Текст книги "Красный священник (ЛП)"

Автор книги: Е Юань

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 108 страниц)

Глава 863
Благотворительный вечер

– Ваш мажордом, вполне возможно, изучает черную магию;

– Ваш личный камердинер втайне поклоняется Смерти;

– Среди ваших соседей скрываются люди, наделенные паранормальными силами;

– Квартал, в котором вы обосновались, таит в себе немало секретов, способных навевать весьма диковинные сны…

– Смеем надеяться, вы уловите скрытый смысл этих слов. Не будем вдаваться в пространные разъяснения. Да пребудет с вами милость Богини.

…Клейн, не отрывая взгляда от зажатого в руке письма, впал в легкий ступор, решительно не понимая, плакать ему сейчас или смеяться.

Спустя пару секунд он не удержался от мысленной самоиронии:

'Если судить исключительно по этим строкам, положение мое поистине плачевно…

Хотя, будем откровенны, ни в одном из пунктов они не ошиблись…'

С усмешкой покачав головой, сыщик, удерживая послание одной рукой, резко тряхнул им в воздухе.

Алое пламя послушно взметнулось ввысь, в мгновение ока поглотив бумагу без остатка.

«Как бы там ни было, мисс Сио и мисс „Фокусник“ проявили поистине искреннюю заботу. Загвоздка лишь в том, что обо всех этих секретах я давным-давно знаю, причем куда больше их самих…» – беззвучно проворчал Клейн, параллельно извлекая на свет божий те самые запрятанные грибы.

Урожай насчитывал четыре сорта. Первый – те самые сушеные поганки в количестве трех штук, что бурно плодились от контакта с водой и рыбой. Второй – свежий гибрид с золотистой шляпкой, источающий густой аромат пшеничной муки. Третий – белоснежный, щедро усыпанный черными пятнами; он выглядел пухлым и рыхлым, словно внутри перекатывалась жидкость, а пахло от него густым, парным молоком. И, наконец, четвертый – по бокам у него красовались диковинные отростки, до боли напоминающие жабры, а вся поверхность была сплошь усеяна мелкой, но поразительно мягкой чешуей.

Клейн бегло окинул взглядом это гротескное разнообразие. Выудив золотую монету, он звонким щелчком подбросил ее в воздух и уверенно поймал на лету.

Удостоверившись в благоприятном исходе гадания, он стянул обычные перчатки и голыми руками сгреб три новых вида грибов, вознамерившись на собственной шкуре проверить те нюансы, о которых Фрэнк Ли благоразумно умолчал.

На ощупь они оказались совершенно обычными и никак не отреагировали на тепло кожи. Сыщик с колоссальным облегчением выдохнул, окончательно отбросив страхи, что угроза от этих мутантов перешагнула фатальную черту.

А ведь до этого он до смерти боялся: стоит этой дряни лишь соприкоснуться с живой плотью, как она мигом пустит корни, начнет жадно высасывать соки и сеять свои смертоносные споры.

«Быть может, их сдерживает яркий свет газовых рожков. А может, будучи сорванными с грибницы, они растеряли львиную долю своей прыти и теперь нуждаются в особом катализаторе для пробуждения… скажем, в агрессивной среде желудочного сока…» – Клейн, ведомый истинным духом исследователя, наглухо задернул тяжелые портьеры в главной спальне и погасил всё освещение.

Оказавшись в кромешной тьме, он вновь голыми руками стиснул свежие грибы. Убедившись, что те по-прежнему ведут себя смирно и не пытаются сожрать его плоть, юноша успокоился.

Покончив с этими экспериментами, Клейн вернул свет в комнату. Сноровисто обустроив алтарь, он благополучно пожертвовал весь урожай прямиком в таинственные чертоги над серой мглой.

Воспарив в таинственное измерение и опустившись на почетное кресло «Шута», владыка не стал пороть горячку и призывать «Ползучий голод». Первым делом он силой мысли заставил выпорхнуть на длинный бронзовый стол крошечный металлический флакон с собственной кровью.

Следом Клейн капнул на столешницу каплю алой жидкости и пододвинул к ней те самые три новых сорта.

Не прошло и секунды, как та часть грибов, что соприкоснулась с кровью, внезапно размякла. Мерзко извиваясь, они хищно облепили алую каплю, а на месте контакта тут же проросла густая щетка из тончайших, игольчатых волосков.

«…» Лицевые мышцы Клейна предательски дернулись при виде этой гротескной картины. