Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"
Автор книги: Наталья Жильцова
Соавторы: Марина Дяченко,Тим Строгов,Гизум Герко,Андрей Бурцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 352 страниц)
Завизжал ветер. У многих помутилось перед глазами: масса воздуха, закрутившись столбом, подхватила крылам и разметала их вместе со стрелами. Яска стояла, вскинув руки, и смерч ел редкие снежинки у нее с ладоней.
Люди на поле повалились, как деревянные плашки. Зверуины устояли, широко расставив лапы, припав брюхом к земле. Вдруг от множества разлетевшихся крылам отделилась одна, неотличимая от прочих, и прямиком устремилась к Яске.
Развияр ударил Лукса пятками. Вырвавшись из схватки, они кинулись вслед за крыламой; птица снижалась. На спине у нее, между двух всадников, сидел мужчина в черном балахоне, без шапки, с развевающимися желтыми волосами.
Прорываясь сквозь сгустившийся воздух, Развияр, кажется, размазался в пространстве, оставив часть себя за спиной. Крылама медленно повернула, огибая одинокую Яскину фигурку. Одновременно вылетели две стрелы – и молния, направленная Яске в лоб.
Развияр закричал. Его крик слился с воплем Лукса. Яска продолжала стоять, вытянув перед собой ладони. Молния увязла между ее пальцами, как моток пряжи, стрелы пролетели мимо; крылама описала еще круг, снизилась. Перстень мага горел красным, и Яска вдруг без видимых причин упала на колени.
Снова выстрелили наездники и снова промахнулись. Птица развернулась, почти задевая крылом подножие холма, в этот момент Лукс прыгнул.
Его когти вонзились в крыло. Птица, закричав, рванулась, но не смогла подняться. Лукс не выпускал добычу, болтаясь на окровавленном крыле, не позволяя крыламе взлететь. Развияр, чудом удержавшись на его спине, видел, как оборачивается маг: красноватое лицо, нос с широкими порами, желтые волосы с седыми прядями, золотая серьга в большом коричневом ухе. Как маг раздраженно машет ладонью, будто стряхивая докучливое насекомое…
Даже самый великий, могущественный чародей – прежде всего человек. Вера в собственную неуязвимость стоила жизни не одному волшебнику. За миг до того, как Лукс, выпустив крыло, полетел вниз, – клинок Развияра дотянулся до загорелой жилистой шеи. Меч полоснул мага по горлу, брызнула кровь, и великий, повелевающий ветрами, выпал из седла. Перевернувшись в воздухе, неуклюже взмахнув руками, грянулся о землю рядом с распростертой на камнях девушкой…
С того дня в любом клане Нагорья, независимо от того, на чьей стороне был этот клан в битве После Проклятья, вместо приветствия принято было говорить: «Проклятие снято».
* * *
Яска рожала под присмотром старой повитухи из Нагорья, бабки Гонца-Под-Вечер. Гонец погиб в битве После Проклятья. Его брат, Далекий Свет, был ранен, но остался жить. В те дни слишком много умерло четвероногих и всадников: никто не остался пешим на зеленой равнине.
Яска молчала, рожая. Молчала и старая нагорка – повинуясь данному обету. Прошло много часов, прежде чем послышался, наконец, писк младенца; старуха вышла к Развияру. Он похолодел, увидев ее лицо.
– Что случилось?!
– Посмотри на ребенка, повелитель, – тихо сказала старуха.
Он впервые слышал ее голос.
Повитуха вышла – и вернулась с пищащим, крохотным, только что обмытым младенцем. Ребенок кричал, мутно глядя бессмысленными голубыми глазами, сучил кулачками и лапами с крохотными когтями. Его мокрый хвост был не тоньше бечевки.
– Что ты на это скажешь, повелитель?
Развияр взял ребенка на руки. Он пытался осмыслить – и не мог; младенец был такой хрупкий, что Развияру страшно было держать его. Малыш не умел прятать когти в подушечки лап, но когти, мягкие, не ранили, а только щекотали кожу.
– Проклятие снято, – сказал Развияр, преодолевая хрипоту. – Вот что я скажу.
Глаза у старухи загорелись. Лицо сделалось светлым и молодым:
– Это первый нагор, рожденный после бедствий. Он будет счастлив и принесет счастье всем. И тебе, великий повелитель, да продлятся твои дни.
