Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

– И что… что мне теперь будет?.. – голос у неудавшегося Чудотворца срывался и то и дело опускался до шепота. – Поверьте, я же ни сном, ни духом… и вообще…

– Как я уже сказал, ваше хождение к богу меня не интересует, – отрезал Вольфрам. – Может быть, вами займутся другие люди, это не мне решать. Прощайте, гражданин Векшин.

Он резко захлопнул папку, встал, подхватил ее под мышку и, не оборачиваясь больше к допрашиваемому, вышел из комнаты.

После этого Вольфрам первым делом заглянул в соседнее помещение. Забрал протокол осмотра у Серегина и быстро пробежал его глазами.

– Подошьешь к «Делу», – сказал он, возвращая бумаги Серегину. – А я пойду домой. Устал.

– А нам что делать? – растерянно спросил Серегин.

– Оформите дело Векшина, как закрытое, и – по домам. Отдыхать. Мы и так убили целую неделю на этого Чудотворца.

Олег упорно молчал, и это не нравилось Серегину, в молчании ведь легко заподозрить равнодушие.

– А что будет дальше? – не удержался все же от вопроса Серегин.

Вышедший было из помещения Вольфрам все же обернулся.

– Дальше? Мы до сих пор интересовались теми, кто мог посещать эту злосчастную сторожку вместе с Лесником. Теперь поинтересуемся, побывал ли там кто ПОСЛЕ его гибели.

– Но ведь там… сторожки-то больше нет, – растерянно сказал Серегин.

– Вот именно, – с каким-то затаенным смыслом ответил Вольфрам.

Дела крупные и мелкие – 4

«Если для сокрытия самого факта убийства Царской Семьи советские главари принимали исключительные меры, вплоть до заведомо ложного объявления о вывозе Ее в надежное место, то в отношении сокрытия тел убитых, как в смысле места, так и выбора способа сокрытия, Исаак Голощекин и Янкель Юровский приняли совершенно исключительные предосторожности, ограничив круг лиц, участвовавших в сокрытии, до минимума и тщательно произведя выбор участников из числа исключительных русских большевиков».

Дитерихс М.К. «Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале». 1922 г.

«… Часто получались сведения, что там-то и там-то должны находиться трупы Царя и Его Семьи. Все эти сведения проверялись опять-таки по мере сил и средств. И нигде ничего найдено не было. Правда, в старых шахтах нашли пять трупов, но все они принадлежали австрийцам. Чистосердечно скажу, что обследованная нами местность не обследована, ибо если мне зададут вопрос, где царские трупы? – я прямо скажу: я их не нашел, но они в урочище “Четыре брата”. Что могли сделать – сделали. Ведь это место сплошь покрыто лесом и болотами с топкой почвой; его надо обследовать не через мальчиков-бойскаутов, к ним мы прибегли по нужде, а людьми взрослыми, и подчас даже специалистами…»

Из доклада товарища прокурора Н. Магницкого, состоявшего для наблюдения за работой по розыску тел убитых членов Царской Семьи. 20 декабря 1918 года

13 июня 1983 года

С утра еще дул легкий ветерок, несущий немного прохлады, но к обеду он стих, и наступила невыносимая полуденная духота, словно и не было ночной грозы. Впрочем, гроза-то прошла мимо, зацепив Свердловск лишь самым краем. Гремело и сверкало вволю, но разрывы между молниями и громом становились все длиннее, а ливень, начавшийся было, так же внезапно и кончился. Истосковавшаяся земля жадно сглотнула влагу и осталась такой же сухой, что и была. Поэтому и было жарко на следующий день.

Место для раскопок нашли как-то очень уж быстро. Отъехали от города километра на три-четыре по тракту, потом свернули на какую-то совсем уж мало езженную дорогу. «Уазик» прыгал на кочках. Ветки кустов хлестали по окнам. Наконец, через полчаса такой тряски, вечно хмурый и молчавший всю дорогу Максютов велел водителю остановиться.

