Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

– То есть, другими словами, ты спрашиваешь, являются ли Смотрители добрыми и благородными? – без тени насмешки спросил Вольфрам.

– Грубо говоря, да.

– Ну, ты даешь! – усмехнулся Олег.

– Блин! – рявкнул Вольфрам, потом тяжело вздохнул. – По сути, вопрос правомерный. С нашей стороны было бы как-то неблагородно работать на чужаков во вред Человечеству. Как ни крути, а называлось бы это предательством. Но, как я только что сказал, на данном этапе наши со Смотрителями цели совпадают. При этом неважно, плохие Смотрители или хорошие в нашем понимании. Пока у нас будут общие цели, мы будем работать вместе. Если в этом плане что-то измениться – что ж, мы разойдемся. И это не только я так думаю. Я высказал сейчас точку зрения руководителей «Консультации». Людей-руководителей, разумеется. Мы заключили со Смотрителями временный союз, и при этом совершенно неважны их личные качества. Мы ничего не знаем про них. Мы даже не знаем, как Смотрители выглядят. Они общаются с нами и вообще действуют на Земле с помощью биороботов – искусственных созданий, которых они создают для определенных целей. А сами они Землю никогда не посещали, по крайней мере, по их утверждениям.

– Но все же вы не ответили… – начал было Серегин.

– Да, я не ответил на твой вопрос, – перебил его Вольфрам, – потому что на него вообще не существует ответа. Хорошие Смотрители или плохие. Добро или зло они несут. Все это настолько относительные вещи…

– Добро и Зло абсолютно, – упрямо помотал головой Серегин. – Я в этом убежден. Зло – оно и в Африке, и на Альфе Эридана является Злом.

– В некоем глобальном смысле, да, – согласился Вольфрам. – Но на практике – не обязательно, потому что носители добра не застрахованы от ошибок. Например, предположим, что Смотрители искренне и бескорыстно желают нам, Человечеству, добра. Но ведь это будет добро в их понимании и с их точки зрения. А они не люди. И даже, скорее всего, не гуманоиды. На этом вечер вопросов закончили. Все. Точка!

Когда Вольфрам переходил на такой тон, пререкаться было бесполезно. Это знал уже даже Серегин.

Чужой взгляд вновь царапнул затылок. На этот раз Серегину показалось, что идет он прямо из высокого черного неба с небывало крупными звездами. Ощущение было такое, словно кто-то громадный, могущественный и невидимый наблюдает за ними с небес, неприязненно и брезгливо морщась.

– Олег, – шепнул Серегин, – ты ничего не чуешь?

– Нет. А должен? – услышал он в ответ.

Серегин ничего не ответил, только пожал плечами, хотя знал, что Олег в темноте не может увидеть его жест. Телепат, наверняка сканирующий окружающее, никого не засек. Выходит, Серегину просто показалось. Ощущение взгляда было навеяно самой таинственной обстановкой, происходящим чуть поодаль мистическим действом и собственными страхами. Но было не место и не время пояснять все это Олегу.

Когда развернутый рулон свитка уже почти касался земли, «Академик» замолчал. Наверное, дочитал до конца, или делает положенный перерыв. Теперь все стояли молча, глядя на огонь: четверо у самого костра, и Хмурый поодаль, возле дуба, почти невидимый в его тени.

«У Лукоморья дуб зеленый…» – опять пришла надоевшая строчка. Вольфрам еще вечером сказал, что место, где стоит замок, называется Die Meeresbucht, что в переводе означает Лукоморье, и теперь пушкинские строчки то и дело вспоминались Серегину. Вообще-то Серегин всегда думал, что слово «Лукоморье» Пушкин придумал. Теперь выходило, что это не так, что такое понятие существовало, очевидно, очень давно, поскольку замку была почти тысяча лет. Неужели и дубу столько же? Серегин знал, что дубы живут очень долго, но прежде это были абстрактные книжные знания, а вот теперь он видел воочию громадное, метров, наверное, сорок в обхвате, если не больше, могучее дерево, которое уже шумело и зеленело во времена рыцарей, и те наверняка останавливались отдохнуть в его густой тени. Читать про это было легко и просто. Увидеть вживую и осознать – оказалось шоком…

– Серегин, Ляшко, у вас все в порядке? – прошелестел в наушнике тихий голос командира.

