – не дура, она долго запрягает, но потом ка-ак…

– У нас проблемы? – Вышибала обнаружился рядом.

– Старик очень пьян, – с сожалением сказал Мартин. – Мне пока не мешает.

– Ублюдок, – с ненавистью прошептал пьяница.

Вышибала оценил его дешевый мятый костюм, опухшее лицо и степень опьянения. Поднял с места и мягко, но неуклонно повлек прочь. Мартин с трудом разжал стиснутые под столом кулаки.

Он никогда не узнает, почему судьба Назара Митеца сложилась столь неудачно, и почему тот спился, и почему в разводе – судя по отпечатку кольца на безымянном пальце. Но Мартин знал совершенно точно, что тогда, тридцать лет назад, все было вовсе не так, как представляет себе отвергнутый жених.

А что там случилось на самом деле, Мартин понятия не имел.

х х х

Духовка изнутри была чиста, как хирургический стол: здесь никогда ничего не готовили.

– Эй, ты знаешь, как духовка включается? – Все, что она могла для него сейчас сделать – создать видимость нормальной жизни.

– На пульте справа, – отозвался он из комнаты. – А зачем, если есть микроволновка?

– Совсем не умеешь готовить?

– Я дома почти не ем.

– Ты дома почти не живешь…

Эгле включила духовку, выставила таймер, вытащила пиццу из морозильника. Прозрачная пленка не хотела поддаваться.

– Мартин? У тебя есть ножницы?

Двигаясь как сомнамбула, он вошел на кухню и открыл верхний ящик стола. Среди отверток, ножниц, молотков и кухонного хлама лежал пистолет. Эгле выпучила глаза:

– Травмат?

– Боевой. Служебный.

– А почему не в сейфе? – Эгле осеклась. – Прости, это не мое собачье дело, где ты держишь свое оружие.

– Нет, ты права. – Он вынул пистолет из ящика. – Я, когда шел ее искать… Майю… Не знал, брать или нет. Решил оставить.

– А против ведьмы, – Эгле сглотнула, – пистолет эффективен?

– Нет. – Он щелкнул дверцей сейфа в коридоре.

– Слушай, – Эгле прокашлялась, – а почему ты тогда… когда я… эти подонки из «Новой Инквизиции». Почему ты тогда пришел без пушки?

– Потому что перед этим я был в ночном клубе, а там рамка. – Он вернулся на кухню, взял ножницы из ее рук и снял упаковку с пиццы. – А я не хотел светить жетоном, и вообще… Я не представлял себе масштаб проблемы.

Она протянула руку и коснулась маленького шрама на его скуле:

– Ты бы мог дождаться полиции. Не лезть в мясорубку. Те пару минут, что они тебя месили…

– Это я их месил. – Он слабо улыбнулся.

– Со мной бы они провозились дольше, – прошептала Эгле.

Он обнял ее – на этот раз крепко:

– Все, проехали. Ничего не было. Я не позволю никому тебя обидеть, никогда.

х х х

Клавдий не поехал в аэропорт. Телефон Мартина не отвечал. Клавдий вернулся во Дворец Инквизиции и занял старинные апартаменты, в которых много лет никто не жил. Призраки инквизиторов прошлого глядели из каждого зеркала, прятались за пыльными шторами, вздыхали под огромной кроватью. Клавдий бродил по скрипучему темному паркету, слушая, как шумит за окнами бессонный курортный город.

– Помоги ему, девочка, – бормотал он под нос, и призраки инквизиторов, наверное, удивлялись. – Хорошая, добрая, храбрая девочка. Я не могу ему помочь, мать не может ему помочь. Никто не может, кроме тебя. Спаси. Он ведь тебя спас. Долг платежом… Глупости, мы не на базаре, просто вытащи моего сына из ада, в который он провалился. Вытащи его обратно в жизнь…

Пискнул телефон, пришло текстовое сообщение от Мартина: «Спишь?»

«Нет», – тут же ответил Клавдий. И ждал несколько длинных минут, не перезванивая. Он так редко бывал тактичным. Быть тактичным – выматывает.

«Я хочу забрать свой рапорт», – написал Мартин. Клавдий широко открыл окно, впуская воздух с запахом моря. Ему показалось, что ночь превратилась в день и светит ярчайшее солнце.

«Хорошо, – написал он в ответ. – Завтра с утра».

