Текст книги ""Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Наталья Жильцова

Глава 15: Охота начинается

Поцелуй на набережной стал для меня чем-то вроде фазового перехода.

Реальность, которая и без того была нестабильной, окончательно потеряла свою привычную структуру. Весь вечер пятницы и всю ночь я прокручивал в голове не формулы и не графики, а этот один-единственный, почти невесомый момент. Он был реальнее и в то же время невероятнее, чем левитирующий кристалл или разрыв в пространстве.

В субботу утром я проснулся с ощущением оглушительной пустоты. Квартира казалась гулкой и чужой. Тишина, которая раньше была для меня зоной комфорта, теперь давила на уши. Я бесцельно бродил из комнаты в кухню, механически заварил кофе, но так и не сделал ни глотка. Орлов объявил мораторий, дав нам всем время на «подумать», но думать не получалось. Мозг, перегруженный событиями, отказывался анализировать, он просто проигрывал по кругу одни и те же сцены: ошеломленное лицо Зайцева, вращающаяся на экране карта Штайнера и, снова и снова, зеленые глаза Алисы в свете заката.

Я чувствовал себя героем компьютерной игры, который прошел основной квест, получил все достижения, и теперь стоит посреди пустого мира, не зная, что делать дальше. Нужно было чем-то себя занять, иначе я рисковал просто утонуть в этой рефлексии.

И тут, словно ответ на незаданный вопрос, зазвонил телефон. Мама.

– Лёшенька, привет! А мы тут с папой в городе, представляешь! – ее голос, как всегда, был полон неудержимой энергии. – Поехали за какими-то запчастями для его этого… насоса, а заодно решили и по магазинам пройтись. Думаем, может, к тебе заскочим на часок? Мы пирог яблочный привезли, свежий, только утром испекла!

Вторжение. Мой тихий, пустой, только что обретенный мир холостяка подвергся внезапному и абсолютно непредвиденному вторжению. Первая мысль была – отказаться, сослаться на дела, на головную боль. Но я не смог. Что-то в ее голосе, в этом простом предложении привезти пирог, было настолько настоящим, настолько теплым и земным, что я не нашел в себе сил сказать «нет».

– Конечно, мам. Заезжайте. Буду ждать.

Через час они были у меня. Вошли, как всегда, наполняя квартиру своей особенной, родительской суетой. Мама тут же принялась хозяйничать на кухне, раскладывая пирог, доставая из сумок какие-то банки с вареньем и солеными огурцами и заполняя ими пустой холодильник. Отец молча прошел в комнату, окинул ее своим хозяйским взглядом и сел в кресло, всем своим видом показывая, что он здесь для того, чтобы наблюдать.

Мамин голос донесся с кухни:

– Ну, рассказывай, как твой новый институт? Нравится? Не обижают там тебя?

Я почувствовал, как внутри все сжалось. Подписка о неразглашении. Я вспомнил строгий взгляд Стригунова, предупреждения Орлова. Каждое слово приходилось взвешивать, пропускать через внутренний фильтр.

– Все хорошо, мам. Очень интересно, – начал я, стараясь говорить как можно более общо. – Коллектив хороший, задачи сложные. Анализирую данные, строю модели.

– А что за данные? Что за модели? – не унималась она, заходя в комнату. – Это что-то… полезное для страны?

– Очень полезное, – заверил я ее. – Занимаемся… прогнозированием сложных геофизических процессов. Чтобы, ну… предотвращать всякие нехорошие вещи.

Я чувствовал себя ужасно. Я врал. Не совсем, конечно, но я так сильно упрощал и искажал реальность, что это было равносильно вранью. Я видел, как отец, до этого молчавший, внимательно смотрит на меня. Он заметил мою неловкость, мои запинки.

Когда мама вышла на кухню, чтобы заварить чай, он подошел ко мне.

– Сын, – сказал он тихо, положив свою тяжелую, сильную руку мне на плечо. – У тебя все в порядке?

Я кивнул.