– Все тихо, – ответил Олег. – Посторонних нет. Объект не появился.

– Появится, – проворчал Вольфрам. – Ты, главное, не прозевай этот момент. Если вообще сумеешь его засечь.

– Сумею, – огрызнулся Олег.

Серегин секунду колебался, раздумывая, не сказать ли Вольфраму об ощущении взгляда, но решил, что не стоит. Скорее всего, это действительно были просто нервы, а отвлекаться самому и отвлекать командира по таким пустякам во время операции было бы непростительно.

– Все тихо, – коротко доложил он.

Почти час прошел в тишине и бездействии. Четверо все так же стояли по углам креста, глядя на огонь. Серегин лежал у замковой стены, не спуская с них глаз, и время от времени осматривался в бинокль по сторонам, не забывая также взглянуть назад. Все было тихо. Все было спокойно. Никаких больше взглядов Серегин не чувствовал. Небо над ним было черно и пусто, как всегда.

Время тянулось нестерпимо медленно. Дувший со стороны моря порывами легкий ветерок становился все прохладнее, напоминая, что хотя на дворе и конец июня, но все же здесь север Европы, а не юг, а север имеет право быть холодным хотя бы по ночам. Серегина стало пробирать в его легкой курточке. Древние замковые камни под ним как-то подозрительно быстро отдали накопленную за день энергию солнца, и теперь принялись сосать тепло из него, Серегина. Он уже пожалел, что не оделся теплее, когда ожидание кончилось.

К костру подошел Хмурый, раздал мужчинам брезентовые верхонки, и они осторожно, бережно вытянули втроем из костра фольгу с прожаренными костями. Потом Хмурый, Молодой и третий, которого Серегин окрестил Военным, вооружились молотками и принялись аккуратно, тщательно разбивать прожаренные на огне кости, постепенно превращая их в порошок.

Они занимались этим минут двадцать, и Серегин снова заскучал. Какой-то очень уж прозаический получался у них ритуал. Серегин ожидал, что будут экзотические одежды, маски какие-нибудь страшные, полунагие девушки и кровавые жертвы. Конечно, подобные представления складывались у него из прочитанных когда-то фантастических книг, он понимал это, но все равно чувствовал теперь разочарование. Приходилось все время напоминать себе, что они здесь не для того, чтобы следить за действом, а совершенно с другой целью. Но все равно ему было скучно.

Потом Хмурый принес к костру рюкзак, достал оттуда какую-то чашу из светлого, казавшегося в свете костра белым, металла. Больше всего металл походил на алюминий, но чаша была, судя по тому, как ее с усилием поднимал обеими руками Хмурый, очень тяжелой, словно сделанной из свинца. Но свинец бывает светлым лишь на свежем изломе, а на воздухе он очень быстро окисляется и становится темным. Так что чаша не могла быть из свинца.

Поставив чашу на землю, Хмурый достал из того же рюкзака странную флягу, мягкую, мохнатую, похожую на маленький бурдюк, и стал что-то лить из нее в чашу. В свете костра жидкость из фляги казалась черной, но одновременно заметно искрящейся, точно марочное вино, из тех, о каких Серегин читал, но никогда не видел, и уж тем более, не пробовал.

Наполнив чашу почти до верха, Хмурый что-то сказал, убирая флягу. Академик подошел и взял поудобнее свиток.

«Ашшур гоол гаш», – полетели в темноту странные слова…

И в этот момент Серегин снова почувствовал взгляд.

* * *

– Ашшур хееннах гогос…

Павлюков уже столько раз прочел этот текст, считая тренировки в гостинице, что почти не глядел на свиток. Правда, в тексте было много незнакомых слов, так что общий смысл он только угадывал, но не смог бы перевести. Но владеющий языком в тех объемах, что профессор Павлюков, обладал хотя бы правильным произношением, особенно гласных, что представляло определенные трудности на том языке, которым владели от силы с десяток человек во всем мире.