И она низко поклонилась.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава перваяЖенщина и мальчик пришли из далекого горного села. Одетые просто, но добротно, с заплечными сумками, полными дорожных припасов, они остановились на постоялом дворе «Под замком». Название почти не врало – из окон верхнего этажа замок был виден, как на ладони.
У мальчика разбегались глаза. Он вырос в пещере, где с малолетства пас печорок, не знал голода, но никогда не видел ни толпы, ни роскоши; здесь был огромный базар, широченная дорога с вечно идущими караванами, и людей столько, что кружится голова. Мальчик, разинув рот, смотрел на горбатых рогачей в упряжках, на тяжело груженных ракушников, на купцов в красивой яркой одежде, на стражников, стоящих у ворот замка – великанов в черном, с огромными мечами, с арбалетами за спиной. Мальчик в страхе цеплялся за руку матери, а она часто оглядывалась на замок: смотрела растерянно и удивленно, будто не веря своим глазам.
Замок подавлял. Он был целиком вырезан в скале, а потом достроен; четыре полукруглые башни выступали из камня, будто гигантские колонны. Внизу, в служебных ярусах, помещался целый город – над ним стояли дымы. В средних ярусах жила стража, а верхняя часть замка, недосягаемо высокая, парящая в небесах, была дворцом властелина.
– Мы что, туда пойдем? – со страхом и недоверием спросил мальчик.
Женщина, потоптавшись, подошла к деревянной будке, установленной у внешних ворот. В ворота, широко открытые, как раз входил ракушник. В его панцире, как в чаще, громоздились тюки.
– Господин, мне… властелина бы увидеть. Как?
Толстый стражник ухмыльнулся щербатым ртом:
– «Увидеть»? Ну-ну… На базаре жди, он после полудня вернется. Там вас толпа таких собирается – увидеть. У ворот не стоять – прогоню!
– Мне бы… поговорить с ним.
– Пошла отсюда, дура! «Поговорить»… С властелином? Ха!
Женщина отошла.
Несколько часов они с сыном провели на базаре – мальчик смертельно устал и потерял интерес даже к блестящим ножикам на прилавках, даже к кольчугам стражников, даже к сладким шарикам на деревянных кольцах. Женщина часто приценивалась, но ничего не покупала: в селении, откуда она пришла, деньги были не в ходу.
Потом загудела толпа. Послушались крики; дорогу, ведшую через рынок к замку, расчищали стражники с кнутами. Волоча ребенка за собой, женщина ринулась в давку. Ценой отчаянных усилий ей удалось протиснуться почти к самому ограждению: от стражников пахло железом, потом и дымом.
Она увидела сперва получеловека, наполовину зверя, четвероногого, выше пояса одетого в черную куртку с золотым шитьем. Она знала, кто такие зверуины, и сердце ее остановилось; этот зверуин был очень важный, с красиво подстриженной бородкой и усами, с пышными, небрежно приглаженными светлыми волосами. Засмотревшись, она не сразу догадалась поднять взгляд: на спине зверуина, в седле со стременами, сидел властелин.
Безбородый и безусый. С очень бледным, вытянутым лицом и выдающимися надбровными дугами, с высокими скулами и острым подбородком, с черными прямыми волосами до плеч, с глубоко посаженными, очень темными глазами. Она вспомнила забытое слово: «гекса».
Он проехал почти рядом. Она хотела рвануться к нему и выскочить на дорогу, но не решилась; мальчик вскрикнул – в толпе на него наступили.
Властелин проехал, и толпа разошлась по своим делам. Женщина постояла, глядя в пыль, потом подхватила на руки хнычущего ребенка и вернулась на постоялый двор.
* * *
– Наш-то, слышали, опять на войну собирается.
– А чего же… Коли силен, почему не повоевать?
– Слышали, в Фер новый флот собирают.
– Слышали. Я сам только из Фер.
– И что там?
– А что там! Налоги опять возвращают помалу. Взялся-таки за наши глотки.
– А вы уже привыкли, без налогов… жируете.