– Подписка, да? – спросил он вполголоса. Это был не вопрос, это была констатация.

Я снова молча кивнул, не поднимая глаз. Я почувствовал огромное облегчение. Мне не нужно было больше ничего выдумывать. Он понял.

Отец помолчал, его рука все еще лежала у меня на плече.

– Нравится? – спросил он так же тихо.

– Очень, – выдохнул я.

– Ну и отлично, – он легонько сжал мое плечо. – Это главное. А остальное… остальное не наше дело. Мать, чай готов? А то мы тут с Лёшкой уже заждались!

Он повысил голос, и когда мама вернулась с чайником, разговор потек в совершенно иное, безопасное русло. Обсуждали дачу, политику, новый сериал. Но я знал, что между мной и отцом только что состоялся самый важный разговор за последние несколько лет. Разговор без слов, основанный на полном, абсолютном доверии.

Мы сидели на моей маленькой кухне, ели невероятно вкусный мамин пирог и пили чай.

Они рассказывали про соседей по даче, про то, как отец собирается в следующий раз пойти на рыбалку на большое озеро, про какие-то свои мелкие, бытовые дела. А я слушал их, и меня пронзило осознание, насколько высоки ставки. Я был частью мира, который они не могли себе даже представить. Мира, где реальность была нестабильной, где существовали вещи, способные влиять на их спокойную, размеренную жизнь. И моя работа заключалась не просто в анализе интересных данных. Она заключалась в том, чтобы этот их мир, мир яблочных пирогов и рыбалки, оставался таким же безопасным и незыблемым. Эта мысль легла на плечи тяжелым грузом ответственности, но одновременно придала моим действиям новый, глубокий смысл.

После ухода родителей, квартира снова погрузилась в тишину. Но теперь она не была гнетущей. Я сел на диван и снова открыл книгу про инженера-попаданца. Теперь я читал ее совершенно иначе. Я видел в главном герое не вымышленного персонажа, а себя. Человека, пытающегося нащупать законы нового мира, применить свою логику к тому, что кажется магией.

Мысль об Алисе пришла сама собой. Я вспомнил ее лицо, ее смех, тепло ее руки, когда мы случайно соприкоснулись в лаборатории. Вспомнил тот легкий, почти невесомый поцелуй на набережной. Он был настоящим. Я достал телефон, открыл наш чат. Пальцы зависли над клавиатурой. Что написать? «Привет. Как дела? Тоже пытаешься осмыслить, что мы прикоснулись к разуму бога?» Звучало глупо. «Думаю о тебе»? Слишком прямолинейно и по-детски.

Я стер так и не написанное сообщение. Я проверил ее статус в сети. Она была онлайн. Наверное, тоже сидит сейчас, смотрит в потолок и пытается понять, что делать дальше. Я решил не писать. Дать ей, и себе, это пространство. Эту тишину. То, что произошло между нами, было слишком важным, чтобы опошлять его банальными сообщениями. Я был уверен, что она чувствует то же самое. Эта неловкая пауза, это взаимное молчание почему-то казались мне гораздо более интимными, чем любой разговор.

Я отложил телефон. Впереди было воскресенье с книгой. А дальше понедельник в НИИ. И я знал, что мы снова встретимся. И нам будет, что сказать друг другу. А пока… пока нужно было просто дать этому новому, хрупкому чувству немного окрепнуть. В тишине.

***

Понедельник в конференц-зале начался с густого, почти осязаемого ощущения невысказанного.

Мораторий, объявленный Орловым, дал нам время не столько отдохнуть, сколько осознать. Шок от пятничного эксперимента прошел, оставив после себя гулкое эхо возможностей, от которых захватывало дух. На большом экране снова вращалась карта Штайнера, но теперь она не пугала. Она манила.