Разгруженную машину Сорокин отпустил в город «до завтра». Быстро поставили палатку, развели костер, подвесили над ним два котла средней величины с водой, один для чая, другой – для макарон, кашеварить оставили Екатерину Семеновну, как единственную в экспедиции женщину, опять-таки, не лопатой же ей было землю ковырять. Остальных Максютов повел напролом через кусты. Метров в пятидесяти от лагеря они вышли на маленькую, закрытую со всех сторон густыми зарослями полянку. Максютов зачем-то притопнул ногой и глухо произнес:

– Здесь.

Тогда руководство перешло к опытным в таких делах Павлюкову и Штерну. Они хоть и не были археологами, но, как и все историки, неоднократно участвовали в раскопках. Круглолицый Кеша и сам Сорокин, вооруженные большими лопатами, сняли в указанном месте толстый слой лесного дерна, безжалостно перерубая щедро переплетавшиеся в нем корни. Потом Павлюков отставил их в сторону, и они со Штерном вдвоем, саперными лопатками начали осторожно углубляться в землю.

Солнце на полянку почти не проникало, и, хотя от духоты и прелых испарений рубашки копавших быстро стали мокрыми от пота, земля была влажной, и работа продвигалась хорошим темпом. К тому времени, как Екатерина Семеновна позвала их обедать звонкими ударами массивной поварешки в пустую миску, они уже, сменяемые время от времени Кешей и Сорокиным, углубились на метр с гаком, и сырой почвенный слой сменился совсем уже сухой глиной.

После обеда, прошедшего в энергичной деловой обстановке – мужики работали ложками еще лучше, чем лопатами, – неутомимый Сорокин дал всего пятнадцать минут на отдых, потому снова погнал их на раскопки. Мироновой, как единственной женщине, досталось мытье посуды. Она поворчала им в спины, но деваться было некуда.

Мрачный Максютов по-прежнему не притронулся к лопате. Он сел на краю полянки, прислонился спиной к тонкой березе и закрыл глаза. То ли притворялся, тот ли по-настоящему кимарил, сачок. С набитым желудком работать было ленивее, и Павлюков, смахивая рукой пот со лба, каждый раз ловил себя на том, что с раздражением посматривает на неподвижно сидящую и, главное, НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЮЩУЮ, фигуру. Действительно, ничто так не раздражает работающего человека, как вид кого-то отдыхающего рядом.

Когда глубина их короткого шурфика достигла полутора метров, Павлюков уже собирался остановиться. Действительно, глубже копать не смысла не имело. Насколько Павлюков знал, тела расстрелянного царя и членов его семьи сперва сожгли на костре, а зарыли уже их обгорелые кости. И лениво было бы чекистам зарывать их слишком глубоко. Да и смысла не было, и обстановка не содействовала – вот-вот в город войдут белогвардейские части. Юровский, командовавший расстрелом и захоронением, вообще писал в своем известном дневнике «присыпали землей». А для больших заносов, пусть даже и в лесу, прошло с тех пор не так уж много времени.

И тут лопатка Павлюкова царапнула по чему-то более твердому, чем слежавшаяся глина. Он остановился, выпрямился и громко сказал:

– Что-то нашел.

Вместо Сорокина мгновенно отреагировал загадочный Максютов. Только что дремавший, он резко вскочил на ноги и закричал:

– Стоп, стоп, стоп! Ничего не трогайте! Выйдите из канавы!

До глубины души возмущенный тем, что благородный раскопочный шурф назвали плебейской канавой, Павлюков хотел было сказать что-то резкое, но не успел. Максютов схватил его за плечо и одной рукой вздернул наверх. У пораженного таким обращением профессора только зубы лязгнули. А странный тип уже был в шурфе и занялся не менее странным делом.

Павлюков увидел, как в руке у Максютова появился продолговатый предмет, давешний ночной кинжал. Максютов буквально упал на колени и стал медленно водить этим кинжалом, держа его вертикально, над дном шурфа. При этом Павлюкову послышался какой-то слабо уловимый шелест, словно Максютов бормотал что-то скороговоркой на неизвестном языке со множеством шелестящих согласных.