– Что ни говори, а это властелин умно сделал. Вот как бароны друг друга погрызли, разруха была, все мы у Шуу в заднице сидели. Купцы боялись, корабли многие пожгли, рабы, опять же, взбунтовались… Какая торговля, когда по всему городу виселицы… Хват, помню, на главном пирсе с полгода висел…
– Да уж. Помню, не верили, что можно совсем без налогов. А как поверили… ну, тут началось! Какой же дурак не захочет без пошлины продать, без пошлины купить?!
Купцы ели, пили и разминали языки после долгого трудного дня. На постоялом дворе «Под замком» не было свободных мест. Женщина с мальчиком ютились в каморке под самой крышей и в харчевне брали только воду – мясо и лепешки у них были припасены из дому.
Мальчик уснул за столом. Женщина напряженно прислушивалась к чужим грубым голосам; у окна играли в плашки. Рыжий, щекастый ремесленник выигрывал чаще других – обеденный зал то и дело оглашался его раскатистым смехом. Женщина уже знала, что он работает и живет в замке, а в харчевню приходит выпить и «постучать».
– Отвела бы ты дите наверх, – мимоходом сказала служанка. – Ишь, уходился.
– Пусть привыкает, – погонщик, отдуваясь, поставил на стол кружку. – В ремесло хочешь отдать его, баба?
– В ремесло, – отозвалась она еле слышно.
Игроки стали расходиться – здесь не принято было сидеть допоздна. Поднялся рыжий смешливый ремесленник, чуть пьяный, довольный выигрышем. Женщина догнала его уже в дверях.
– Ты чего, – пробормотал он, выслушав ее. – С какой это стати? Мне знаешь, что будет?
– Ничего не будет, – она умоляюще стиснула пальцы. – Никто не узнает… Мне бы только внутрь пройти, а там я сама…
– Да там стража на каждом углу.
– Ничего… Ну, вытолкают меня, ну и пусть… Чего с меня взять, я баба, он маленький… А шкуру я тебе цельную дам. Можно и куртку пошить, и штаны из одного куска. У нас печорки племенные, таких не на мясо, а на шкуру выращивают.
– Покажи, – недоверчиво предложил любитель посмеяться.
Женщина благодарно кивнула и кинулась наверх – к своим узлам.
* * *
Ремесленник получил дорогой подарок почти за ничего; проходя утром мимо стражника у входа в замок, он кивнул на женщину и мальчика:
– Это со мной. В подмогу.
И чуть позже снизошел до объяснения:
– Они внимательно смотрят, когда мешок несешь или там ящик. А когда сам по себе идешь – могут так пропустить.
За стеной было людно и шумно, как на базаре. Женщина растерялась; ремесленник молча указал ей маленькую дверь в стене. Сжимая руку мальчика, женщина вошла с яркого солнца – в тень.
На них никто не обращал внимания. В широких полутемных коридорах кипела обычная городская жизнь – висело мокрое белье, топились печи, сушились глиняные горшки на ножках перевернутых скамеек. Откуда-то пахло свежим хлебом. Втянув голову в плечи, ежеминутно ожидая грубого оклика, женщина упрямо пробиралась все выше, все глубже в замок; коридоры становились светлее и уже. В толчее кто-то распоряжался вздорным скрипучим голосом, кто-то немедленно требовал интенданта – в пекарню. Где-то звенели молоты – шла работа в огромной кузнице.
Стали попадаться стражники на площадках лестниц, в нишах стен. Женщина шла теперь уверенно, будто по срочному делу, и никто ее не окликнул.
Иногда она узнавала дорогу. Иногда не узнавала. Замок был тот же – но совершенно другой, прежде здесь не было деревянных пристроек, балок, перегородок, совсем по-другому лепились друг к другу коридоры. Она совсем приуныла и растерялась, потому что ее план весь был построен на том, что уж она-то этот замок знает.
К ее превеликому счастью, полная перестройка затронула только нижние ярусы. Чем выше она поднималась – тем легче становилось ориентироваться. Здесь сменились решетки на окнах, кое-где были надстроены балконы, но план коридоров не изменился, и женщина шла, высоко подняв голову.
Везенье закончилось, когда вместо неприметной железной дверки перед ней возникла высокая дверь с двумя деревянными створками. По бокам стояли стражники, не рассеянно-скучающие, как внизу, а настороженные и злые.
– Куда?