«Но ты можешь сместить меня приказом», – появился текст на экране. Клавдий криво улыбнулся и написал: «Не считаю нужным». И добавил: «Спокойной ночи».

Умиротворенный и расслабленный впервые за долгое время, он опустился на кровать, лег, раскинув руки, как на пляже, и зажмурился. Его сын заслужил и высокое положение, и признание, но больше всего Клавдию хотелось, чтобы Мартин был счастлив.

х х х

Ивге приснился Мартин – это не был ни вещий сон, ни кошмар. Она толком не помнила, что происходило во сне, но открыла глаза в три часа ночи, одна в супружеской спальне, поняла, что видела во сне Мартина и что больше спать не сможет.

Встала, накинула халат, спустилась на кухню, заварила чай. Клавдий рассказал ей, что случилось в Однице, в общих чертах. Если бы она спросила о подробностях – Клавдий не скрыл бы, но Ивга не стала спрашивать.

Она вспомнила: Мартину было шестнадцать лет, разговор происходил здесь же, на кухне, только статуэток на полке было меньше и стояли они по-другому. Он пришел с занятий со странно просветленным, фарфорово-белым лицом, и, едва его увидев, Ивга поняла, что он принес ей что-то. Событие. Новость. Сейчас он скажет.

– Мама, я бросаю школу и иду в инквизиторский колледж. – Он не любил долгих предисловий.

Стоял жаркий, душный, солнечный май. На Мартине были светлые шорты до колен, голубая рубашка в тонкую полоску и школьный галстук. В юридической школе галстук был единственным элементом формы, а галстуки Мартин всегда носил идеально, аристократически, а под настроение – изобретательно. Ни Ивга этому не учила, ни Клавдий. Он сам как-то выучился.

– Почему ты так смотришь?! – Он забеспокоился. – Как будто я сказал тебе, что задушил щенка и взорвал детский садик!

– А отец знает? – спросила она, с последней надеждой протягивая руку к телефону.

– Да. – Он обрубил надежду. – Отец меня отговаривал, я обещал еще подумать, и вот, я подумал.

– Можешь мне сказать, зачем?!

Он изменился в лице, посмотрел растерянно, с недоверием:

– А ты разве… не понимаешь?

– Хочешь власти? – спросила Ивга.

И, надо сказать, это была одна из самых неудачных реплик в ее жизни. Потому что он теперь смотрел на нее, будто не узнавая. Будто удивляясь, что за человек тут внезапно перед ним воплотился.

– Тогда объясни, чего ты хочешь?! – Она уже почти кричала.

– Спасать ведьм от инициации, – сказал он потерянно.

В его мире, оказывается, это само собой разумелось, Ивга прекрасно должна была его понимать.

– Принимать решения за других?

– Инициация – не решение! Это… болезнь! Если бы я захотел стать хирургом, ты бы сказала, что я садист и мне нравится запах крови?!

За его спиной стояла подростковая правота – непрошибаемая, как бетонная стенка. А Ивга не умела ему объяснить то, что познала на своей шкуре: противостояние человечества и ведьм не имеет «хорошего» решения. Инквизитор каждый день выбирает между отвратительным и кошмарным. Как ведьма после инициации становится чудовищем, внешне оставаясь человеком, – так инквизитор после десяти лет оперативной работы становится палачом, внешне оставаясь хорошим парнем. Власть над униженными и напуганными, противостояние изощренным и бесчеловечным, – такое сочетание факторов корежит человека, как пластиковый стаканчик в огне. А Мартин ничего не знал, он был ребенок, он держал на письменном столе модели гоночных машин и фигурки динозавров.

Ивге хотелось орать в голос. Еще немного, и на глазах сына она впала бы в истерику и окончательно потеряла лицо, но тут позвонил Клавдий – почуял ее горе на расстоянии. С телефонной трубкой Ивга ушла в спальню, там расплакалась, отведя трубку от лица, и беззвучно рыдала, пока Клавдий объяснял ей, что семьдесят процентов мужчин и восемьдесят пять процентов женщин никогда не смогут стать инквизиторами по чисто физиологическим причинам, что отсев на первом году обучения в инквизиторском колледже – половина всех поступивших, что Мартин ищет себя, что ломать подростка через колено – не метод, что есть еще время, чтобы все переиграть…