Так прошло минут пять. Все стояли у шурфа и молча смотрели, боясь единым звуком нарушить его непонятное занятие. Потом странный тип Максютов одним движением поднялся на ноги. Кинжала почему-то у него уже не было.

– Все, – устало выдохнул он. – Помогите.

Он протянул руку, и Сорокин помог ему выбраться из шурфа. На краю его Максютов застыл, не выпуская руки Сорокина и чуть склонив голову на бок, словно к чему-то прислушивался.

– Ну что? – спросил начальник экспедиции, когда прошла долгая минуты молчания.

Максютов встрепенулся.

– Это они, – сказал он, и внезапная быстрая гримаса передернула его хмурое, вытянутое лицо. – Постарайтесь выкопать все. Это важно.

– Конечно, – кивнуло Сорокин, – но завтра, завтра. Сегодня все устали, да и рабочее время кончилось.

Павлюков невольно взглянул на часы. Было начало шестого.

По распоряжению Сорокина, шурф накрыли большим куском принесенного из лагеря брезента, закрепив углы колышками, и пошли ужинать.

Если давеча была гречневая каша, то на ужин Екатерина Семеновна приготовила макароны с тушенкой.

Деликатес по нынешним временам, подумал про себя Павлюков. Тушенка давно уже перестала водиться на опустевших полках магазинов, перейдя из повседневных обыденных продуктов в разряд дефицитов. Тщательно разжевывая сочный кусок с крупными волокнами, Павлюков попытался припомнить, когда это случилось. Вспомнить оказалось не так уж просто. До защиты докторской, случившейся пять лет назад, Павлюков был младшим научным и каждое лето выезжал куда-нибудь в экспедиции, все больше в Среднюю Азию, как и полагается историкам Института Востока. А в экспедиционных рационах тушенка продержалась на несколько лет дольше, чем в магазинах, потому что экспедиции подпитывались из просроченных запасов военных складов стратегического хранения. И кончилась она, насколько вспомнил Павлюков, буквально за год до его защиты, когда они все лето, проведенное на раскопках в пустыне Гоби, питались «кашей перловой без мяса» из жестяных банок, и если бы не свежая, парная еще баранина, какую начальник экспедиции на что-то там выменивал у монгол, историкам пришлось бы туго.

Закончили есть они уже по темноте, при неверном свете костра, но расходиться не хотелось. Кеша принес из палатки гитару и, к безмерному удивлению Павлюкова, довольно неплохо исполнил пару старинных романсов. При этом его круглое, мальчишеское курносое лицо, полускрытое темнотой, становилось мечтательным и каким-то беспомощным, совсем не подходящим гэбисту.

Когда он замолчал, Павлюков решил тряхнуть стариной и, взяв у него гитару, спел традиционные «экспедиционные» песни, «Дым костра создает уют» и непременные «Перекаты». Песни, правда, были геологические – очевидно, среди геологов чаще водились поэты, чем среди историков, – но очень пошли под посиделки у костра и ароматный таежный чай с листьями дикой смородины.

А под конец эстафету у профессора перенял Штерн и лихо сбацал уже чисто археологическую песню про Федю, который «с детства связан был с землею»…

В общем, все вышло мило и романтично, так что не хотелось расходиться, и даже у Максютова, задумчиво глядящего на огонь, впервые появилось на хмуром лице что-то вроде тени улыбки.

Вот только, последним заползая в палатку, Павлюкову показалось, что ему в спину глядят из темноты чьи-то глаза. Очень внимательные и очень недобрые. Но проверять это ему совсем не захотелось.

* * *

14 июня 1983 года

Днем он был на вокзале, купил билет до Свердловска. Несколько обременительно для бюджета, но не критично. Да и вообще, он все время забывал, что стоит лишь захотеть, и у него будут все деньги мира. Вот только деньги его мало интересовали.

Он до сих пор не знал, зачем должен ехать, почему именно в Свердловск, и что должен там делать. Он только чувствовал, что это необходимо, что там решится его судьба и исполнится предназначение. Точнее, одно из предназначений, потому что с некоторого времени у него стало их много, самое важное на настоящий момент, самое актуальное. А потом будут другие. Предчувствиям он стал верить после того, как закончил работать со второй головоломкой. И они уже его не обманывали.