– Ашшур гоол гаш…

Тем временем Максютов достал странную чашу, похоже, тяжелую, из какого-то древнего металла. Даже на первый взгляд при неверном свете костра чаша не имела никакого отношения к Тибету. Максютов поставил ее на землю и аккуратно налил в нее до середины темную жидкость из бурдючка. На стоявшего рядом Павлюкова резко пахнуло незнакомым запахом, в котором смешались запахи нагретого железа, горелой резины и крови – если кровь вообще пахла, то пахла она вот таким тяжелым, кружащим голову запахом.

Походный бурдючок был точно тибетским, такие до сих пор берут с собой носильщики-шерпы, отправляясь на заработки. Дело в том, что Тибет, страна горная, и, в отличие, например, от Кавказа, горы там относительно молодые, а потому более крутые и неприступные. Ко многим поселениям нет иных путей, кроме узких горных тропинок, где не пройдет ни лошадь, ни даже неприхотливая «вездеходная» лама. Поэтому местное население, шерпы, издавна придумали себе такую профессию – носильщики.

Любой груз паковался в тюка весом по сорок килограммов, и доставлялся пешим ходом в любой уголок этой во многом еще загадочной и нехоженой страны. Сорок килограммов – такой груз опытный шерп-носильщик – а они там все опытные, иные не выживают – может нести весь день без отдыха. Это кажется невероятным, тем более, что шерпы – народ невысокий, худощавый, взрослые мужчины похожи на подростков, но силу и выносливость в себе каким-то образом развивают фантастическую.

Так вот, на «маршруте» шерпы ничего не едят, неважно, сколько дней он длится, только постоянно отхлебывают из походного бурдючка напиток из козьего молока, сродни кумысу. Они утверждают, что этот напиток – каашш – придает им «силу Будды». Так это или нет – неизвестно, только Павлюков не раз был свидетелем того, что носильщики, как и проводники, не берут с собой «на маршрут» пищи, и чувствуют себя при этом превосходно.

– Эххотт покошашшур манахх…

Покончив с чашей, Максютов стал собирать заранее раздробленные в пыль останки последнего императора России, отбрасывая оставшиеся косточки, и бросать эту пыль – прах в истинном смысле этого слова – в чашу, помешивая тонким бамбуковым побегом.

Еще в гостинице Павлюков, так и не переубежденный, скептически относящийся к предстоящему магическому ритуалу, спросил, нужны ли все эти заклинание, соблюдения места и времени действия, и прочее, если всего-то требуется растворить в особом вине прах того, чьи гены хочешь передать другому человеку?

Максютов ничего не сказал, только мрачно усмехнулся. Сорокин, напротив, подробно и многословно пояснил, что заклинание и весь антураж действа придуман, скорее всего, позже тибетскими ламами, дабы убедить всех свидетелей в магии происходящего, так что на деле все это действительно не нужно. Однако, в таком ответственном деле приходится учитывать все мельчайшие нюансы. Было бы не просто обидно, было бы смертельно обидно, если бы потом вдруг оказалось, что какой-то штришок, казавшийся совершенно не нужным и лишним, внезапно обрел бы свой смысл, и без него все бы рухнуло. Во-первых, ритуал можно проводить лишь раз в столетие. Во-вторых, последствия такого провала не поддаются описанию, о них лучше вообще не думать. Приказ был дан с таких высот многоступенчатого кремлевского Олимпа, что не исполнить его невозможно. Нужно либо добиться поставленной цели, либо, в случае неудачи, попросту застрелиться. И неважно, почему, по вине ли чьей или по сложившимся непреодолимым обстоятельствам цель не была достигнута. При таких условиях лучше выполнить предложенный ритуал в мельчайших подробностях, а не отбрасывать в своем высокомерном невежестве кажущиеся лишними и ненужными элементы того, о чем никому ничего вообще неизвестно.