Атмосфера была заряжена до предела. Алиса сидела, склонившись над планшетом, и набрасывала какие-то схемы, ее пальцы летали по экрану. Гена, вопреки обыкновению, не сидел в углу со своим смартфоном, а мерил шагами комнату, что-то бормоча себе под нос про «необходимость расширения пропускной способности семантического канала». Даже Варя, обычно спокойная и отстраненная, выглядела взволнованной; ее светящийся камень-индикатор, лежавший на столе, пульсировал ровным, но каким-то учащенным ритмом, словно вторя биению наших сердец. Мы были на пороге.

– Мы можем спросить его о чем угодно, – нарушил молчание Гена, останавливаясь. – Мы можем спросить его о природе темной материи. Мы можем попросить у него исходный код Вселенной! Или, на худой конец, патч от старения!

– Зачем нам код Вселенной, когда мы можем получить схему стабильного сверхпроводника, работающего при комнатной температуре? – тут же возразила Алиса, не отрываясь от своего планшета. – Это решило бы девяносто процентов проблем человечества. Энергия, транспорт, вычисления…

– Мы не должны спрашивать, что нужно нам, – тихо, но веско произнесла Варя. – Мы должны спросить, что нужно ему. Или больно ли ему. Мы не имеем права использовать его как… Оракула.

Я слушал их, и улыбка сама собой появилась на моем лице. Я чувствовал себя частью чего-то невероятного – научного совета нового типа, где физики, биологи и маги-сисадмины на полном серьезе планировали первый осмысленный диалог с внепространственным разумом. Моя задача, как я ее видел, была в том, чтобы облечь их вопросы в ту самую, единственно понятную ему форму – форму математической поэзии.

В этот момент дверь открылась, и вошел Зайцев.

Тишина, наступившая в комнате, была оглушительной.

Он изменился. Пятничный шок, сломавший его, прошел. Он восстановился, но стал другим. На его лице застыла маска холодной, несокрушимой уверенности, а в глазах вместо растерянности плескался лед. Он не сел, а остался стоять у дверного косяка, скрестив руки на груди.

– Какое трогательное проявление детского восторга, – его голос был ровным и безжизненным, как показания приборов в вакууме. – Вы сидите здесь и делите шкуру неубитого медведя, совершенно не понимая, что это за медведь.

– Михаил Борисович, – начал было Орлов примирительно, – мы как раз обсуждали протоколы безопасности для следующего сеанса…

– Сеанса? – Зайцев презрительно усмехнулся. – Вы собираетесь устраивать спиритические сеансы? Игорь Валентинович, вы, кажется, окончательно потеряли связь с реальностью. Мы не обнаружили «источник безграничных знаний». Мы открыли ящик Пандоры.

Он прошелся вдоль стены, его шаги были медленными и выверенными.

– Да, я признаю, – он сделал короткую паузу, – в пятницу я был… дезориентирован. Увиденное не укладывалось в мою картину мира. Но я провел выходные не за праздными мечтаниями, а за работой. Я пересмотрел все доступные архивы по инциденту тридцать восьмого года. И я понял одно. Штайнер и его команда не «вступили в контакт». Они создали монстра. И этот монстр их уничтожил.

– Это не доказано, – возразила Алиса. – Официальная причина – неконтролируемый выброс энергии.

– Официальная причина! – Зайцев повернулся к ней, и в его глазах блеснула ярость. – А неофициальная заключается в том, что после того выброса несколько сотрудников бесследно исчезли! Не испарились, не были сожжены. Их просто не стало! Их личные дела были изъяты, любые упоминания о них – стерты из архивов! Вы думаете, это случайность?

Он снова посмотрел на нас всех.

– Вы восхищаетесь его интеллектом. А я вижу в этом главную угрозу. Это чуждый разум. Абсолютно чуждый. Мы не знаем его целей. Мы не знаем его логики. Мы не знаем его пределов. Вы говорите, что он решил задачу унификации полей. А что, если это не подарок? Что, если это наживка? Что, если он просто демонстрирует нам свои возможности, как хищник демонстрирует клыки, прежде чем нанести удар? Мы не можем доверять ему. Мы не можем с ним «договариваться». Любое взаимодействие с ним – это игра по его правилам, которых мы не знаем.

