Текст книги "Красный священник (ЛП)"

Автор книги: Е Юань

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 108 страниц)

Глава 865
Предложение графа Холла

Десять тысяч фунтов… Одри изящно моргнула, едва заметным изменением мимики выразив свое искреннее изумление.

Ей даже не пришлось открывать рот: граф Холл, без труда считав недоумение дочери, добродушно рассмеялся:

– Этот джентльмен обладает недюжинным умом и кругозором. Кое-какие его суждения не только нашли во мне живой отклик, но и натолкнули на свежие мысли. К тому же, нельзя закрывать глаза на чужие страдания лишь потому, что они являются неизбежной частью нашего мира, а их искоренение потребует долгих лет.

Одри уловила суть отцовских слов лишь в общих чертах, не до конца осознавая их глубинную подоплеку. Едва заметно кивнув, она выудила из сумочки, безупречно подобранной к вечернему туалету, чековую книжку и вывела сумму в тысячу фунтов.

Поскольку этот благотворительный вечер проходил в боковом нефе собора, танцев и бьющей через край светской роскоши не предвиделось. Лакеи и горничные остались за порогом, а гостям предлагался лишь скромный фуршет вкупе со сбором добровольных пожертвований. Немудрено, что в подобных обстоятельствах леди предпочли держать свои сумочки при себе.

Один за другим опустив чеки в ящик для пожертвований, визитеры потянулись к расставленным вдоль стен длинным столам. Разобрав напитки и легкие закуски, публика принялась неспешно фланировать по залу, непринужденно перекидываясь фразами и благоразумно избегая стульев.

Всё это действо куда больше походило на классический фуршет.

Тем временем Клейн, следуя за епископом Электрой, приблизился к святому Энтони и был торжественно представлен этому иерарху Церкви Богини Вечной Ночи.

Святой Энтони ответил на приветствие Дуэйна Дантеса теплой улыбкой. Окинув новоиспеченного прихожанина внимательным взором, он произнес:

– Отрадно видеть. Наша Церковь гордится тем, что в ее рядах обретаются столь истовые верующие.

– Богиня учит нас, что добродетель и чистота помыслов стоят неизмеримо выше любого мирского статуса. А посему, смею заверить: вы – подлинный, в высшей степени благородный джентльмен.

Положа руку на сердце, оказавшись лицом к лицу со столь могущественным святым, Клейн почувствовал легкий, предательский мандраж. Как-никак, божества и Потусторонние, чья власть хоть краешком задевала домен «Судьбы», вполне могли уловить на нем эманации серой мглы. К таковым относились и все адепты Пути «Монстра», и сама Владычица Багрянца, повелевающая нитями рока. И если святой Энтони, будучи мастером высших эшелонов Пути «Бессонного», уже успел овладеть талантами, связанными с несчастьями, то существовал весьма неиллюзорный риск, что он раскусит фальшивую личину Дуэйна Дантеса.

Именно поэтому, собираясь на этот благотворительный бал, сыщик загодя воспарил над серой мглой и раскинул карты. Вердикт гласил: грядущий вечер не таит в себе ни малейшей угрозы.

«Раз уж Сама Богиня благосклонно промолчала, то Ее архиепископ, даже уловив неладное, наверняка предпочтет закрыть глаза…» – Клейн расплылся в мягкой, располагающей улыбке и отозвался:

– В последнее время я взял за правило регулярно обивать пороги храма. Внимая мудрым проповедям епископа Электры, я физически ощущаю, как мой разум проходит очищение, а душа сбрасывает свинцовый груз былых грехов. Именно это перерождение и даровало мне силы следовать заветам Богини, неся в этот мир лучи надежды и сострадания.

Святой Энтони утвердительно кивнул:

– Пред ликом Богини паства судится исключительно по меркам добродетели. Сословные предрассудки, равно как и разница полов, здесь не имеют ни малейшего веса.

– Да обретут те, кто прозябает на самом дне, спасительную гавань. Да отступит от них первобытный страх, уступив место вечному покою.

– Хвала Богине.

Клейн и епископ Электра синхронно, привычным жестом очертили на груди четыре точки по часовой стрелке:

– Хвала Богине!

Дождавшись, пока архиепископ переключит свое внимание на прочих гостей, Клейн направился к фуршетному столу, намереваясь промочить пересохшее горло бокалом искрящегося шампанского.