– Курруан хашшин…

Павлюков внезапно почувствовал ВЗГЛЯД. Ему и прежде несколько раз казалось, что кто-то глядит на него из темноты, но прежде это были лишь атавистические страхи, присущие любому человеку, пробужденные темнотой и непривычной, чужой обстановкой. Неоднократно бывавший в экспедициях Павлюков знал их и умел их преодолевать. На этот раз пришедший откуда-то из темноты ВЗГЛЯД, казалось, пробил его насквозь, пронизал до самого донышка и высветил, точно луч прожектора, все его помыслы и намерения.

Павлюков чуть было не сбился, но сумел взять себя в руки и продолжать читать. Надо было в последний раз дочитать текст до конца. Он не смеет, просто не имеет права подвести всех остальных. Павлюков стиснул до боли в пальцах отполированные концы хешта – палки, на которой крепился свиток.

– Ашшерх кошотт дшхинк! – произнес он в последний раз.

Текст закончился. Это было третье, последнее прочтение. Как раз к этому времени Максютов закончил размешивать в чаше прах того, кто когда-то правил великой державой.

Взгляд к этому моменту исчез, словно потух. Скручивая на хешт развернутый свиток, Павлюков поразился тому, как просто и буднично прошел ритуал. Не было ни причудливых одеяний жрецов, ни разноцветных языков пламени, ни прочей атрибутики магии, неоднократно описанной в книгах. Еще Павлюков подумал о том, чей прах почти семидесятилетней давности был теперь растворен в вине, вернее, подумал, что слишком мало думал о последнем из великого рода правителей России, называемой теперь Советским Союзом. Что ж, мысленно усмехнулся он, новые времена, новые правители…

Максютов поднялся с колен, держа на вытянутых руках чашу, в которой при свете костра поблескивала темная жидкость. «Пейте мою кровь, вкушайте мою плоть, и вы соединитесь со мной…» – подумал вдруг Павлюков.

– Подойдите ко мне, – глухо сказал Максютов, держа тяжелую чашу, казалось, без малейших усилий.

Все остальные молча, не глядя друг на друга, подошли и обступили его полукругом. Почему-то все вели себя так, будто стыдились содеянного, и не хотели глядеть друг другу в глаза.

– Наступает момент истины, – сказал Максютов. – Сейчас мы должны убедиться, действительно ли получилось то, к чему мы стремились.

Интересно, как он собирается это сделать? – подумал Павлюков. Внутри его почему-то росло беспокойство. Ему каким-то образом была знакома эта чаша. Точнее, не то, чтобы знакома, а навевала какие-то ассоциации, только он не мог понять, с чем именно.

Он мельком глянул на стоявшего почти напротив Сорокина и увидел на его лице напряженное ожидание.

– Засвидетельствуйте!.. – сказал Максютов.

Господи, в каком-то странном смятении подумал Павлюков, это слова из библии. «Засвидетельствуйте деяния мои и поведайте о них людям», – сказал Христос своим ученикам на тайной вечере.

Максютов сделал длинную театральную паузу, а потом вдруг резким движением опрокинул чашу.

Тихонько ахнула стоящая слева от Павлюкова Екатерина Семеновна. Павлюков и сам испытал оторопь от внезапного действия Максютова. Но оторопь тут же переросла в его душе в настоящую панику, когда он увидел, что вино и не подумало пролиться из чаши, словно вдруг загустело даже не в желе, а превратилось в камень, ставший единым целым с чашей. Это было невозможно, это было немыслимо, но это было на самом деле. Прямо здесь и сейчас.

– Свершилось! – громко сказал Максютов, и впервые в его голосе прозвучали торжество и радость.