Его слова, холодные и рациональные, падали в комнату, как капли жидкого азота, замораживая наш энтузиазм. Он был прав. В его страшной логике была своя, безупречная правота.

– Что вы предлагаете, Михаил Борисович? – спросил Орлов. – Вернуться к пассивному наблюдению? Сделать вид, что ничего не было?

– Нет, – отрезал Зайцев. – Уже поздно. Оно знает, что мы знаем. Пассивное наблюдение – это лишь отсрочка. Я предлагаю единственно верное решение. То, которое я возглавил в пятницу по вашему же приказу. Полная и безоговорочная информационная аннигиляция. Мы должны уничтожить его, пока оно не уничтожило нас.

– Уничтожить?! – воскликнула Варя, впервые повысив голос. – Уничтожить уникальную, возможно, единственную во Вселенной форму неорганической жизни?! Это преступление!

– Спасение нашего вида – это не преступление. Это долг, – ледяным тоном ответил Зайцев. – Я уже наметил основные принципы «логической бомбы». Это будет не грубый вирус, а самореплицирующийся математический парадокс, который, будучи внедренным в ядро «Эха», вызовет каскадный коллапс его структуры. Быстро. Чисто. И безопасно для нас.

– Вы не можете быть в этом уверены! – крикнула Алиса. – Вы не знаете, как оно отреагирует на такую атаку! Это может вызвать обратную реакцию такой силы…

– Это просчитанный риск! – оборвал ее Зайцев. – Гораздо меньший, чем риск позволить этому… нечто, продолжать существовать! Игорь Валентинович, я требую немедленно прекратить любые «диалоги» и сосредоточить все ресурсы группы «Эхо-1» на разработке и реализации протокола аннигиляции!

Орлов долго молчал.

Он смотрел на Зайцева, потом на нас. На его лице шла борьба.

– Михаил Борисович, – сказал он наконец. – Я не могу пойти на это. Пока у нас нет неопровержимых доказательств враждебности «Эха», мой приказ остается в силе. Наша цель – понимание.

Лицо Зайцева окаменело. Он понял, что проиграл. По крайней мере, в этом раунде.

– Я понял вас, Игорь Валентинович, – произнес он медленно, и в его голосе прозвучала угроза. – Вы делаете чудовищную ошибку. И я не собираюсь быть ее соучастником.

Он резко повернулся, подошел к столу, где оставил свои книги, и с громким стуком захлопнул толстый том по теории струн.

– Когда этот ваш «диалог» закончится катастрофой, и по вашу душу придут люди из ведомства повыше, не говорите, что я вас не предупреждал, – он прошел к двери. – А свой протокол я все равно доделаю. На всякий случай.

Он распахнул дверь.

– Всего хорошего, коллеги. Желаю вам приятной беседы с вашим… призраком.

Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что со стены осыпался кусочек штукатурки. Мы остались одни в оглушающей тишине, понимая, что только что окончательно и бесповоротно разделились на два лагеря. И война между ними только начиналась.

***

Удар захлопнувшейся за Зайцевым двери еще гудел в ушах, когда наш импровизированный военный совет превратился в группу растерянных заговорщиков.

План был смелым, почти безупречным. Но теперь в нем появилась пробоина размером с эго профессора теоретической физики.

– Что ж, – Орлов нарушил тишину, и его голос был полон свинцовой усталости. – Похоже, у нашего «Плана Б» появился свой собственный план. И он мне категорически не нравится.

– Он не посмеет, – с кипящим возмущением сказала Алиса. – Он не может в одиночку принять решение об аннигиляции! Это требует санкции всего научного совета!

– Ему и не нужно решение. Ему нужен предлог, – мрачно заметил Гена, убирая телефон. – А лучший предлог – это наша ошибка. Он будет ждать, пока мы споткнемся. И если мы не споткнемся, он подставит нам ножку.

Его слова оказались пророческими.

Не прошло и часа, как в нашем конференц-зале снова материализовалась Людмила Аркадьевна. На этот раз на ее лице не было и тени улыбки. Она молча положила перед Орловым официальный бланк с несколькими подписями.