Ночью он долго не открывал положенный на кухонный стол «дипломат» – сидел и гладил его теплую крышку. И вспоминал.

Неизвестно почему, он вспомнил тот день, когда он приехал за головоломками. Это был самый знаменательный день в его жизни.

Миновал уже праздник Великой Октябрьской революции, ноябрь катился к середине. Золотая осень осталась в прошлом. Березы, осины, ольховник – все уже сбросили листву и стояли жалкие, словно голые, просительно протягивая тонкие ветви к небу, с которого сыпал мелкие, противный дождь. Земля была завалена пожухшей, потерявшей цвет листвой, хрустевшей при каждом шаге.

К полудню он добрался пустыми полями до нужного леска, расположенного в трех километрах от Вирска, носившего гордое звание города, но на деле являвшегося большой деревней районного значения. Аккурат к тому времени мелкий дождик превратился в мелкий снежок. Ветер, порывами сильный, еще сильнее похолодел, пронизывал тонкую осеннюю куртку, которую он надел, не подумав, и уже с тоской мечтал о более теплой одежде. Снежинки неслись торопливо, как вечно гонимые странники, нигде не находящие приюта.

Сгорбившись, сунув озябшие руки в карманы, он шел по хрустящей листве. Ветер распахивал полы куртки, снежинки падали за шиворот, неприятно щекоча шею. Он шел и думал больше о том, поскорее бы все кончилось, он вернулся бы на станцию и отбыл на дальней электричке в Сибирск.

Шел он, не глядя по сторонам. Ноги сами знали, куда идти, хотя он был здесь всего один только раз. Заблудиться он не боялся. Еще с того момента, когда он вышел с вокзала, его вели. Сперва почти незаметно, неощутимо, на самой дальней грани восприятия. Но по мере того, как он приближался к месту назначения, это проявлялось все явственнее. В голове словно разгоралась сигнальная лампочка, сперва чуть заметно, потом тускло, потом все ярче, ярче, пока здесь, в леске, не запылала полным накалом.

А когда он приблизился к заветной поляне, в голове светилась не лампочка – фонарь, прожектор, заливая светом все мысли, обнажая все нервы. Здесь! Здесь! Здесь! – вопило все его существо.

Почти здесь, исправил он себя. Почти.

Если при входе в лесок признаки бедствия были почти незаметны, а прогарины и пятна копоти скрыла сброшенная осенью листва, то ближе к центральной поляне они становились все явственнее. Уже не хрустели под башмаками листья, а при каждом шаге под подошвами хлюпал превращенный дождями в грязь и черную слякоть пепел. Здесь, вблизи поляны, все выгорело, все было мертво. Черная мертвая земля, черные мертвые деревья, тянущие к небу черные ветки, на которых еще летом не было листьев. Пылавший здесь летом пожар был нешуточным, он уничтожил все. Убил окружающий хилый лесок, обратил в прах заброшенную хижину на центральной поляне. И человека тоже убил.

Он чувствовал, что здесь погиб человек. Сгорел заживо. Дотла. Он знал, что вместе с ним погибло еще много людей, сгорели, правда, не дотла, но «получили ожоги, несовместимые с жизнью». В этом пожаре уцелели одни лишь головоломки в «дипломате». Потому что им помогли уцелеть. И с того дня они лежат и ждут… Не на самой поляне… немного не доходя, правее… в ложбинке между двух бугорков…

Он упал на колени и, не заботясь о чистоте брюк, принялся голыми руками разгребать на дне ложбинки пепел, в который превратилась земля. Он почему-то не озаботился принести с собой лопатку. Маленькая, саперная, была бы здесь в самый раз, она бы вошла в любую сумку и ничуть не обременила. Но он не подумал, и вот теперь приходилось копать голыми руками.

