Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"
Автор книги: Наталья Жильцова
Соавторы: Марина Дяченко,Тим Строгов,Гизум Герко,Андрей Бурцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 66 (всего у книги 352 страниц)
х х х
Река пряталась, утопала в островках камыша, в низких скрюченных ивах. У берега обнаружился мосток, полуразвалившийся, как ворота и как сам дом; Клавдий прихлопнул камнем опасно торчащую головку ржавого гвоздя.
– Холодно, – сказала Ивга с нервным смешком. – И вода холодная тоже…
– Вода теплая, – возразил Клавдий серьезно.
По противоположному берегу, свободному от камышей, но зато илистому и топкому, бродили белые гуси.
– У меня купальника нет.
– Тоже мне невидаль – голая ведьма…
– Не смейтесь.
– Хорошо, я отвернусь. Гусей ты не стесняешься?..
Ивга бросила одежду на мосток. Опасливо косясь на Клавдия, демонстративно глядящего вдаль, подобралась к краю доски и заколебалась было – трухлявый мосток, оскорбленный ее сомнениями, попросту взял да и подломил подгнившую доску. Ивга, взвизгнув, плюхнулась в реку.
Чисто. Прозрачная вода, обнимающая чистое тело. Чистое, до родинки, до волоска…
Она нащупала ногами дно. Дернулась от прикосновения водорослей, встала, поправила волосы. Гуси сбились в стайку и неторопливо форсировали реку.
– Смотри, они сюда плывут, – с беспокойством сказал Клавдий.
– Ну и что?
– Я их боюсь, – в голосе Великого Инквизитора ей послышалась искренняя озабоченность.
– Гусей?
– Плывут же, заразы!..
Ивга опустила лицо в воду. Открыла глаза; мир сделался неверным и расплывчатым, прикосновение водорослей больше не казалось противным, а вокруг Ивгиных бедер кружилась стайка мальков, вспыхивая время от времени резким серебряным сполохом.
Она выпрямилась, стирая воду с лица. Инквизитор – вот это действительно зрелище, Великий Инквизитор в полосатых плавках – сидел на краю мостка; незагорелая кожа его бросала вызов своей белизной – вызов лету, солнцу и множеству морских курортов, которыми владеет, как говорят, вездесущая контора верховной Инквизиции… А мелкие клерки, небось, уже всю шкуру прозагорали, подумала Ивга с внезапным возмущением.
– А говорят, что у мужественных людей волосатая грудь. И ноги…
– Вывод? Я не мужественный или я ноги брею?
– Вывод – брешет молва…
Инквизитор неуверенно пожал плечом:
– Это комплимент?
На правой стороне груди у него белел полукруглый шрам. Ивга знала, что точно такой же, но только меньше, имеется и на спине; она хотела спросить, откуда – но в последний момент прикусила язык. Хорошо быть бестактной, но не до такой же степени…
По небу плыл самолет – серая иголка, тянущая за собой белую нитку шлейфа; гусиная стая безмолвно пересекала отражающееся в речке небо, и белую реактивную стрелку пересекала тоже. Хоть здесь справедливость, подумала Ивга, прикрывая глаза. Есть в жизни мгновения, когда гуси равняются в чем-то с самолетами…
– Я хочу быть гусем, – сказала Ивга шепотом. – Гусыней… с красными лапами. Плавать… все лето. Есть траву… А потом пусть и режут. Потому как какой смысл дожидаться зимы?..
– Рыжая гусыня, – Клавдий чуть усмехнулся. – Лисой родилась…
Гусиная стая повернула к мостку – осознанно, определенно.
– Это ко мне, – сказал Клавдий упавшим голосом. – Меня с детства гуси не любят… И его сиятельство господин герцог – изрядный гусь – в первых рядах…
– Чихать они на вас хотели, – сообщила Ивга хладнокровно, однако ее оптимистический прогноз не подтвердился.