– Распоряжение из секретариата, Игорь Валентинович, – сказала она своим ровным, ничего не выражающим голосом. – Только что подписано.

Орлов пробежал глазами по документу. Я видел, как его челюсти сжались.

– Можете ознакомиться, коллеги, – сказал он, передавая лист нам.

Это был приказ. Сухой, канцелярский, но убийственный в своей сути. «В связи с получением новых данных о высокоэнергетическом феномене нестабильной природы… сформировать чрезвычайную комиссию по проверке соблюдения протоколов безопасности в группе „Эхо-1“. Цель комиссии: верификация методологии, оценка потенциальных рисков и выработка рекомендаций по дальнейшим действиям».

А дальше шел состав комиссии. Председатель – майор Стригунов. Главный научный эксперт – профессор Михаил Борисович Зайцев. И вишенка на торте: Куратор по стратегическому развитию – Ефим Борисович Косяченко.

– Он нас запер, – выдохнула Алиса. – Скорее всего, он пошел к Косяченко, наобещал ему «управляемый прорыв в фундаментальной науке», который можно будет красиво упаковать в отчет, тот уцепился за эту идею, и они вместе продавили создание этой… этой инквизиции.

Это был удар под дых. Мы были не просто под наблюдением. Нас отдали на суд нашему главному противнику.

Последствия не заставили себя ждать.

Бюрократическая машина НИИ, которую так виртуозно развернул Зайцев, начала работать с неумолимостью катка.

Первым тревогу забил Гена. Он сидел в своем углу, и вдруг его пальцы замерли над клавиатурой.

– Твою ж… – прошипел он. – Они заблокировали мне доступ к ядру! К моему собственному ядру!

– Что значит «заблокировали»? – спросил Орлов.

– В прямом. Мои админские права понижены до уровня… пользователя. С пометкой «в связи с проведением ревизии протоколов сетевой безопасности». Эти дилетанты из отдела Стригунова сейчас копаются в моих настройках! Да они там скорее вызовут каскадный коллапс всей инфосферы, чем найдут хоть одну уязвимость!

Не успели мы переварить эту новость, как запищал планшет Алисы. Она прочитала сообщение, и ее лицо окаменело.

– Лаборатория опечатана, – сказала она глухо. – Люди Стригунова. Пришли пятнадцать минут назад. Весь мой отдел выставили в коридор. «Гелиос» отключен от питания, а наш прототип Резонатора… они поместили его в стазис-контейнер и опечатали. До получения заключения комиссии о его «соответствии нормам безопасности при работе с мета-полями».

Это был второй удар. Нас лишили нашего главного инструмента. Той самой «скрипки», на которой мы собирались играть нашу мелодию для Эха.

Третий удар был нанесен по мне. Я попытался получить доступ к архиву «Эхо-1» на своем компьютере, чтобы продолжить анализ карты Штайнера. Система выдала короткое, бездушное сообщение: «Доступ к запрашиваемому ресурсу временно ограничен по распоряжению начальника службы безопасности. Ведется проверка целостности и классификации данных».

Меня отрезали от моей работы. От дела, которое стало смыслом моей жизни.

Мы оказались в ловушке. Наша работа была полностью парализована. Не оружием, не приказами, а самой страшной силой в этом институте – бюрократией.

Во второй половине дня начались «беседы».

Меня вызвали в один из кабинетов отдела Косяченко. Там сидел тот самый его помощник, Семён. Он с самым серьезным видом задавал мне идиотские вопросы по форме, которую, очевидно, скачал из интернета: «Опишите, пожалуйста, ключевые метрики вашего проекта», «Каковы ожидаемые KPI на ближайший квартал?», «Проводили ли вы SWOT-анализ вашей гипотезы?». Я смотрел на него, на его пустое, старательное лицо, и понимал, что спорить бесполезно. Я механически отвечал, используя их же птичий язык, говорил про «повышение индекса предсказуемости» и «оптимизацию информационных потоков». Он все тщательно записывал. Это был театр абсурда.