Женщина попятилась.
– Иди отсюда. Быстро-быстро.
Они отдышались двумя ярусами ниже. Здесь, на галерее, трепетали цветные флаги, свешиваясь вниз со стены. Если привстать на цыпочки, можно было разглядеть двор замка за стеной. Мальчик, забыв о пережитом страхе, с интересом заглянул в бойницу.
– Ого… Ракушник… А на спине у него…
Женщина грызла пальцы. Ее фантазия исчерпалась; в ее мыслях, в мечтах, в видениях, которые она много раз проживала перед сном, замок был прежним, и властелин появлялся сам – выходил из двери. Спускался сверху по лестнице. Наяву все случилось не так; она придумала, как войти в замок, но понятия не имела, что делать потом.
Мальчик глазел, прислонившись к бойнице щекой. Она лихорадочно пыталась вспомнить: есть еще ход наверх? Там, где раньше были портьеры… Может быть, и это перестроили, но попытаться…
– Что ты тут делаешь, баба?
Женщина содрогнулась. Пара стражников смотрели сверху вниз; сам вид вооруженного человека не мог напугать ее. Она знала по опыту, что среди свирепых на вид мужчин попадаются добросердечные.
– Добрые господа, я служу в замке… служила…
– Что ты делаешь на галерее? В яму охота?
Мальчик прижался к ней. Он был уже большой, чтобы цепляться за юбку, но слишком маленький, чтобы без страха смотреть на опоясанных мечами людей, грозящих его матери.
– Добрые господа, – ее голос сорвался, – мне нужно повидать властелина.
– Да ты сумасшедшая, что ли?!
– Послушайте… Я привела… Этот мальчик – его сын!
Она ждала чего угодно – побоев, насмешек, тюрьмы. Но стражники вдруг переглянулись и разом уставились на мальчишку. Тот готов был заплакать, но удержался.
– Передать Брану? – вполголоса спросил один стражник другого. – Мало ли…
– Ты не врешь? – спросил первый, нависая над женщиной. Та истово замотала головой:
– Нет… Клянусь…
– Глянь, он похож, – сказал второй, все еще разглядывая мальчишку. – Смотри.
Мальчик тяжело дышал под их пристальными взглядами. Он был бледный, узколицый и черноволосый.
– Пошли, – сказал первый.
Не помня себя, почти ничего не видя, она поднялась вслед за ним по бесконечной винтовой лестнице. Они оказались в круглом зале, пустом, с блестящим каменным полом, с темной пастью камина напротив высокого окна.
– Сидите здесь.
Сидеть было не на чем. Женщина и мальчик стояли, обнявшись, слушая далекие звуки замка – топор, стук, скрип подъемных механизмов, приглушенные голоса, команды…
Потом раскрылась дверь. Женщина рванулась навстречу – но вошел не властелин. Вошел старый человек с суровым, темно-красным лицом, с рукой на перевязи. Она смутно вспомнила его: давным-давно, в ее прошлой жизни, он звался сотником Браном.
Старик перевел взгляд с ее лица на лицо испуганного мальчика. Тот отвернулся, прячась. Женщина ласково, но твердо оторвала его от себя, заставив посмотреть на старика. Старик пригляделся, и брови его съехались на переносице.
По-прежнему не говоря ни слова, старик махнул рукой, приглашая идти за собой. Снова потянулись коридоры; старик ступил на платформу, дождался, пока на нее взойдут женщина с мальчиком, и дернул веревку. Ударил колокол. Платформа дрогнула и начала подниматься.
Мимо проплывали окна, из который открывался вид на площадь, потом на поселок, потом на ущелье. Мальчик ничего не видел, уткнувшись лицом в платье матери. Она щурилась, припоминая: подъемники были в замке и прежде… Но таких огромных, быстрых – никогда… Где-то работники крутят ворот или шагают в колесе, их должно быть много, работа слаженная…
Платформа остановилась. Женщина, смертельно уставшая от этого длинного пути, ослабевшая от волнения и страха, шла теперь, как в тумане. Мальчик брел, держась за ее руку; потянуло свежим воздухом, снова открылся день – они очутились будто в саду. Дрожали на ветру зеленые листья, увивающие решетку балкона, терпко пахли цветы, и журчала вода.