У Павлюкова вдруг молнией сверкнуло полное понимание происшедшего. Святой Грааль! Это же новая Чаша Грааля! Чашу Грааля невозможно расплескать, из нее нельзя вылить содержимое, а можно лишь отпить, причем чаша никогда не опустеет…

Вот она, встроенная инопланетянами страховка на случай, если что-то пойдет не так, и измененный чужаками Родоначальник будет убит, не успев дать семя. С помощью этого ритуала – да полно, при чем здесь ритуал! – можно передать его гены дальше или хранить их вечно, пока не понадобятся. Это уже было две тысячи лет назад с Христом. Очевидно, его Род, ставший при помощи инопланетян пассионарным , должен был действительно привести израильтян к процветанию и впоследствии править миров, изрядно его изменив. Но что-то пошло не так, Иисус погиб на кресте, не дав потомства. Кто-то из его учеников совершил обряд, создав Чашу Грааля, но из нее тоже почему-то никто не отпил. Так и храниться она где-то до сих пор, не выполнившая своего предназначения, а может, напротив, дожидающаяся своего часа. А вот сейчас они создали новый Грааль, свой Грааль, и кто-то готов взять на себя тяжкую ношу пассионарности , не возродив давно усопших Романовых, а дав начало другому Роду.

– Свершилось! – торжествующе повторил Максютов.

– Свершилось! – словно эхо разнеслось над поляной, и это уже был совсем не Максютов.

Такой звучный голос, заполнивший, казалось, все вокруг в тишине ночи, вообще не мог принадлежать человеку.

* * *

Оторопело глядя, как Хмурый опрокидывает чашу, а оттуда не проливается ни капли, Серегин вдруг снова почувствовал мимолетный взгляд, ожегший, словно пощечина. На этот раз ему показалось, что взгляд пришел откуда-то слева. Командир и Олег находились правее его. Слева не могло быть никого, кроме…

Серегин осторожно скосил глаза. Было темно. Луна еще не взошла, а звезды, хотя и более крупные, чем он привык видеть, не давали света, и Серегина подмывало опустить на правый глаз стеклышко ноктовизора. Но он не стал этого делать, просто дал глазам немного времени привыкнуть.

Из темноты медленно проявилась неровная, зубчатая кромка остатков стены замка, местами полностью сходящая на нет, а местами достигающая двух метров высоты. А на ней, воспользовавшись удобной выемкой, как креслом, метрах в тридцати сидел объект. Олейников совершенно не скрывался, не прятался, как они, за стену, спокойно сидел на древних камнях, чуть расставив ноги, и глядел вниз на поляну.

Куратор и на этот раз оказался прав. Объект вновь появился в указанном месте в указанное время. Очевидно, его и впрямь интересовала странная компания на поляне, занимающаяся непонятно чем: то ли магией, то ли научным опытом.

– Внимание, объект на девять часов, – шепнул Серегин.

– Спокойно, – раздался в ответ в наушнике шелест голоса командира. – Придерживаемся нашего плана. Начинаем движение, когда объект пойдет к поляне.

Со своего места Серегин видел только темный силуэт, и уж тем более не мог разглядеть выражение лица Олейникова. Но ему казалось, что тот знает об их присутствии. Знает и… ничего не предпринимает. Словно ему и впрямь все равно, или он просто не берет их в расчет, так как считает, что они не в силах помешать ему, что бы он ни собирался тут сделать.

А что, если так и есть? – с колотящимся у горла сердцем подумал Серегин. – Вдруг мы действительно не в состоянии его захватить? Куратор принес кое-какую аппаратуру и оружие помощнее, чем было у них. Но вдруг они окажутся бессильными перед этим монстром?

Серегин вспомнил жуткие, чудовищные глаза объекта с тремя зрачками, расположенными «розочкой», и содрогнулся от этого воспоминания. Наверное, он и в самом деле напрасно считает объект прежним Олейниковым, человеком, пусть и с более развитыми способностями. Наверное, разгадывая загадочные головоломки, бывший капитан Олейников давно уже перешагнул черту и превратился из человека в кого-то другого. В кого? В Бога? В супермена? В чудовище? Наверное, последнее было наиболее вероятно.