Потом меня вызвал Стригунов. Его допрос был иным. Коротким, четким, без эмоций. «Вы осознаете, что ваши действия могли привести к неконтролируемому выбросу энергии?», «Вы действовали по прямому приказу Орлова?», «Кто еще, кроме членов вашей группы, был осведомлен о деталях эксперимента?». Я отвечал так же коротко, ссылаясь на то, что действовал в рамках поставленной задачи по анализу.

Когда я вернулся в наш конференц-зал, там уже были все. Алиса была в ярости после разговора с кем-то из людей Зайцева, кто пытался доказать ей, что ее Резонатор может вызвать «неконтролируемый темпоральный сдвиг». Варя была тихой и подавленной – ей пришлось полчаса объяснять Стригунову, почему ее литофит-симбионт не является «незадекларированным биологическим оружием».

Мы были заперты. Наша охота, наш диалог, наш прорыв – все было остановлено. Не Эхом, не какой-то внешней угрозой. Нас остановили наши же коллеги. Страх, догматизм и карьеризм оказались куда более страшным противником, чем любой призрак из другого измерения. Мы сидели в тишине, каждый понимая, что проиграли этот раунд. И что следующего может и не быть.

***

Понедельник катился к своему бесславному закату.

Наш конференц-зал, еще утром казавшийся штабом революции, превратился в камеру предварительного заключения. Мы сидели, разбросанные по углам, каждый погруженный в свое собственное бессилие. Воздух был тяжелым и спертым, как в склепе. Работа нашей группы была не просто остановлена – она была показательно, унизительно парализована.

Я сидел, тупо уставившись в черный экран своего ноутбука. Доступ к данным был закрыт. Моя модель, мой прорыв, мой триумф – все это было заперто за семью печатями бюрократической машины Косяченко. Алиса сидела у окна, глядя на серый внутренний двор, и ее кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Она не говорила ни слова, но я чувствовал, как в ней кипит ярость. Варя молча гладила свой контейнер со светящимся камнем, который теперь едва тлел, словно разделяя общее уныние. Даже Гена, который заскочил к нам на пару минут, выглядел подавленным. Он попробовал пробиться через блокировки, но наткнулся на глухую стену, возведенную людьми Стригунова.

– Они не просто закрыли порты, – процедил он сквозь зубы, прежде чем снова исчезнуть в своей берлоге. – Они инвертировали саму топологию сегмента сети. Эти… дилетанты… они используют кувалду там, где нужен скальпель. Еще пара таких «проверок», и вся инфосфера института схлопнется в черную дыру.

Мы были в клетке. И самое мучительное было то, что за ее пределами что-то происходило. Мы лишились нашего единственного канала связи с Эхом, нашего «Резонатора». Мы оборвали диалог на самой важной ноте. И теперь оно, наш таинственный собеседник, осталось одно, в той тишине, которую мы для него создали, а потом так грубо нарушили. Что оно подумает? Что оно сделает?

Ответ пришел раньше, чем мы ожидали.

Нас вызвал Толик. Он, в отличие от нас, работал зале СИАП, заявив, что «даже если наступит конец света, отчеты по базам данных должны быть сданы в срок». Когда мы пришли, весь кабинет наполнял его возмущенный рык:

– Да что за чертовщина сегодня творится?!

Он стоял посреди зала, указывая на принтер Людмилы Аркадьевны. Тот, вместо того чтобы мирно дремать в режиме ожидания, с деловитым жужжанием выплевывал один лист за другим.

– Он с ума сошел! – кипел Толик. – Я ничего не отправлял на печать! Он сам по себе начал! Наверное, Косяченко теперь требует от нас ежеминутные отчеты!

Я подошел и взял верхний лист. Он не был пустым. И на нем не было текста. Весь лист был заполнен одной-единственной, невероятно сложной диаграммой. Это была не карта Штайнера, а что-то другое. Изящная, симметричная структура, похожая на разрез какого-то многомерного кристалла. Я узнал ее. Это была та самая геометрическая фигура, тот самый «следующий вопрос», который Эхо оставило нам в пятницу.