Гуси плотной стаей причалили к берегу; Клавдий замахнулся ивовым прутом – гусиный вожак, поражающий размерами, но даже на вид глупее прочих, счел это вызовом на бой. Повинуясь крикливой команде предводителя, гуси сгруппировались – крыло к крылу – и одновременно пригнули к земле длинные белые шеи.
– Ивга, ты видишь, – сказал Клавдий беспомощно. – Прогони их, пожалуйста.
– Не могу, я же голая…
– Ну я зажмурюсь! Выйди, камень кинь, ну прогони этих сволочей, они… ой!..
Гуси обступили Клавдия кольцом. Их шипению позавидовал бы любой серпентарий; Великий Инквизитор переступал босыми ногами, беспрестанно занося свой хлыст – и почему-то опасаясь ударить.
– Ивга, пес… Это не смешно!.. Я даже без штанов…
Ивга попыталась придать лицу каменное выражение. Губы не слушались, неудержимо разъезжаясь к ушам; смех не давал дышать.
– Х-ха… ой, нет… Чего… им… от вас… надо?..
– Это не-сме-шно!.. Я боюсь этих зараз, ясно?
– Надо… искать… их хозяина… пусть отдаст команду «фу!»…
– Я тебе посмеюсь!.. Выйди, кинь в них чего-нибудь, ботинком брось…
– Благородной обувью… в глупых птиц…
– Ивга, я тебя как человека прошу!
– Но я же голая!
– Пес-пес-пес, да я глаза зажмурил, вот!
Давясь смехом, Ивга выбралась на берег, подобрала палку, замахнулась с бесстрашием деревенской девчонки:
– А кыш! А кыш!..
Гуси, смущенные открытием второго фронта, разразились гоготом. Некоторое время Ивга увлеченно их отгоняла, а потом, подняв взгляд, обнаружила, что глаза Клавдия коварно открыты.
– Вы же обещали!.. – она отшатнулась, прикрываясь руками.
– Но я же должен видеть, если какая-то зараза соберется меня укусить!..
Она опрокинулась в воду – спиной, поднимая фонтаны брызг. Отступившие гуси тут же возобновили атаку; Клавдий, коротко вякнув, кинулся в воду вслед за Ивгой. Некоторое время гуси стояли на берегу и бранились – однако потом вняли не то голосу разума, не то зову непоследовательного вожака, развернулись и плотной стаей поковыляли прочь.
Ивга плавала плохо – а потому все время старалась держаться так, чтобы ноги доставали дна; Клавдий и вовсе не пытался плыть, а просто стоял по пояс в воде, рассеянно ловя ладонью прыгающие солнечные блики.
– А могут ведьмы… превратить меня если не в гуся, то хоть в лису? – шепотом спросила Ивга. – По-настоящему, навсегда?
Клавдий провел по лицу мокрыми ладонями:
– Ивга… А могут ведьмы повернуть время вспять? Закинуть нас… нет, тебя не надо, ты и не родилась тогда… закинуть меня, Клавдия Старжа, на тридцать лет назад? Ну ладно, на двадцать восемь…
– А что, там было лучше?
Он серьезно посмотрел ей в глаза. Так серьезно, что у нее сразу же озябли ноги.
– Там было… да, Ивга. Не знаю, было ли лучше… Просто было…
– А теперь нет? – спросила она, и ей самой показалось, что ее дернули за язык.
Он ничего не ответил. Присел, погружаясь в воду с макушкой. Поднялся, убрал со лба налипшие волосы:
– Ивга, выходи-ка на берег. Замерзла.
– Ага, чтобы вы снова на меня… таращились?..
– Дурочка, – усмехнулся Клавдий, выбираясь из воды. – Я знаешь чего в жизни повидал? Делать мне нечего, только вот твою попу разглядывать…
Ивга поперхнулась от внезапной обиды:
– А неинтересно – так и не глядите!..