В этот самый миг его цепкий взор выхватил приближающегося джентльмена.

Кожа незнакомца уже тронулась легкой дряблостью, а под жилетом явственно выпирал солидный живот. Впрочем, невооруженным глазом было видно: в годы бурной юности этот мужчина слыл писаным красавцем. Да и сейчас, благодаря смеющимся, бездонно-синим глазам и щегольски подкрученным усам, он источал весьма притягательный, зрелый шарм.

Клейн прекрасно помнил недавние наставления парламентария Махта и безошибочно опознал в нем графа Холла – лорда верхней палаты и влиятельнейшего банкира Королевства.

Разумеется, для самого сыщика куда больший вес имел совершенно иной, негласный титул этого вельможи: отец мисс «Справедливости». Сама Одри неотступной тенью следовала за графом; ее сияющие, полные живого интереса глаза неотрывно изучали Дуэйна Дантеса, предвкушая грядущую светскую беседу двух джентльменов.

Под этим пристальным девичьим взглядом юноша вновь почувствовал легкий, предательский укол неловкости.

«Я кровь из носу обязан удержать фасад Дуэйна Дантеса… Безродный выскочка, отчаянно рвущийся в высший свет, просто обязан выказать толику робости в подобный миг. Да и для прожженного ценителя женской красоты оказаться под прицелом самой ослепительной жемчужины Баклунда – испытание не из легких. Но вместе с тем, он должен бессознательно распушить перья, блеснуть эрудицией и пустить в ход весь свой мужской шарм. А учитывая тот факт, что за его спиной – годы кровавого выживания на Южном континенте и баснословные капиталы, в его осанке неминуемо сквозит затаенная, железобетонная гордость. И как бы ни бушевала душа, внешне он сохранит ледяное достоинство – почтение без малейшего намека на раболепие…» – эти мысли вихрем пронеслись в сознании Клейна. Растянув губы в мягкой улыбке, он учтиво приветствовал подошедшего графа:

– Достопочтенный граф. Буквально пару минут назад мой взор ненароком зацепился за ваш чек. Ваша безграничная щедрость и благородство вызывают у меня поистине искреннее восхищение. И что самое поразительное – вы вершите эти благие дела в абсолютной тишине, не трубя на каждом углу о размере своего дара.

Граф Холл добродушно рассмеялся:

– О нет, мои заслуги меркнут на фоне ваших. Ибо та цена, которую пришлось заплатить мне, не идет ни в какое сравнение с вашими жертвами.

Скрытый подтекст читался кристально ясно: пятнадцать тысяч фунтов вполне могли составлять десятую, а то и пятую часть всех капиталов Дуэйна Дантеса. В то время как для самого графа десятка тысяч была каплей в море – жалкой тысячной долей, если не меньше. А значит, первый джентльмен оторвал от сердца куда более значимый кусок, проявив поистине неподдельную, кристально чистую искренность.

– Смею полагать, любая лепта, способная вытащить со дна тех, кто отчаянно жаждет прорубить себе путь к свету через знания, достойна величайшей хвалы. Если смотреть под этим углом, то вся пропасть между десятью и пятнадцатью тысячами сводится лишь к сухой арифметической разнице в пять тысяч монет, – Клейн, вложив в голос максимум задушевной искренности, виртуозно, словно невзначай, скользнул взглядом по внимательно слушающей златовласой барышне.

Сыщик прекрасно отдавал себе отчет в том, что для любого мало-мальски толкового «Зрителя» подобная «незаметность» вопит громче сирены.

Одри, с легкой полуулыбкой на губах, безмолвно внимала диалогу отца и Дуэйна Дантеса, всем своим видом демонстрируя абсолютное неведение о том самом мимолетном взгляде. Наткнувшись на эту стену глухого равнодушия, Клейн почувствовал, что его актерская игра дает досадную трещину из-за банальной нехватки обратной связи.

Граф Холл лишь добродушно усмехнулся:

– Что ж, позвольте каждому из нас остаться при своем мнении. В конце концов, это ничуть не мешает нам рассыпаться во взаимных комплиментах.

– Невооруженным глазом видно: в былые годы вам довелось хлебнуть лиха и на собственной шкуре познать всю горечь нищеты.