Головоломки лежат здесь, он знал это по той радости, что вспыхивала в нем при каждой мысли о них. Они спокойно пролежали здесь эти месяцы, они ждали и дождались. Он знал, что они здесь, потому что сам закопал их здесь, в этой самой ложбинке. Правда, тогда у него была лопатка, а теперь одни лишь исцарапанные ладони. Зато теперь не нужно было спешить. Куда спешить? Сейчас полдень, а электричка на Сибирск отправится лишь поздно вечером. Впереди уйма времени, а пальцы уже наткнулись на скрытый в земле «дипломат» из искусственной кожи…

Через несколько минут «дипломат» был извлечен на свет. К тому времени снег пошел гуще, хотя по-прежнему таял, едва коснувшись земли. Ветер тоже усилился, но уже не причинял ему неприятностей. Ему стало тепло. Тепло и уютно в голос осеннем лесу, на ветру и под снегом. Потому что он прижимал к груди «дипломат» и не думал о том, что пачкает куртку мокрой землей вперемешку с пеплом. Ему было хорошо.

Когда он покидал этот злополучный лесок, унося дипломат, омываемый волнами струящейся из него радости, и куртка и брюки, и ботинки его были абсолютно чисты, а кровоточащие царапины исчезли с совершенно чистых ладоней. Это был первый дар Головоломок…

Он вздрогнул, осознав, что чайник уже давно возмущенно свистит. Пора пить чай и приниматься за дело. Несколько дней назад он принялся за четвертую головоломку. Сколько на нее понадобиться времени, было совершенно непредсказуемо. На первую у него ушло десять месяцев. Со второй он справился за полтора, зато третья вогнала его в ступор, и он провозился с ней восемь с лишним месяцев – неоправданно много, учитывая развившиеся у него новые таланты. Так что было еще совершенно неясно, чего ждать от четвертой. А всего их в «дипломате» тридцать три. И он должен разгадать их все, должен пройти этот путь до конца. Потому что в конце ждет небывалая награда.

Глава пятая

Первое Главное Управление КГБ СССР.

Июль 1981 г.

Приказ

В соответствии с Положением о прохождении воинской службы офицерским составом Вооруженных Сил СССР уволить капитана Олейникова А.Т., сотрудника группы СпН «Каскад» согласно гл I, п. 7. досрочно (по состоянию здоровья) с 10 июля 1981 г. Основание: постановление военно-врачебной комиссии от 6 июля 1981 г.

10 июня 1983 года

– Так-с, – сказал Олег, откидываясь на спинку кресла на колесиках и поднимая руки над головой. – Мы писали, мы писали, наши пальчики устали. Еще одна отработанная кандидатура – на помойку.

Ничего, разумеется, он не писал – не девятнадцатый век, – а долбил по клавиатуре пиш. машинки. Такой продвинутой машинки Серегин не только раньше не видел, но и не слышал о таких. У нее был большой экран, как у телевизора, на котором появлялся набиваемый текст, и этот текст можно было сколько угодно править и изменять, прежде чем машинка перенесет его на бумагу. Но на то и «Консультация», чтобы пользоваться всем самым передовым. Очень удобно и экономило массу труда, но Олег, который, в отличие от Серегина, печатал быстро, а потому эта работа ложилась на его ленивые плечи, все равно ворчал и старался отлынить.

Серегин поднял голову, отрываясь от очередной папки с кучей скучнейших бюрократических справок и заявлений. Они сидели в своем кабинете. Точнее, это был кабинет Вольфрама, но Серегину нравилось считать его общим, одним на всю группу. Собственно, группа состояла из них двоих и командира, лейтенанта Георгия Волкова. Волков, быстрее откликающийся на псевдоним Вольфрам, все время грозился то расширить группу, то провести в ней глобальную чистку, но шли дни, а никаких изменений в личном составе не происходило.

Бумагами же они занимались третий день подряд, после того, как закончили разработку Чудотворца Векшина, оказавшегося обыкновенным жуликом, негодяем и проходимцем, дурачившим и потом обирающим людей. Правда, проходимцем талантливым, его «чудеса» прямо хоть выставляй где-нибудь на международном симпозиуме научных достижений, но сути дела это не меняло. К искомым артефактам Векшин не имел никакого отношения, его знакомство с Лесником имело случайный и поверхностный характер. Короче говоря, тупик.