Как бы там ни было, решил Серегин, хватит относиться к нему, как к человеку. Да, он не виноват, что стал монстром. Но от этого он не становится менее опасным. На нем уже достаточно много трупов. Его надо остановить. И они втроем, те, кому надлежало это сделать, вышли на финишную прямую. Здесь, у этих развалин в чужой стране, все решится так или иначе…

Серегин не сводил глаз с объекта, но все же не уловил, когда тот поднялся на ноги. Просто в очередное мгновение он уже стоял. А еще через миг, проделав телом странное волнообразное движение, будто отряхивался от воды, очутился внизу на поляне.

– Свершилось! – голосом, заполнившим ночной воздух, произнес объект, выходя из темноты на свет костра.

– Ч-черт! – прошипел в наушнике голос командира. – Начинаем! Вперед! Готовность к стрельбе.

Серегин вскочил на ноги и, не оглядываясь на Олега, ринулся к поляне. Справа впереди мелькнул темный силуэт. Вольфраму удалось опередить его, наверное, он отдал команду уже на бегу, поэтому он придет к месту первым. Впрочем, особого значения это не имело, было лишь чуть опаснее.

Еще в гостинице Куратор раздал им новое оружие, похожее на револьверы с очень толстыми укороченными стволами. «Радиус действия маленький, всего пятнадцать метров, – сказал он. – Зато от него нет защиты. Стреляет энергетическими сгустками. И не бойтесь перестрелять друг друга – это умное оружие, они никогда не повредит «своим».»

Одновременно с «револьверами» Куратор раздал крохотные значки-опознавалки, которые нужно было прикрепить на куртки. Можно даже спрятать их за лацкан – эти датчики все равно сработают, как надо.

Олег взял свой «револьвер» с отвращением на лице.

– Стрелять в людей пошло, – сказал он. – Терпеть этого не могу.

– Объект давно уже не человек, – жестко сказал ему Вольфрам. – Все претензии не ко мне, а к Куратору.

Все это Серегин вспомнил уже на бегу, одновременно нащупав в кармане свой «револьвер» и пытаясь его вытащить. Но он зацепился за подкладку и не желал вылезать, а остановиться, чтобы разобраться с собственным карманом, Серегин не имел права.

Вот тут и решится: вошь ты или право имеешь работать в «Консультации», – пронеслась в голове дикая мысль. А может, не такая уж дикая, а вполне адекватно отражающая реальность.

Главное, Серегин боялся споткнуться и упасть, или вообще повредить ногу. Он не имеет права на случайности, ведь их всего трое, а объект очень, очень опасен.

И тут судьба над ним смилостивилась, и окружающий мир внезапно залил неверный, зыбкий, голубоватый, но все же вполне достаточный, чтобы уберечь от колдобин и булыжников, свет. Это из-за темной кромки дуба высунулся краешек Луны.

Объект тем временем остановился в двух шагах от Хмурого, по-прежнему державшего на вытянутых руках странную перевернутую чашу.

– Дай мне ее, – произнес объект.

Было что-то странное в том, как он говорил. Голоса он не повышал, судя по интонациям, но, тем не менее, звуки его наполняли окружающее пространство, словно он говорил в чудовищный мегафон-усилитель.

Хмурый судорожно прижал чашу к груди и шагнул назад, рискуя попасть в костер. Одновременно Военный и Молодой, стоящие по разные стороны от пришедшего, возникли в руках пистолеты, и, сопровождаемые негромкими сухими хлопками, к объекту протянулись две разноцветные пунктирные линии – красная и зеленая.

На какую-то долю секунды Серегин решил, что все кончено и объект обезврежен без их участия. Но пунктирные линии остановились, упершись в грудь объекта и внезапно исчезли, а объект – Серегин окончательно отказался звать его Олейниковым – даже не пошатнулся. Он протянул руку к Хмурому, прижимающему к себе чашу, как мать – дитя, стремясь уберечь его от опасности, и повторил:

– ДАЙ ЕЕ МНЕ!

Серегин, наконец, вытащил из кармана «револьвер», но стрелять не спешил. Он был еще слишком далеко, а оружие действовало лишь на пятнадцать метров. Краем глаза он видел впереди справа темный силуэт командира. Вольфрам бежал какими-то странными скачками, очевидно, перепрыгивая через валуны. И тоже был еще слишком далеко.