И она двинулась к берегу так же деловито и решительно, как оратор идет к трибуне. Опираясь на мосток и не глядя на Клавдия, выбралась к своей одежде. Не отворачиваясь и не прячась, принялась одеваться, стараясь ни жестом не выдать поспешности. Аккуратно застегнула новую молнию на старых джинсах, поправила майку – и только тогда осмелилась посмотреть на Старжа.
Конечно, он и не думал отводить взгляда. Все это время он молчал и смотрел – вопиющая бестактность!..
Она не нашла в себе силы разозлиться. Улыбнулась, и улыбка вышла какая-то жалобная:
– Ну и что? Ничего особенного? Вы таких видели-перевидели? И, – она демонстративно покосилась на его плавки, – никакого эффекта?
Он молчал, и ей сделалось стыдно. Как тогда, в училище, где все смелые девчонки считали ее святошей и трусихой, а она, чтобы доказать обратное, притащила на занятия порнографический журнал… И как ее застукал с этим журналом господин Хост, учитель истории, и как она стояла перед ним, и казалось, что кожа нa щеках сейчас лопнет – так немилосердно прилила к ним кровь… Почему-то все ее попытки сфривольничать оборачиваются против нее. Всю жизнь.
х х х
Пахло водой и лозами. Он много лет избегал этого запаха.
Кружились над водой стрекозы; слишком много лет он ненавидел эту теплую зеленоватую воду с глянцевыми островками кувшинок. Домик на берегу реки, некогда тщательно ухоженный его отцом, теперь окончательно обветшал – сидя на трухлявом мостке, Клавдий не переставал удивляться странному побуждению, заставившему его привезти сюда Ивгу.
Здесь нет ни волнистого песка, ни детей, ни старушек, ни загорелых парней с девчонками – но запах здесь совершенно такой же. Навеки въевшийся в его ноздри запах воды и лоз. И, забывшись, можно увидеть девчонку в змеиного цвета купальнике, со смехом бьющую руками по рябой от бликов поверхности. Давнее, почти не болезненное воспоминание. Просто красивая картинка…
Он с трудом открыл глаза.
Ивга озябла, и майка, натянутая на мокрое тело, беззастенчиво облегала грудь. Ей потребовалась минута, чтобы осознать это досадное непотребство – тогда она отвернулась, обеими руками натягивая влажный подол; Клавдий смотрел теперь в рыжие спутанные волосы.
Запах… Запах лоз и… хвои. Светлый мир, по яркости схожий с галлюцинацией… Громады гор – будто замершие, покрытые синим мехом зверюги…
Как его тогда поразило, что горы разноцветные. Что они плавно меняют цвета, ловя тени круглых, как овцы, облаков.
А белая отара стекала по склону, как молочная река… Спины, спины, кудрявые овечьи спины, голос колокольчика – у каждого свой…
Дюнка.
Тени облаков на поросших лесом склонах.
Овечья река.
Дюнкины губы.
И горы молчаливо подтвердили его правоту.
Признали прикосновение сухих губ – частью великого мира. Такой же, как дятлы и реки, белые спины овец, белые брюшка облаков, серебряные монетки озер на зеленых полях и вросшие в землю, потемневшие от времени срубы…
Клавдий до боли стиснул пальцы.
Как жаль, что он не сохранил ни одной Дюнкиной фотографии. Ни одной из сотни разнообразных, больших и маленьких, матовых и глянцевых, цветных и черно-белых, смеющихся, грустных, мелких и невыразительных, официальных – на студенческий билет… Все ушло. Все; потом, спустя десять лет, он попытался отыскать хоть одну – тщетно. Дюнка ушла, не оставив следа – даже барельеф на ее могиле с годами почему-то утратил всякое сходство с оригиналом, потускнел и покрылся белыми известковыми потеками. Это молодое женское лицо могло принадлежать кому угодно, но только не Дюнке, какой ее помнил Клавдий Старж…
Впрочем, кто сказал, что он ее правильно помнил?..