– Здравствуй, Джаль.
Она обернулась.
Тот, встречи с которым она ждала много лет, стоял с раскрытой книжкой в руках. Его черные, глубоко посаженные глаза глядели без удивления, без гнева, без радости. Рядом в кресле сидела женщина и, не обращая внимания на вошедших, перебирала острые осколки в глубокой вазе. На пальце у нее горел бирюзовый камень.
– Ты узнал меня, – пробормотала незваная гостья и низко поклонилась.
– Еще бы, – сказал властелин каменного замка. – Кто здесь у нас?
Он положил книжку на край стола. Подошел к мальчику, взял его за подбородок, развернул лицом к себе. Ребенок, и без того бледный, побледнел еще больше.
– Уже большой, – задумчиво сказал властелин. – Что умеешь делать?
– П-печорки… пасти…
– В ученье к поварам пойдешь?
И, не дожидаясь ответа, выпустив мальчика, обернулся к Брану:
– Сотник, скажи Шлопу… Пусть распорядится. На кухне просили мальчишек в поварята. Вот пусть и учат.
Женщина по имени Джаль стояла, ни жива, ни мертва.
– У тебя есть еще дети? – спросил властелин.
– Есть. Дочери. Две…
Она смотрела, подняв лицо. Стоящий перед ней человек казался страшно, недосягаемо высоким, и столь же далеким, хотя был рядом. Казалось, протяни она руку, чтобы коснуться края его плаща, – не дотянется. Рука пройдет сквозь пустоту.
– Джаль?
Она молчала, сдерживая слезы.
– У меня много детей, – сказал он мягко. – И все мальчики, и все похожи на меня. Скоро можно будет устраивать отряд из маленьких одинаковых гекса… Знаешь, я рад, что ты выжила. Я вспоминал тебя, честно.
Женщина, склонившаяся над осколками в чаше, кинула на пришелицу быстрый холодный взгляд. Камень у нее на пальце мягко мерцал.
– При кухне ему не дадут пропасть, – властелин усмехнулся. – Но если ты рассчитывала на большее, чем место поваренка, – тебе лучше забрать его. Решай сейчас… Или можешь решить позже, приехать и увезти его домой в любую минуту. Я пойму.
* * *
Женщина вышла, сопровождаемая сотником Браном. Мальчик плелся, опустив голову, и только в дверях обернулся на высокого страшного человека, который, по словам матери, приходился ему отцом.
Сомкнулись дверные створки.
– Он и впрямь на тебя очень похож, – сказала Яска. – А она кто такая?
– Первая, – сказал Развияр.
– Правда?
Он облокотился о решетку балкона, глубоко вздохнул:
– Шпионы доносят: в Империи опять мятежи на окраинах.
– Отлично. Чем больше земель они соберут вместе, тем труднее будет удержать их в узде.
Яска сложила вместе два осколка. Зубчатые края слились, так что не стало видно трещины.
– Ты даже не спросил, как его зовут.
– Кого?
– Твоего сына.
Он смотрел на противоположную сторону ущелья. Горбились мосты через поток, тянулись вверх извилистые дороги. Спешил, поднимая пыль, всадник с почтовой сумкой.
– Мне душно, – Развияр расстегнул воротник.
– Душно, потому что не воюешь? – Яска осторожно перекладывала осколки. – Потому что твои земли благоденствуют в мире, повелитель?
На ее лице не было ни морщинки, но в волосах светлели седые дорожки, и нервные руки казались очень худыми. Расслышать иронию в спокойном голосе могло только чуткое, натренированное ухо.
– Я добр, – сквозь зубы пробормотал Развияр. – Мне очень хочется осчастливить еще сотню-другую земель. Я даже знаю, кто следующий в очереди за счастьем. Когда ты закончишь?
– Не торопи.
Развияр проводил взглядом уходящего за гребень почтаря. Нагоры, ненавидящие любую зависимость, все теснее сливались с его новой страной: слишком много соблазнов. Открытые дороги, теплые дома и богатые рынки, дешевые продукты, школы, слава на службе властелина; дети, подраставшие в пещерах Нагорья, мечтали когда-нибудь надеть черную с серебром куртку стражника. Дороги, проложенные из Нагорья к замку, никогда не пустовали.