Клейн коротко кивнул и ответил:

– Я отнюдь не стыжусь своих шрамов. Это мой самый бесценный, не вытравленный годами багаж.

– Увы, именно этой закалки так катастрофически не хватает мне и моим компаньонам, – с улыбкой парировал граф Холл, изящно подведя итог. – Именно этот суровый опыт даровал вам столь уникальную житейскую хватку и проницательность. Искренне уповаю на то, что в обозримом будущем наши пути пересекутся на деловой почве.

– Это было бы воистину величайшей честью для меня, – с выверенной, безупречной учтивостью отозвался Клейн.

Граф Холл кивком указал куда-то в сторону:

– Кое-кто из знакомых уже заждался меня. Да пребудет с вами милость небес, и пусть ваши капиталы приумножаются столь же стремительно, сколь и ваши благие дела.

Клейн благоразумно не стал больше сотрясать воздух. Привычным жестом он очертил на груди знак багровой луны:

– Хвала Богине.

– Хвала Богине, – синхронно ответили граф Холл и Одри, так же вычертив символ четырьмя точками по часовой стрелке.

Проводив взглядом спины удаляющихся аристократов, сыщик беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул.

Однако в следующую же секунду его нервы вновь натянулись как струны. Непринужденно, словно от скуки, обведя бальный зал взором, он намертво зафиксировал внимание на густой тени у парадных дверей.

Крупная золотистая собака всё так же неподвижно застыла в углу, храня абсолютное, звенящее безмолвие.

…………

На обратном пути в Район Императрицы граф Холл, до этого безмятежно дремавший с прикрытыми глазами, внезапно повернул голову к дочери:

– Одри, милая, помнится, ты как-то обмолвилась о желании примкнуть к одной из церковных благотворительных лож?

– Не возникло ли у тебя мыслей влиться в ряды этого новоиспеченного фонда поддержки студентов?

– А? – Одри, еще в стенах храма раскусившая, куда дует ветер отцовских мыслей, виртуозно, с безупречной долей недоумения хлопнула ресницами.

– Да это же совсем крошечный, ничем не примечательный фонд, – вступился за сестру Хибберт Холл.

Граф Холл с легкой усмешкой покачал головой:

– Буквально только что я имел беседу с парочкой епископов. Куш, собранный за этот вечер, перевалил за баснословные сто тысяч золотых фунтов.

– И как вы полагаете, с какой стати публика проявила столь невиданную щедрость?

Хибберт слегка нахмурил брови, лихорадочно перебирая в уме варианты:

– Попытка купить расположение церковной верхушки?

Одри тем временем тоже не стала отмалчиваться, выдав собственную версию:

– Неумолимое просачивание знаний в массы и грядущее расширение избирательных прав?

Граф утвердительно кивнул и, тяжело вздохнув, изрек:

– В этом мире нет ничего незыблемого и вечного. Это касается как самого человечества, так и аристократии.

Он вновь перевел взгляд на дочь и с теплой улыбкой добавил:

– Я вовсе не принуждаю тебя браться за это дело против воли. Я вполне могу подыскать для этого фонда и других людей. Мне лишь хотелось, чтобы благодаря подобному опыту ты расширила свой кругозор и перестала слепо верить в то, что привычный порядок вещей – это некая железобетонная, неизменная данность. Хе-хе, в конце концов, если упустишь этот шанс, всегда найдутся и другие благотворительные ложи.

– Папа, я непременно всё обдумаю, – со всей серьезностью отозвалась Одри.

Положа руку на сердце, выслушав ту щемящую душу исповедь Дуэйна Дантеса о жизни бедняков, девушка уже всем сердцем рвалась вступить в ряды этого фонда. Ей до одури хотелось внести свою лепту: собирать пожертвования, наводить мосты с властями и организовывать мероприятия. Однако её грызли смутные сомнения, ибо интуиция настойчиво шептала: с этим зрелым джентльменом явно что-то не так.

Едва переступив порог родного дома, Одри первым делом отыскала Сьюзи и наглухо заперлась с ней в своих покоях.

– Каковы твои впечатления от этого мистера Дуэйна Дантеса? – без лишних предисловий спросила юная аристократка.