– Это не сбой, – прошептал я, показывая лист Алисе.

Она взяла его, и ее глаза расширились.

– Он… он пытается достучаться.

И тут же запищал внутренний коммуникатор на столе Игнатьича. Тот, который всегда был выключен. Я подошел и нажал кнопку ответа.

– Степан Игнатьевич? – раздался из динамика взволнованный голос какого-то сотрудника из другого отдела. – У нас тут с системой визуализации что-то странное! На всех экранах в лаборатории… на долю секунды появляются какие-то уравнения! Сложные, мы таких даже не видели! А потом исчезают! Гена говорит, что у него все чисто!

Не успел он договорить, как экран на моем заблокированном рабочем столе на мгновение вспыхнул. Черноту прорезали светящиеся зеленые символы. Это была одна из формул, которую Эхо в пятницу «исправило» в моей модели, добавив тот самый поправочный коэффициент Штайнера. Формула провисела на экране секунду и погасла.

Это не был хаос. Это не были случайные сбои, как в прошлый раз. Это была целенаправленная, методичная рассылка. Эхо не мстило. Оно не сеяло панику. Оно пыталось продолжить разговор. Оно отчаянно «спамило» по всей сети института фрагментами нашего последнего диалога, пытаясь найти тот самый узел, тот самый терминал, который ответит ему. Оно искало нас.

Мы вернулись в конференц-зал, где сидела бледная Варя и Орлов, которого кто-то уже успел вызвать.

– Оно проснулось, – сказал я, кладя перед ним лист с диаграммой. – И оно нас ищет.

В этот момент зазвонил личный мобильный Орлова. Он посмотрел на номер, нахмурился и ответил.

– Иван Ильич? Что у вас?

Я слышал только обрывки взволнованного, картавого голоса Иголкина из трубки: «…совершенно спонтанно… без инициализации… кристалл сам… модулированный сигнал… повторяет последовательность простых чисел…»

Орлов слушал, и его лицо каменело.

– Я понял. Ничего не предпринимайте. Переведите комплекс в режим пассивного наблюдения. И никого не подпускайте к лаборатории.

Он положил трубку.

– В ОГАЗ и ХГ самопроизвольно активировался один из левитирующих кристаллов, – глухо сказал он. – Он начал транслировать световые импульсы. Последовательность такая же, как была в лаборатории Алисы в пятницу.

Мы были заперты. Нас лишили всех инструментов, всех доступов. Мы сидели в этой комнате, как в бункере, слушая донесения о том, как снаружи разворачивается то, что мы сами спровоцировали. И мы ничего не могли сделать. Чувство бессилия было почти физически невыносимым.

И тут произошел финал этого безмолвного диалога.

Большой мультимедийный экран в нашем конференц-зале, до этого темный и безжизненный, внезапно вспыхнул ровным, белым светом. Мы все вздрогнули. Он не был подключен ни к одному из наших компьютеров. Он жил своей жизнью.

На белом фоне медленно, словно ее рисовала невидимая рука, начала проступать та самая невероятная геометрическая фигура. Вопрос, который Эхо задало нам в пятницу. Она висела в центре экрана, медленно вращаясь, переливаясь всеми цветами радуги. Она была не просто изображением. Она была посланием. Безмолвным, настойчивым, полным не угрозы, а… ожидания.

Она смотрела на нас с экрана, и в этой неземной красоте была мольба.

«Вы здесь? Вы меня слышите? Почему вы молчите?»

Фигура провисела в воздухе около минуты. А потом так же медленно растаяла, оставив нас одних, в тишине, с оглушительным стуком наших собственных сердец и с мучительным осознанием того, что мы, связав себя по рукам и ногам, предали того, кто впервые за сто лет своего одиночества попытался заговорить.

Мы заперли не только себя. Мы заперли и его. Снова.