– Мне нужно оружие, Яска. Если окажется, что вся эта возня с огнем бесполезна…
Руки, перебирающие осколки, дрогнули. Острый край задел кожу. Из крохотного пореза выступила кровь. Яска слизнула темную капельку:
– Мне нужны еще кочегары. Люди быстро ломаются на этой работе.
– Сколько?
– Десяток.
– Хорошо. Когда ты покажешь мне хоть какой-нибудь результат?
Яска задумалась, глядя на осколки.
– Я делаю все, что в человеческих силах. Если прикажешь – сделаю все, что в нечеловеческих.
Она поднялась, прямая, надменная. Подол темного платья мягко коснулся пола.
– Ты любил ее? – спросила небрежно. – Джаль?
– Да, – ответил он, не задумываясь. – Очень.
* * *
Светловолосый мальчик сидел над листом бумаги, выводя буквы стиснутым в пальцах пером. Его губы были крепко сжаты. Слезы капали на лист, размывая написанное.
– Подарок, время ложиться спать…
– Развияр сказал, что мои буквы похожи на червяков под пыткой.
– Повелитель имел в виду, что тебе надо постараться. Но не сидеть за столом всю ночь!
– Развияр сказал… Не трогай меня! Червяки… под пыткой… он сказал, чтобы я не вставал, пока не напишу хорошо!
– Повелитель имел в виду…
– Я знаю, что он имел в виду! Отстань от меня, Нолла, я знаю, что делаю…
И, вытащив из кипы чистый лист, заново обмакнув перо, он снова принялся выводить цепочку затейливых букв; его маленький хвост бился, похлопывая по бокам, ударяясь о ножки стола.
– Нолла, что случилось? – тихо спросил Развияр.
Нянька вздрогнула и обернулась: она не слышала, как он вошел.
– Ничего, повелитель, вот только Подарок…
Мальчик не отрывался от работы. Развияр глянул ему через плечо: буквы змеились, выползая за строчки, и выглядели гораздо хуже, чем выписанные утром.
– Заканчивай, Дар. Ты устал.
– Я не устал. Я напишу.
– Напишешь.
Развияр выдернул из его пальцев перо. Наклонившись, подхватил под передние лапы. Мальчик-зверуин был тощий и легкий, но весил, как два человеческих ребенка.
– Не кричи на Ноллу. Хорошо? Разве я на нее кричу?
Мальчик смотрел на него сверху вниз. Губы его все еще были крепко сжаты:
– На червяков под пыткой…
– Я не хотел тебя обидеть.
Мальчик глубоко вздохнул. Развияр почувствовал, как поднялись и упали его ребра.
– Ты придешь сказать мне «проклятие снято»?
– Да.
* * *
Его звали Подарок-После-Бедствий. Вопреки традиции, ему дали имя сразу – не желая искушать богов ожиданием совершеннолетия. Собственно, имя – единственное, что было в этом мальчике истинно-нагорского: он рос в замке и традиции своего народа познавал только по рассказам. Но куда больше, чем «Хроники нагоров», ему нравилось слушать «Путешествие на Осий Нос».
– «…Он скользит под водной гладью, не поднимая волны, и легко плывет подо льдом, – Развияр произносил слова звучно, немного нараспев, как подобает чтецу. – В пасти большого хапуна помещается человек в полный рост, и не зря крестьяне, живущие у больших водоемов, зовут его Смертью».
– Отец ходил на Смерть, – обмирая от сладкого ужаса, прошептал Подарок.
– Да. Один на один.
– С копьем.
– Вот так – раз!
Подарок вскочил, смяв одеяло маленькими когтистыми лапами:
– И еще вот так: бамц!
– И вот так: швыр! – Развияр метнул воображаемое копье.
– А Смерть – хрюк! Шлеп! – Подарок повалился на кровать, раскинув руки и лапы.
– Он очень храбрый, – сказал Развияр. – Самый храбрый среди нагоров.
– Ага, – Подарок улегся животом на подушку. – А ты самый храбрый из людей. Он тебя слушается?
– Да, – Развияр улыбался. – Потому что я его всадник.
– А у меня не будет всадника, – помолчав, сказал Подарок.
– Почему?
– Потому что я не стану никого слушаться, кроме тебя. А ты не можешь на меня сесть – ты же меня раздавишь!