* * *

Когда незнакомый голос заполнил ночную тишину, у Павлюкова чуть было не остановилось сердце. На миг ему показалось, что это сам древний тибетский лама возник из небытия, чтобы покарать их за святотатство.

Но вышедший на свет костра на ламу ничуть не походил. Хотя утешения в этом было немного. Потому что вокруг него, на вид обычного, высокого, но не слишком, человека была какая-то невидимая, но ощутимо давящая, пригибающая к земле аура. Она не давала поднять голову и посмотреть на лицо… нет, на лик пришедшего к костру, потому что это был не человек, а какое-то древнее Божество.

– Дай ее мне, – сказало Божество Максютову.

Невозможно было ослушаться этого повеления. Если бы чаша была у Павлюкова, он беспрекословно отдал бы ее Божеству и был бы счастлив, если бы тот принял ее. Но маг и экстрасенс из Тринадцатого отдела КГБ оказался твердым орешком. Он прижал чашу к груди и стал медленно отступать, рискуя угодить в костер, поскольку они находились в треугольнике, образованном двумя планками костра-креста. Несмотря на то, что костер бросал на лицо Максютова кровавые отблески, Павлюков видел, как оно стремительно бледнеет.

Рухнув на колени, поскольку ослабевшие ноги отказались его держать, Павлюков сделал над собой невероятное усилие и, подняв глаза, взглянул на лик Божества. Лучше бы он этого не делал!

Как раз в этот миг из-за непроницаемой черной кроны гигантского дуба вышла луна, озарив дрожащим голубоватым светом божественный лик. С остановившимся сердцем Павлюков ясно увидел жуткие, жуткие глаза Божества с тремя черными зрачками и уже не миг оторваться от них. Это длилось всего лишь миг, но Павлюкову показалось, что он всматривается в бездну божественных глаз целую вечность, и что в этой бездне он вот-вот найдет ответы на все мучившие его вопросы.

Но миг прошел, тишину прервал негромкий сухой треск, и к широкой груди Божества медленно, точно во сне, потянулись две пунктирные цепочки – красная и зеленая.

Бездна Его глаз отпустила Павлюкова, он обрел способность дышать, и смотрел, как цепочки уперлись в грудь этого жуткого… нет, не человека, Вишну, Шивы и Кали в одном лице. Уперлись, замерли и, замерцав, погасли. Божественный монстр даже не пошатнулся, стоял незыблемым, как скала. А Сорокин и Кеша, роняя из рук большие черные пистолеты, плавно, точно в замедленной съемке, и неожиданно красиво падают на землю, и пистолеты медленно падают на землю, кружась, как опавшие листья. Все это было очень красиво, словно в балете. Все это было неимоверно жутко.

– ДАЙ ЕЕ МНЕ! – вновь прогремел над миром божественный голос, исходящий, казалось, со всех сторон, особенно из раскинувшегося над ними черного звездного неба.

От звуков этого голоса хотелось упасть ниц. И Павлюков, и без того уже стоявший на коленях, пал ниц, и последнее, что он увидел, прежде чем ткнулся лицом в прохладную, сырую от только что выпавшей ночной росы траву, был появившийся за спиной Божества, громадный в неверном свете Луны, черный, словно облитый ночной тьмой, силуэт человека. А где-то еще дальше, на самой границе восприятия, замаячили еще двое. И в руке у первого силуэта человека был черный силуэт пистолета со странным толстым стволом…

Больше Павлюков, уткнувшись лицом в траву, ничего не увидел, лишь истошно, над самой его головой, завизжала женщина, и в этот визге Павлюков с трудом признал голос спокойной, хотя и излишне резкой Екатерины Мироновой.

* * *

Серегин увидел, как бежавший впереди него Вольфрам поднимает на бегу «револьвер». Внезапно истошно завизжал женский голос, принадлежавший стоящей у костра дальше всех от объекта женщине, которую Серегин называл про себя Биологиней. В тот же момент Вольфрам выстрелил, нисколько не заботясь о безопасности людей у костра. Выстрелил и промахнулся. Ярко-зеленый сгусток огня пролетел мимо объекта и попал в костер. В небо взметнулись языки пламени и фейерверк крупных искр.