Было время, когда он не хотел ее помнить вообще. Изъял из жизни несколько лет, поменял место учебы, на какое-то время уехал из Вижны… Дюнкиного времени не было. Пустая пленка, экран памяти, равнодушно мигающий серым; его желание было таким неистовым, а воля такой сильной, что он ухитрился добиться чего-то вроде амнезии; потом, вспоминая Дюнкино лицо, он мучился невозможностью восстановить мелкие, самые дорогие черточки…
Как жаль, что ни одной, даже самой маленькой фотографии не завалилось в щель между стеной и диваном. Как жаль, что никого из ее родичей не осталось в Вижне – Клавдий так и не нашел потом их следа…
А возможно, все это не случайно. Он, совершивший последовательно два тяжелых преступления – призыв нявки в мир живых и предание любимой в руки палачей – был в наказание отлучен от всякой возможности вспомнить. А значит – попросить прощения, попытаться искупить…
Он вздрогнул. Ивга смотрела прямо на него, и в глубине ее всегда настороженных глаз стояло теперь смутное беспокойство. Она почуяла перемену в его настроении и не может понять, в какой такой колодец провалилась внезапно его душа.
Перемена участи.
Где-то там, за стенками ленивой солнечной тишины, в неправдоподобно далеком Дворце Инквизиции бесновался придавленный полномочиями Глюр. По большим и малым дорогам метались кураторы, слали в Вижну отчаянные депеши, впадали в истерику и сквернословили в адрес Великого Инквизитора, а он сидел на трухлявом мостке и смотрел на девушку в пупырышках озноба.
– Все еще холодно, Ивга?
Она чуть усмехнулась:
– Клавдий… у меня к вам просьба. Когда… если станет совсем уж скверно… может ведь такое случится… скажите мне, пожалуйста – «гуси». Напомните… Может быть, полегчает…
– Хватит издеваться, – отозвался Старж обижено. – Сама мне, если хочешь, скажи… Тоже мне, предмет для шуточек.
х х х
Мышь, в который раз согнанная со стола, возмущенно возилась в углу, под горой старых книжек и хлама. Электрический чайник закипел до странности быстро – хотя, возможно, это Ивгино время каждой секундой цеплялось за «сейчас», желало растянуться, удержаться, не скатываться в «потом»…
Она попыталась представить, каким был Клавдий Старж двадцать восемь лет назад – и не смогла. Ей казалось, что он с младенчества был таким, каким она его видит.
Впрочем, таким она не видела его никогда.
Вот стоит мощный дуб – поди-ка разгляди железный сундук, лежащий у него под корнями и заставляющий ветки усыхать одна за другой. А уж золото в сундуке, либо камни, либо, что вероятнее, истлевшие кости – об этом спроси у дуба…
Сегодня перед Ивгиными глазами впервые обнаружила себя тайна, о существовании которой она догадывалась только временами. Тяжелый камень на шее Клавдия Старжа.
А ведь там была женщина, думала Ивга, холодея, и это было не предположение даже – железная уверенность. Там, в прошлом циничного обладателя необъятной кровати, маячил призрак женщины, маячил и наполнял смыслом странные слова о том, что тогда – было… А теперь – нет.
С губ ее почти против воли сорвалось еле слышное:
– И у меня тоже – нет.
Он не должен был понять. Он должен был удивленно вскинуть брови и переспросить: «Что?..»
И брови его уже поползли вверх – но на полдороги остановились. Сошлись над переносицей, и Ивга смятенно осознала, что ее слова, брошенные невпопад, будто мячик, который невозможно поймать, который не для игры предназначен, который все равно упадет на землю… Что ее слова пойманы, как мячик. И что бросок ей зачтется.
– Это не беда, Ивга. Это еще не горе, просто пожелай Назару счастья… Это не трагедия. Это просто свобода, – невидимый мячик перелетел на ее поле.