Развияр взял его за уши. Уперся горячим лбом в маленький холодный лоб:
– Никто тебя за язык не тянул. Раз ты меня слушаешься – ложись спать. Время.
Мальчишка насупился, хотел что-то сказать – но вдруг широко улыбнулся.
– Хорошо. Если это решение всадника.
– Это решение всадника. Проклятие снято, малыш.
– Проклятие снято, Развияр, – Подарок сжал двумя ладонями его руку. – До завтра.
– Спокойной ночи.
Он вышел, кивнув няньке.
* * *
В его библиотеке не было пауков Ча – воздух и без того был достаточно сух. Слуги каждый день сметали пыль со стеллажей, со многих томов и свитков. Сонный библиотекарь зажег свечи, как только Развияр переступил порог: десять огромных огней на высоких подсвечниках.
Ему привозили книги отовсюду, и он щедро платил. Отряды лазутчиков снаряжались на земли Империи не столько за сведениями, сколько за книгами, томящимися в хранилищах больших городов. Однажды книг стало больше, чем Развияр мог прочитать. Больше, чем он мог даже пролистать, не глядя. Поначалу это казалось удивительным, даже забавным. Но время шло, лазутчики и купцы делали свое дело, десятки и сотни нечитанных книг стояли на полках, ожидая своего часа.
– Есть новое, повелитель, – библиотекарь не мог скрыть гордости. Его круглые щеки лоснились: целый день он ждал Развияра, чтобы сообщить ему радостную весть. – Вернулся один живчик, которого я снарядил еще зимой. Ловкий парень, замотай его уховертка, имперскую библиотеку перетряс… Глядите!
Он сдернул тонкую ткань с кипы книг, по виду очень старых, в кожаных и железных переплетах. Еще десять лет назад за одну такую книгу Развияр отдал бы… правую руку? Может быть. Кинулся бы, схватил, стал жадно пролистывать, немедленно сел читать; еще восемь лет назад он принес бы книги в жертву Медному королю, и король принял бы подношение.
– Здесь несколько совсем новых, отличного исполнения. «Хозяйственные заметки», «Фортификация», «Познавательные рассказы»… А вот эти два тома – старые, из коллекции крупного имперского чиновника, может быть, самого Императорского Столпа, если я что-то понимаю в печатях. Мой агент сумел их подменить и выкрасть…
Развияр молчал.
– Но это еще не все, – библиотекарь зорко следил за выражением его лица. – Я просмотрел их, пока вас не было.
– И? – Развияр заинтересовался.
Библиотекарь сноровисто подхватил том, лежащий сверху. Осторожно отрыл в том месте, где между страниц свисала закладка. Развияр проследил за его длинным пальцем: книга была из новоделов, переписанная с оригинала хорошим, старательным переписчиком и помещенная в старинный переплет.
– «Он захватил копи, кузницы и цеха, и был настолько предприимчив, что даже имя его на местном наречии стало означать «медь»… Его звали за глаза медным королем, медным господином, а враги – медным болваном…», – прочитал библиотекарь.
Развияр глянул на заглавие книги: «Сто наиболее предприимчивых купцов Империи и за границами ее». Слабо улыбнулся:
– Спасибо. Запиши все в каталог и поставь на полку, я потом посмотрю.
– Да, повелитель, – библиотекарь казался разочарованным.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, повелитель.
* * *
Замок притаился, но не спал: работы продолжались днем и ночью. Замок был похож на личинку, вылупившуюся из яйца, требующую все больше еды и воды, тепла, живой крови, усилий, света. Оружие и украшения, одежда и обувь, колеса и сбруя, и снова оружие; военные походы шли один за другим, и каждый из них Развияр возглавлял сам, и в каждом походе надрывался и рисковал жизнью. Только новая победа и новая власть на короткое время заливали огонь, пожирающий его изнутри.
«Возьми, что мне дорого. Подай, что мне нужно». Он страдал от этой неудовлетворенности, как страдают от голода, жажды или удушья. С каждой новой жертвой что-то менялось внутри, это было похоже на взрыв почки, выпускающей листок. С каждым новом шагом, прорывом, озарением ему казалось, что теперь-то он наполнен всклень, будто глиняная чаша, и больше ему ничего не нужно. Но удовлетворенная надобность открывала перед ним другие, о которых он прежде и помыслить не мог, которые не умел описать словами. А Медный король становился все требовательнее.