После этого Вольфрам усадил обоих своих подчиненных разбирать бумаги, которые чуть ли не тоннами доставлялись в его кабинет с назойливой регулярностью. Это были сводки из милицейских архивов и паспортных столов, справки, заявления и освидетельствования из больниц, моргов, домоуправлений, городского и районных исполкомов. Нужно было прочесать всю эту неподъемную груду и найти по бумагам людей, проживающих в славном городе Вирске, которые от двух лет до года назад резко изменили свой образ жизни. Включая расставание с нею при загадочных и невыясненных обстоятельствах.

Вирск, конечно, городишко небольшой, если не сказать, что просто маленький, но Серегин имел несчастье убедиться, что людей проживает в нем прорва. И еще убедился Серегин, что люди эти, именуемые на канцелярите «жальцами» и «гражданами», ведут удивительно стабильный образ жизни, не меняли его и менять не собираются. Школьный учитель Векшин, переквалифицировавшийся вдруг в Чудотворца и Великого Святого, был паршивой овцой в этом законопослушном стаде. И изучать все эти мелочи жизни было до одури скучно.

– Ничего мы тут не найдем, – продолжал Олег, продолжая потягивать, кривясь, затекшую спину. – Пустой номер. Одно из двух. Либо наш искомый объект вообще не менял образа жизни, уклада и привычек, а потому для нас неуловим, либо… – Он запнулся, не зная, как продолжить, потом закончил: – Либо одно из двух.

– А почему мы вообще считаем, что объект жил в Вирске? – задумчиво спросил Серегин.

– Да нет, приезжих мы тоже прорабатываем, – Олег хлопнул ладонью по стопе пухлых папок на своем столе. – И с тем же нулевым результатом.

– Да я не совсем об этом, – продолжал Серегин, стараясь логически продлить посетившую его мысль. – Что, если объект вообще никогда не был в Вирске?

– Ну, тогда мы его никогда не найдем, – пожал плечами Олег. – Но я не пойму, что ты имеешь в виду? Что артефакта у Лесника не было, что он отдал его кому-то еще до начала захвата?

– Да нет, не совсем так. Я имею в виду человека, который побывал в том лесу, но в Вирск не заезжал вообще.

– Как это возможно, – хмыкнул Олег. – Кто-то шастает по пригородному лесу, но в сам город – ни ногой? Как это возможно? Да и с какой стати кто-то станет так делать?

– Допустим, у него были на это причины… – начал Серегин, но договорить не успел, потому что в кабинет вошел Вольфрам.

Пройдя к своему столу, Вольфрам хмуро оглядел свою команду.

– Есть успехи? – коротко спросил он.

Олег помотал головой.

– Пока ничего, – сказал он. – Но я вот тут подумал: а что, если мы не там ищем…

– Не там, – прищурился на него Вольфрам. – А где нужно искать? В Нью-Йорке? На Луне?

– Да нет, – сказал Олег. – Мы проработали тех, кто был в интересующий нас период в Вирске…

– Уже проработали? – перебил его Вольфрам. – Молодцы. Так я вам еще работенки подкину. Настала пора расширить временные рамки. Взять, например, период не в полгода после катастрофы в лесу, а год или даже полтора. Артефакт ведь мог начать работать далеко не сразу.

– Я имею в виду другое, – сказал Олег. – Мог быть человек, побывавший в том лесу ДО катастрофы, который в Вирск не заезжал вообще.

Серегин ничего не сказал, но поразился тому, как легко и просто Олег присвоил его идею. Почему-то это скребануло его по сердцу.

– Мог, – энергично кивнул Вольфрам. – И как предлагаешь его искать?

– Ну-у… я пока что не знаю, – замялся Олег. – Идея находиться в стадии разработки, но способ определить круг таких людей должен найтись…

– Есть больше сотни человек, входящих в эту категорию, – сказал, не глядя на Олега, Серегин, которому надоело молчать и глядеть, как его нагло обкрадывают, хотя бы в чисто моральном плане.

– Ну-ка, – оживился Вольфрам. – И что это за люди?