Свечкой завис в воздухе, ожидая ее решения.
– И вы выбираете такую свободу вот уже двадцать восемь лет подряд?
Мячик стремительно обрушился на поле соперника. Клавдий молчал; пар, поднимающийся над его чашкой, делался все прозрачнее и реже.
Когда-то, в комнате общежития, где бок о бок стояли десять скрипучих девчоночьих кроватей – там, в большой и неуютной комнате, говорилось под вечер о мужчинах и об их любви.
Подавляющее большинство особей мужского пола объявлялось коварными изменниками – но свято чтилось поверье, по которому среди множества мужчин есть такие, что способны хранить любовь до гроба. Как лебеди, твердила с пеной у рта некая большеносая темпераментная блондинка пятнадцати с половиной лет. Если один умрет – и другой туда же…
Ивга не была уверена, что ей интересны эти разговоры. В те годы проблема мужской верности не была для нее сколько-нибудь значимой; теперь сложно поверить, но еще пару лет назад ее интересовали больше книги о путешествиях, чем романы о любви…
Вот сидит Клавдий Старж. Кто скажет, что он похож на героя мелодрамы?..
Над всей его жизнью тень той женщины. Над его кроватью-аэродромом, над его подземельем, где допрашивают ведьм, над ветхим домиком-дачей… И над могилой его будет стоять тень той женщины. Навеки… Большеносая девчонка, когда-то твердившая Ивге о лебединой верности, воображала все это совсем по-другому. Она мало что понимала в жизни, блондинистая соседка Ивги по тесной комнате в общежитии…
– О чем ты думаешь, Ивга?
– Да так…
– Идем, приготовим костер.
– Для кого?..
Слова вырвались сами собой, и она спохватилась, уже поймав на себе его укоризненный взгляд.
х х х
Костер – вовсе не обязательно казнь.
Костер – уютный запах дыма. Костер – тепло и защита, мягкие отблески среди бархатной черноты, осыпающиеся в небо искры, величественные картины, встающие перед глазами, если долго, неотрывно, расслабленно глядеть в огонь…
– Клавдий… можно спросить?
– Конечно.
– Что… с ней случилось? С той женщиной?
Пауза.
Бесстрастное лицо, подсвеченное пламенем; Ивга почему-то была уверена, что уже очень давно Клавдию Старжу не задавали этого вопроса. А может быть, не задавали никогда.
Или? Разомлев от ласк, от прикосновений этих рук… Расслабившись в той необъятной постели, его многочисленные любовницы внезапно чувствовали присутствие тени. Тени той единственной, давней женщины; может быть, они испытывали разочарование и ревность, может быть, кто-то из них и спросил когда-то: что с ней случилось?..
Клавдий молчал, но Ивга уже знала, что он ответит.
Костер воздвигал в своих недрах фантастические дворцы – и сам же их и обрушивал, превращая в тучи искр, в хаос, в пепел.
– Она погибла, Ивга. Утонула.
– Двадцать восемь лет назад?
– Она годится тебе в матери… годилась бы. А так – вы ровесницы. Ты даже старше, – уголок его рта чуть заметно дрогнул.
– И все эти годы…
– Неважно.
– Да нет, важно… мне кажется, вы считаете себя виновным. Но ведь она погибла не по вашей вине?
Треснула, проламываясь, очередная огненная конструкция.
Клавдий аккуратно подложил веток. Костер увял – и разгорелся снова; круг света стал шире, и в неестественной, ватной тишине одиноко и робко вякнула далекая лягушка.
– Мы отвыкли… когда тихо. В Вижне никогда не бывает тихо, да, Ивга?
Она прерывисто вздохнула. Встала на четвереньки, перебралась на другую сторону костра, волоча за собой одеяло.
Клавдий не возражал.
Она уселась рядом. Так близко, что при желании могла бы положить голову на его плечо. Могла, но не решалась; тогда он вздохнул и притянул ее к себе.