Крупная золотистая ретриверша, чинно усевшись напротив хозяйки, поразмыслила пару секунд и ответила:

– Сдается мне, он либо узнал тебя в лицо, либо заприметил на тебе какую-то до боли знакомую вещицу. Ко всему прочему, львиную долю времени он отчаянно играет на публику, и фальшь этой актерской игры читается довольно явно… А еще он, похоже, с самого начала взял меня на карандаш. У него пугающе острая интуиция…

– Да, от моего взора это тоже не укрылось. Почти стопроцентно он Потусторонний. И пусть его лицедейство отточено до блеска, маска всё равно остается маской. Впрочем, в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Вращаясь в высшем свете и сталкиваясь с самыми разными людьми, мы все волей-неволей цепляем на себя нужные личины и разыгрываем подобающие спектакли, – задумчиво проговорила Одри. – Самой жгучей загадкой остается другое: с какой стати мой вид вызвал у него такое искреннее изумление, граничащее с испугом? Да и тот факт, что он умудрился вляпаться в два громких расследования кряду… Особенно та заварушка с бароном Синдрасом. Там же невооруженным глазом видно вмешательство паранормальных сил и чье-то виртуозное, незримое руководство…

Сьюзи приоткрыла было пасть, но, так и не нащупав ни единого вразумительного объяснения этой чертовщине, лишь растерянно гавкнула.

Одри тем временем перескочила на другую мысль:

«Хм… Нужно будет непременно навести справки и перетряхнуть подноготную этого Дуэйна Дантеса. И лишь когда я железобетонно удостоверюсь, что за ним не тянется шлейф фатальных проблем, можно будет смело вступать в ряды фонда… Ах да, понедельник же не за горами! На грядущем собрании Клуба Таро можно будет поручить это дельце Форс и господину „Луне“, благо они оба безвылазно сидят в Баклунде…»

…………

Понедельник, ровно три часа пополудни.

Под монументальными сводами древнего дворца одна за другой полыхнули багровые вспышки, стремительно вылепливая размытые человеческие силуэты.

«Справедливость» Одри быстрым взглядом окинула собравшихся. Повернувшись к восседающему во главе длинного бронзового стола владыке, она грациозно поклонилась и с лучезарной улыбкой произнесла:

– Добрый день, господин Шут~

Глава 866
Родина

Услышав приветствие мисс «Справедливости», «Шут» Клейн внезапно ощутил сильный прилив эмоций.

Узнав её личность, статус, внешность и положение, он куда глубже осознал природу той непринужденной радости и лучезарной жизнерадостности, что всегда сквозили в голосе Одри. Теперь ему был кристально ясен сам исток этой беззаботности. И всё же Клейн совершенно не испытывал зависти или ревности, не считал, будто ей недостает суровой жизненной закалки. Напротив, он искренне радовался тому, что в этом насквозь прогнившем, сотканном из безумия, искажений и первобытного хаоса мире вообще нашлось место для столь светлой души.

На лице владыки проступила едва уловимая улыбка. Мягко кивнув, он ответил на приветствие мисс «Справедливости».

Дождавшись, пока участники Клуба Таро закончат обмениваться любезностями, «Отшельник» Катлея поправила очки, вполоборота развернулась и почтительно поклонилась размытому, сокрытому пеленой серой мглы силуэту во главе длинного бронзового стола:

– Достопочтенный господин Шут, в этот раз мне удалось раздобыть три страницы дневников.

«„Королева Мистики“ наконец-то вновь вышла на связь…» – мысленно хмыкнул Клейн, а вслух с улыбкой обронил:

– Превосходно.

Спустя пару секунд, получив высочайшее дозволение, Катлея материализовала пожелтевшие листы. Пиратка благоговейно наблюдала, как пергаменты послушно «перепрыгнули» прямо в ладонь господина Шута.

Клейн небрежно скользнул по ним взглядом, как вдруг его сердце недоуменно екнуло.

Он подметил, что предоставленные «Королевой Мистики» записи явно относятся к раннему периоду жизни императора Рассела и на первый взгляд совершенно не тянут на кладезь бесценных откровений.

«Если следовать банальной логике, не имея возможности с ходу оценить ценность текста, разумнее всего было бы сделать ставку на поздние дневники. Лишь так можно с максимальной точностью восстановить истинную картину гибели Рассела… Я ни на йоту не сомневаюсь в недюжинном интеллекте „Королевы Мистики“…» – раздираемый этими сомнениями, Клейн принялся скрупулезно вчитываться в первую страницу:

'Двадцать первое сентября. Прибыли в Сент-Милон. Мой первый официальный дипломатический визит в составе делегации можно считать открытым.