Развияр клал на алтарь дорогие подарки зверуинов, чудеса от заморских купцов, золото, оружие, картины, книги. Он голодал неделями, он заставлял себя мучаться от жажды, но Медный король больше не принимал от него ни хлеба, ни воды. Только редкие вещи, способные по-настоящему порадовать, напоминающие о лучших днях, связанные с родными людьми, – только эти вещи годились в жертву.
Во главе своих отрядов Развияр совершал налеты на имперские города и собирал богатую добычу. Однажды среди золотой и серебряной посуды, монет и гобеленов попалась музыкальная шкатулка, игравшая единственную, тихую мелодию. На задней крышке шкатулки был орнамент, составленный из беличьих силуэтов. Развияр слушал шкатулку раз, и другой, и третий, и перед его глазами возникали обрывки давно потерянных воспоминаний: лес… поле… Человек на ходулях, бегущий по меже, и рыжий поток бегущих за ним белок, взлетают спины, парят на ветру хвосты…
Он мучился много дней, потом не удержался и принес шкатулку в жертву, и Медный король принял ее. Нетерпение ослабело, но ненадолго.
Ко дню очередной победы Яска подарила Развияру серебряный медальон на цепи. Это было чудо ювелирного искусства, невозможное без помощи магии: медальон был всегда теплый. Внутри помещались портреты Лукса, Яски и Подарка, которые умели улыбаться в ответ на улыбку Развияра.
Он носил его, не снимая, почти полгода. Проходили дни и месяцы со времени последней жертвы. Хотелось внутренних перемен – как хочется дышать, с каждым днем все сильнее; однажды вечером, оставшись один, он снял с шеи теплый медальон и навсегда отдал Медному королю. Он знал, что избежать этого нельзя; он знал также, что Медный король расценит эту жертву как крохотную подачку.
Он назначил награду за историю, сказку, рассказ или даже слух, в котором упоминался бы Медный король, но что приносили ему болтуны, до сих пор оказывалось либо ерундой, либо подделкой. Лазутчики, которых он отправил в гавань Мирте под видом торговцев рыбой, наведались на островок с маяком, но старик, много лет гасивший и зажигавший пламя, был к тому времени мертв. Его работу делал молодой, тронутый умом горожанин, который, разумеется, никогда не слыхивал о Медном короле.
Развияр упражнялся с оружием без отдыха, часами напролет. Его противники сменялись, выбившись из сил, а иногда и получив легкую рану, а он не уставал – вернее, переплавлял усталость в оружие против Медного короля. Он истязал себя ледяными ваннами и пробежками босиком по горам. Облегчение было недолгим: желание совершить жертву снова овладевало им, как будто сам Король приходил к нему, требуя своего.
Развияр знал единственную вещь в мире, способную надолго – а может быть, и навсегда – унять Короля. Он поставил себе цель и шел к ней кратчайшим путем. Он собирался завоевать эту вещь во что бы то ни стало: ценой усилий, риска, чужих жизней. Завоевать и принести в жертву. И тогда снова прояснится мир, ограниченный ум просветлеет, Развияр заново увидит прожилки листьев и блики на воде, прорвет скорлупу косности и ограниченности, в которой мучается сознание, будто взрослая птица в яйце. Он станет большим… И будет, наконец, спокоен.
* * *
В его комнатах звучала музыка. Старик и подросток, учитель и ученик, играли на двух инструментах, выточенных из огромных морских раковин. В перламутр были встроены металлические пластинки, натянуты струны, звук каждого напоминал человеческий голос – тонкий, почти детский, или мягкий, вкрадчивый, или густой, торжественный. Музыканты проделали долгий путь, прежде чем попасть в замок: они были выходцами из Немого Народа, Развияр не понимал их речь и даже не всегда мог расслышать. Зато умел писать на языке Немых: давным-давно, в юности, ему случалось переписывать их книги. На стене восточной темницы когда-то было выцарапано слово «память» – кто-то из Немых был рабом в замке, а потом сгинул неизвестно куда. Скорее всего, погиб.