– Это бойцы «Каскада» во главе с майором Головиным, и двое из группы капитана Дежнева. Каскадовцы были в том лесу перед самой катастрофой и во время нее, а Дежнев со своими людьми – сразу после, во время пожара.

– Здраво мыслишь, – пробормотал Вольфрам.

– Техников «Каскада» и самого Головина можно сразу отмести, – продолжал воодушевленный Серегин. – Они были вместе с фургоне с аппаратурой и не теряли друг друга из виду. По крайней мере, надолго. Снайперы тоже не в счет. До пожара они в лес не входили, а когда лес запылал, вряд ли полезли бы в него. Проверить их можно, но не в первую очередь. В первую очередь у нас стоят сами бойцы. Они прочесали лес ДО пожара, и были там ВО ВРЕМЯ пожара…

– Но они же погибли, – сказал очень громко, чуть ли не выкрикнул Олег, видя, что слава первооткрывателя нового направления расследований уплывает из его рук.

– Погибли не все, – помотал головой Серегин. – Трое выжили. Их увезли в «Скорой помощи», сначала в Вирск, потом в этот же день самолетом отправили в Сибирск.

– Двое из них до Вирска не дожили, – уточнил Вольфрам. – Скончались в «Скорой помощи». В Сибирск полетели их тела.

– А что стало с третьим? – спросил Серегин.

– Вот это и предстоит вам выяснить, – сказал Вольфрам.

Вольфрам был командиром, поэтому никто и не подумал спросить, а чем будет заниматься он сам.

* * *

– Олейников Арсений Тихонович, капитан, командир взвода отряда особого назначения группы «Каскад», – вслух зачитывал Серегин из пухлой папки.

Олег возлежал в углу кабинета на старом, продавленном диванчике и, уставившись в потолок, внимательно слушал. Или дремал – кто его там разберет.

– Стаж пребывания в отряде – четыре года, – продолжал Серегин. – До этого, спец. курсы переподготовки в Рязани, полгода. До этого, командир роты военно-воздушного десанта, в звании лейтенанта, четыре года. До этого, высшая военная Академия – пять лет. До этого – окончил десятилетку с отличием… Ну что, идеальный путь идеального офицера спецназа, – Серегин коротко вздохнул. – Даже немного завидно.

– Нашел чему завидовать, – лениво откликнулся Олег. – Солдафоны – они и в спецназе солдафоны.

– Дурак ты, – беззлобно выругался Серегин. – Это же настоящая воинская элита…

– А за дурака ответить не хочешь, салага? – так же лениво сказал Олег. – Элита… Да мы в сто раз круче всех этих элит. И в тысячу раз засекреченнее, кстати. Так что еще вопрос, кто кому завидовать должен. Что там еще есть?

– Все в том же духе, – сказал Серегин, – вплоть до операции в окрестностях Вирска. Участвовал, кстати, в пяти боевых операциях, но в каких и где – информация слишком закрытая, чтобы легко ее получить. Да и не столь это важно. После провала операции под Вирском, лежал четыре месяца в военном госпитале в Сибирске. Ожоги второй степени, необратимые изменения кожных покровов правой стороны лица, как написано в истории болезни. Плюс неполная работоспособность правой ноги, физиологические изменения в легких – тут целый букет.

– Короче, инвалидом стал наш бравый капитан Олейников и полной развалиной, – весело подвел итоги Олег.

– Чему ты радуешься? – буркнул Серегин.

– А тому, друг мой Виталя, что наш это клиент. Печенками чувствую – наш. Ты, кстати, пробил Олейникова по базе?

– Печенкой обычно чувствуют, когда с выпивкой перебор случается, – проворчал Серегин. – Конечно, пробил. В Вирске проживает два десятка Олейниковых, но все не подходят по возрасту, да и живут там давно. В Сибирске же Олейниковых чуть больше пяти тысяч. Оно и понятно. И город большой, и фамилия не самая редкая. Одно утешает: имя-отчество у нашего достаточно нераспространенные – Арсений Тихонович. Так что остались технические детали – прошерстить список и найти нашего искомого.