Здешняя погодка, признаться, пробирает до костей. На дворе еще даже не октябрь, а того и гляди повалит снег. Немудрено, что главная гордость Фейсака – это всевозможные тяжелые пальто, зимняя экипировка и, разумеется, крепчайшее пойло!

Проклятье, местные жители вымахали до абсурда здоровыми! Сразу видно – истинное государство потомков гигантов. И всё же, не удержусь от ремарки: терпеть не могу, когда на меня смотрят сверху вниз!

Сегодня вечером я непременно наведаюсь в кабак и отыщу себе знойную фейсакскую красотку, чтобы как следует напиться вдвоем!'

Дочитав до этого места, Клейн внезапно заподозрил неладное. Ему пришло в голову, что «Королева Мистики» Бернадетт подсунула именно эти страницы с одной-единственной целью: выведать, не затесался ли где-нибудь на просторах Фейсака её неучтенный братец с варварской кровью в жилах.

Титаническим усилием воли подавив рвущийся наружу ироничный смешок, сыщик перевел взгляд на вторую запись:

'Двадцать второе сентября. Сдается мне, вчера я умудрился наглухо отключиться…

Что, дьявол возьми, стряслось минувшей ночью? И где моя фейсакская прелестница? Подумать только, я умудрился проиграть ей в попойке!

Парни из посольства просветили меня, что здешние девицы сплошь и рядом глушат спиртное почище суровых мужиков…

Впредь придется держать себя в ежовых рукавицах во время походов по злачным местам. Не хватало еще, чтобы меня, мертвецки пьяного, уволокла к себе в постель какая-нибудь необъятная тетка…

А выпивка здесь и впрямь ядреная. Голова раскалывается весь божий день. Хвала небесам, хоть задница не болит. Надо бы лечь пораньше, завтра предстоит экскурсия в Исполинский Дворец Сумерек'.

'Двадцать третье сентября. Исполинский Дворец Сумерек воистину поражает своим монументальным великолепием. Казалось, сами древние мифы обрели плоть в реальности. Вся эта циклопическая архитектура словно специально возводилась под габариты гигантов.

Как заурядному еретику, мне дозволялось лишь кружить по периметру. Кто бы мог подумать, что даже раскинувшаяся у подножия Дворца площадь будет насквозь пропитана густым духом алкоголя!

Народу здесь собралось немало. Кто-то истово преклонял колени, кто-то просто сидел на камнях, а иные и вовсе играли на костяных флейтах. Их мелодии источали непередаваемое чувство вольного, бескрайнего простора.

Я свел знакомство с одним из таких флейтистов. Этот фейсакец вымахал настолько огромным, что казался гигантом даже на фоне своих рослых соплеменников – навскидку в нем было около трех метров роста.

Его звали Онег. Он утверждал, будто принадлежит к одному из тех редких кланов Фейсака, что сохранили в своих жилах самую чистую, первозданную кровь гигантов. Во время игры на флейте весь его облик дышал такой щемящей меланхолией, словно он был совершенно чужим в этих краях, но понятия не имел, куда ему податься. В этот миг он куда больше походил на истинного поэта, нежели вся та интисская шваль, что умеет лишь волочиться за юбками. К слову об этих хлыщах: меня до сих пор корежит от того факта, что эти ублюдки умудряются кичиться подхваченными венерическими букетами! Да они попросту превратили светский рынок в бордель!

Мы с Онегом немного поболтали, и я не удержался, озвучив свои сомнения на его счет. На что он лишь коротко бросил, что просто тоскует по родине.

Загвоздка крылась в том, что он был коренным уроженцем Сент-Милона и за всю свою жизнь ни разу не покидал пределов города.

Онег не стал отвечать с ходу. Он вновь приложился к костяной флейте, поиграв еще пару минут, и лишь затем обронил: он тоскует по истинному истоку гигантской крови – тому самому Двору Короля Гигантов из седых легенд.

Он поведал мне, что и ему самому, и сородичам из его клана то и дело снятся диковинные сны. Они видят пронзающие небеса горные пики, опирающиеся на них исполинские крепостные стены, и дворцы вкупе с высоченными башнями, навеки застывшие в багровых лучах сумерек. Этот пейзаж до боли напоминает Исполинский Дворец Сумерек, вот только превосходит его в своей немыслимой, фантастической грандиозности, источая куда больше эпического величия и подлинного чуда.