Академик упал на колени и уткнул голову в траву.

Военный и Молодой уже лежали в нескольких метрах по обе стороны от него.

А объект уже протягивал руку к чаше, которую прижимал к груди стоящий у самой кромки костра Хмурый. И эта рука вдруг стала расти и вытягиваться, как в первоклассном кошмаре. До чаши объекту было не менее четырех метров. И он все же сумел дотянуться до нее вытягивающейся своей, точно резиновой, рукой и ухватиться за край. Рука у него походила уже не на руку, а, скорее, на гибкое щупальце чудовищного осьминога.

Все это Серегин видел урывками, на бегу. Он промешкал со стрельбой, потому что Вольфрам был уже прямо впереди, на линии выстрела. Но через пару секунд Серегин вспомнил, что говорил Куратор об особенностях нового оружия, и, более не раздумывая, вскинул «револьвер» и дал три выстрела, стараясь лишь не целиться в спину командира. И только потом подумал, что может попасть в Хмурого.

Однако, никуда он не попал. Все три выстрела – красивые зеленые сгустки огня – ушли «в молоко», ложась гораздо правее костра. В то же мгновение мимо Серегина, сбив его с шага, пронесся такой же огненный взъерошенный шар, уходя в ночную тьму левее костра.

Вольфрам остановился и поднял «револьвер». Объект как раз выдернул чашу у Хмурого и, держа ее на вытянутой, колеблющейся руке-щупальце, обернулся. Вольфрам стоял в трех метрах от него и влепил четыре прицельных выстрела в туловище и в голову. Косматые огненные шары попали точно в цель и растеклись по рослой фигуре объекта, на мгновение одев его в полупрозрачный огненный кокон, который разбух, сжался и вдруг погас.

Объект – у Серегина даже мысленно язык не поворачивался назвать его Олейниковым или вообще человеком – закричал. Это был жуткий крик, каким никогда не стал бы кричать человек. Скорее, не крик даже, а вибрирующее завывание с повышающейся частотой.

И мир повернулся вокруг Серегина. Костер, стоящие и лежащие возле него люди, а также нелюдь, метнулись и оказались на вертикальной стене справа, а черной небо с яркими звездами и вылезшей наполовину из-за кроны дуба луной – слева от него. В следующую секунду Серегин сообразил, что это не мир, а он сам лежит на боку. И когда он это сообразил, все встало на свои места. Олег был неизвестно где. А между стоявшим неподвижно Вольфрамом и нелюдью, называемой объектом, вдруг протянулась сеть ярко светящихся нитей. При их прикосновении Вольфрам изогнулся дугой, словно через него пропустили ток. Объект уже не кричал, все происходило в полной тишине, но Серегину казалось, что мир по-прежнему заполнен его вибрирующим воем.

А потом мир дрогнул и перекосился, рывком стал прежним, потом покрылся сеткой помех, стал снежить, расплылся и вновь стал четким. Все это произошло за какую-то долю секунды. С запозданием Серегин вспомнил про свой «револьвер» и попытался понять, где он находится, но не смог. Он так же не мог шевельнуться. Оставалось лишь лежать на боку и глядеть, как Вольфрам, поддерживаемый светящейся паутиной, исходящей от объекта, изгибается все дальше назад, словно решил сделать «мостик».

Ну, где ж ты, Олег? – подумал Серегин, попытался позвать его, но язык и губы отказались повиноваться.

И тут из-за кроны дуба, черная на фоне луны, вырвалась «летающая тарелка» и мгновенно зависла над объектом, по-прежнему не отпускающим пойманного в паутину, медленно падающего на спину Вольфрама. Из днища тарелки вырвался широкий голубой луч, поймавший объект в вертикальный тоннель. Ночную поляну заполнил оглушительный свист, и Серегин подумал, что сейчас у него расколется голова…