Минута. Другая. Вечная пляска пламени; тишина.
– Огонь… не изменился. Да, Клавдий? Как подумаешь… века, тысячелетия, все меняется, и только огонь… они смотрели на него – древние, угрюмые… Они – вот как мы, тысячи лет назад, голова кружится… Да?
– Да.
– Клавдий… У вас бывало так, что хочется сказать – и не можешь? Слов… ну, не придумали таких слов. Нету их… Да?
– Да…
– Я… не хочу спать. Я сидела бы… до рассвета. Потому что…
– Да, Ивга. Да. Посидим… Тем более что осталось… уже недолго.
Она устроила голову поудобнее – и блаженно закрыла глаза.
х х х
В семь утра служебная машина уже стояла у трухлявых ворот. Не сигналила, не привлекала внимания – просто молча ждала. У Ивги упало сердце.
– У нас еще двадцать минут, – заявил Клавдий бесстрастно. – Мы успеем выпить чаю.
Мышь деловито возилась в углу. Как вчера.
Руки Клавдия лежали на краю стола, по обе стороны от чашки. Незагорелые, со следом недавнего пореза, с проступающими веревочками вен.
И он молчал – так долго, что машина у ворот сочла возможным деликатно посигналить.
– Клавдий…
– Да?
– Так всегда кажется, – сказала Ивга шепотом. – Когда кого-то теряешь… кажется, что виноват. У нас в селе, в Тышке, где я родилась, там на кладбище был такой хороший лум…
Она замолчала. Машина посигналила снова.
Клавдий бледно улыбнулся:
– Мы странно говорим. Будто перед открытой дверью. Надо идти, было ведь время, чтобы говорить… А теперь времени нету. Дверь открыта, а мы все тянем, и, оказывается, кое-что важное так и не сказано, а дверь-то уже открыта, и ждут…
Он поднялся. Выплеснул в окошко невыпитый чай, аккуратно снял с вешалки элегантный, без единой морщинки пиджак:
– Пойдем…
– Это был хороший лум, – сказала Ивга шепотом. – И совсем недорого брал за утешение. Так вот он говорил, что вина существует только в нашем сознании, что мы не должны отягощать себя…
– Пойдем, Ивга.
Гуси поджидали Великого Инквизитора у порога; Ивга шагнула вперед, занося прут. Белые птицы забили крыльями, заволновалась трава, как от лопастей вертолета – но Клавдий прошел мимо, совершенно забыв, что ему положено бояться гусей. Ивга даже испытала что-то вроде разочарования; до машины оставалось двадцать шагов… восемнадцать шагов… семнадцать…
– Я никогда не видела, – сказала Ивга шепотом. – Не видела человека, который мог бы тридцать лет кого-то помнить… так помнить. Я, оказывается, никогда не верила старым сказкам о вечной любви…
– Ты сентиментальна, Ивга.
– Нет.
– Да… Это не сказка. И это не весело. И это, скорее всего, никакая не любовь.
– Вы будете смеяться, но я…
Она осеклась.
Широко распахнулась никелированная дверца:
– Да погибнет скверна, патрон…
Запах воды и травы сменился запахом разогретого салона. Водитель поспешно развернулся; рука Клавдия потянулась к телефону – но по дороге передумала. Возможно, Великий Инквизитор решил отсрочить возвращение в должность еще на три минуты; его ладонь будто мимоходом легла на руку спутницы:
– Что ты хотела сказать, Ивга? Почему я должен был смеяться?
Она молчала, закусив губу. Ее ладонь делалась все более влажной. И горячей, и липкой – хорошо бы Клавдий этого не заметил.
Теперь она уже не скажет.
Не признается, как много значит для нее его доверие. Что все секреты Инквизиции ничего не стоят в сравнении со странной тайной его жизни. И как глубоко она уважает эту его тайну.