Им не нужны были чужие подсказки. Онег и его соплеменники были железобетонно уверены: в этих грезах им является сам Двор Короля Гигантов.

Под занавес нашей беседы Онег неспешно, тяжело поднялся на ноги. Поблагодарив за то, что я выслушал его излияния, он твердо заявил: настала пора покинуть Фейсак и отправиться на поиски Двора Короля Гигантов. Найти свою подлинную, духовную родину.

Он свято верил, что где-то там, на самых крайних, восточных рубежах моря Соня, сокрыт тайный тракт, ведущий в обитель исполинов.

Напоследок он изрек: пусть минули целые тысячелетия, гиганты ни на секунду не забывали о своем доме. И теперь пробил его час ступить на путь пращуров. На этой тропе нет привалов – он либо дойдет до конца, либо сгинет без следа.

Он вновь поднес к губам костяную флейту и под аккомпанемент этого протяжного, пропитанного первобытной печалью мотива медленно растворился вдали.

Родина…'

«Родина…» Дочитав до этих строк, Клейн впервые в жизни почувствовал, как его собственная душа зазвенела в абсолютном, стопроцентном унисоне с переживаниями императора.

И пускай под занавес Рассел вывел лишь одно-единственное короткое слово, так и не излив на бумагу всю глубину своих терзаний, Клейн кристально ясно, до мельчайших нюансов постиг бурю эмоций, бушевавшую в груди земляка в тот миг. Ведь и он сам, и великий император – в точности как тот фейсакец Онег – лелеяли в сердце свой собственный, недосягаемый духовный приют. Свою истинную родину.

Беззвучно, с горькой тоской вздохнув, Клейн перелистнул на вторую страницу дневника:

'Десятое января. Нанес визит на остров Суня.

В народе эти земли величают Островом Древних Эльфов, и они буквально кишмя кишат эльфийскими руинами вкупе с отголосками их былых традиций.

В первый же день я едва не выпал в осадок. Кто бы мог подумать, что эльфы умеют стряпать «кровяную колбасу», обожают уплетать животные потроха да еще и виртуозно жонглируют специями⁈

Да они даже палочки для еды изобрели!

А если приплюсовать сюда их образы с древних фресок… Если вынести за скобки горстку синеволосых уникумов, то львиная доля по строению лиц, цвету волос и разрезу глаз пугающе смахивает на земных азиатов. Уж не мои ли это земляки часом?'

«В точку. Помнится, в свое время у меня тоже закрадывались подобные дикие подозрения. Впрочем, раскинув мозгами, я понял: перетащить в этот мир целую ораву переселенцев, чтобы они расплодились до масштабов отдельной расы – затея из разряда фантастики. Наверняка я просто накрутил себя… С какой стати привычкам, кулинарным изыскам и утвари, прижившимся на Земле, быть под абсолютным запретом в здешних краях?..» Клейн, сгорая от неподдельного интереса, жадно пробежался глазами по следующим строкам, желая выяснить, стал ли Рассел рыть землю носом в поисках разгадки:

'Тринадцатое января. Последние дни мотался как белка в колесе, скупая местные реликвии, древние манускрипты и собирая фольклор. Из-за этой суеты напрочь забросил дневник.

И пусть львиную долю артефактов уже давным-давно прибрали к рукам великие Церкви, мне всё же удалось наложить лапы на парочку стоящих диковинок.

Местные байки в один голос трубят, что именно Король Эльфов Сонясолем ввел в обиход палочки для еды и придумал пускать на деликатесы потроха да кровь животных. Легенды пестрят историями о том, как этот древний бог мастерски разбирался в приправах. Предания гласят, что Он – прародитель, самый первый эльф, который в силу неких туманных причин увел свой народ с полумифического Западного континента, обосновавшись здесь, на Севере.

Неужто именно Он и есть мой истинный земляк, самый первый переселенец?

А после взял и наплодил целую расу? Древним богам море по колено, даже рожать в одиночку умеют?

Хотя, поговаривают, у Него вроде как имелась супруга, тоже эльфийка… М-да… Я погрузился в глубокие раздумья'.