– Печенками чую, заставит нас шеф, он же босс проверять всех этих пять тысяч Олейниковых. На всякий пожарный…

– Почему ты так не любишь командира? – задал Серегин давно мучивший его вопрос. – Случилось про меж вас чего или характерами не сошлись?

Олег резко сел на диване и пристально посмотрел на Серегина.

– Случилось, – сказал он, – что не сошлись характерами.

– Понятно, – кивнул Серегин. – Больше про это – ни слова.

– Кстати, – как ни в чем не бывало, сказал вдруг Олег, – напрасно ты уповаешь на легкость поисков. Имя сменить у нас гораздо легче, чем фамилию. С фамилией пришлось бы бегать, кучу справок никому ненужных собирать, и, соответственно, оставить кучу следов. С отчеством не скажу, не в курсе, а вот сменить имя – раз плюнуть. Достаточно дать в газете объявление типа «мне надоело быть Иваном, считайте меня Жаном», потом пойти в паспортный, заплатить пятьдесят рублей и через пару дней получить паспорт с новым именем. И никаких следов, кроме дурацкого объявления. Газета при этом может быть любой, пусть даже листком какого-нибудь зачуханного завода или речного транспорта. Поди сыщи теперь это объявление…

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Серегин. – Сам, что ли, имя менял?

– Не менял, но знаю, раз говорю, – отрезал Олег. – Увидишь, так оно и будет…

В кабинет резко вошел Вольфрам и громко хлопнул дверью. По одному этому можно было понять, что начальство не в духе.

– Как дела? – спросил он, садясь за свой стол и ни на кого не глядя.

– Проработаны Олейниковы из Вирска. Ни один не подходит. Составлен список Олейниковых, проживающих в Сибирске. Я думаю, нужно начать с его местожительства по прописке.

– С этим можете не трудиться, – резко сказал Вольфрам. – Арсений Тихонович Олейников снялся с прописки через неделю после выхода из госпиталя. И в этом нет ничего подозрительного, потому что аккурат за день до этого он был спешно уволен из рядов вооруженных сил. Гэбэшные начальники подсуетились, мать их так… – зло бросил он. – Поскорее замять скандал захотели. Вот и выкинули калеку без пенсии, пособия, можно сказать, с волчьим билетом. Спасибо еще, не посадили!

В ответ на его взрывной монолог парни недоуменно переглянулись. Олег пожал плечами.

– Олейникова надо найти, – сказал Вольфрам после недолгого молчания. – И чем скорее, тем лучше. Но когда найдете, не вздумайте сунуться к нему без меня. Капитан «Каскада» смертельно опасен, даже будучи полным калекой.

* * *

13 июня 1983 года

Печенка у Олега оказалась чувствительным органом. Ни один из Олейниковых в городе Сибирске не носил запоминающееся в своей необычности имя Арсений Тихонович. Тогда Серегин сделал выборку примерно подходящих по возрасту. Из пяти тысяч осталось девятьсот двадцать человек. Сужая поиски, Серегин выкинул из списка всех ранее судимых, недавно приехавших и стабильно работавших всю жизнь на одном месте. Осталось сто семь человек, из них двадцать три – инвалиды. Вот с этим уже можно было работать «на местности».

Разумеется, делал все это Серегин не вручную, иначе корпел бы над списками неделю. А так у него ушло всего пять часов. Была такая хитрая машинка с названием, точно сошедшим со страниц фантастических романов – компьютер. Железный ящик под столом, клавиатура, как у пишущей машинки, только плоская, похожий на телевизионный экран, светящийся мягко-зеленым… Ничего эта машинка не умела, как работать с текстами. И не просто с текстами, а с так называемыми «базами данных», когда списки любой длины загонялись в особую программу, и можно там было сортировать их как угодно, по любым, из введенных, параметрам.

Хорошо все-таки работать в «Консультации», в сотый раз за день подумал Серегин, вынимая из принтера, подсоединенного к компьютеру, листок с двадцатью тремя адресами. Были там и некоторые дополнительные данные, так что можно было решать, кого следует навестить первыми.