'Шестнадцатое января. Дальнейшие дотошные изыскания доказали: эльфы, судя по всему, не имеют к переселенцам ни малейшего отношения. По крайней мере, они не оставили после себя ни единой закорючки, отдаленно напоминающей китайские иероглифы или английский алфавит.

От зари времен и до самого заката они пользовались исключительно эльфийским наречием, которое не вызвало у меня ни грамма ностальгического узнавания.

Ко всему прочему, до моего грандиозного явления в этот мир здесь и в помине не было тех самых классических изобретений. Да и крылатых фраз великих людей никто не цитировал – попадались лишь схожие по смыслу, но опирающиеся на совершенно иные образы пословицы да басни.

На данный момент ни одна реликвия, ни одна байка так и не подкрепила мою дерзкую теорию. С одной стороны, это вызвало укол досады, но с другой – я с колоссальным облегчением выдохнул. Случись мне нос к носу столкнуться с другим земляком или даже целой оравой переселенцев, я бы банально не знал, как себя вести'.

«Семнадцатое января. Мне приснилась та самая, уже почти стершаяся из памяти родина».

«Так и знал. Император на тот момент благополучно отмел эту гипотезу…» – Клейн вновь перелистнул пергамент, устремив взор на последнюю страницу:

'Второе апреля. До чего же смышленая у меня дочурка! Едва-едва годик не стукнул, а уже лепечет! И пусть в ее арсенале пока лишь парочка слов, я ни на йоту не сомневаюсь: дальше дело пойдет семимильными шагами!

Тут она явно пошла в меня, гены не пропьешь!

Смотрю я на нее со всех ракурсов и ловлю себя на мысли, что она чем-то неуловимо смахивает на меня того, земного. Неужто даже переселение душ способно тащить за собой некую генетическую память? Ха-ха, будем считать, что так оно и есть.

Бернадетт – имя, спору нет, чудесное. Звучит до одури красиво. Но где-то на самом дне души вечно скребется зудящее желание дать ей домашнее, китайское прозвище.

Эх… Жаль, что ей вовек не суждено свидеться со своими подлинными дедушкой и бабушкой…'

'Третье апреля. Нахлынувшая вчера меланхолия едва не лишила меня сна. Какое счастье, что я виртуозно владею искусством медитации.

Впрочем, этот эпизод подкинул мне нешуточный повод для раздумий: а не стоит ли тайком обучить Бернадетт китайскому?

Нет, вздор! Категорически исключено! Вздумай она прочесть мои былые записки и вникнуть в суть – мне, как отцу, останется лишь убиться об стену от позора! В глазах моей девочки её папаша просто обязан оставаться непогрешимым, ослепительным идеалом.

Но с другой стороны, эти иероглифы на страницах дневника – моя последняя, отчаянно тонкая ниточка, связывающая меня с Землей и былым прошлым. И моя дочь просто обязана перенять хотя бы крошечную толику этого наследия'.

'Шестое апреля. Промучившись сомнениями пару дней, я всё же принял соломоново решение. Я вколочу в память Бернадетт два китайских иероглифа, преподнеся их как некие диковинные, сакральные символы. Внушу ей, что это особый, защитный оберег, выкованный лично её отцом, и накажу помнить его до последнего вздоха.

Вникать в их подлинный смысл ей совершенно ни к чему. Достаточно лишь намертво впечатать их в память.

И эти два иероглифа гласят:

«Родина»'.

«Родина…» – Клейн вновь беззвучно перекатал это слово на языке, почувствовав, как глаза предательски защипало от подступивших слез.

Теперь на него снизошло кристально ясное озарение: он безошибочно понял, с какой стати «Королева Мистики» Бернадетт подкинула ему именно эти три страницы. Всё дело было в том самом защитном символе, что отец оставил ей в наследство:

«Родина».

В это короткое мгновение Клейну почудилось, будто он воочию узрел бескрайнюю реку человеческих чувств. На поверхности её воды текли с обманчивой, безмятежной гладкостью, тогда как в непроглядных пучинах неистово бурлили, сталкиваясь и пенясь, сотни сокрытых водоворотов.

Титаническим усилием воли усмирив эмоции, Клейн отвел взгляд. Силой мысли заставив дневник растаять в воздухе, он вскинул голову и, устремив взор на «Отшельника» Катлею, произнес:

– Каков будет твой вопрос?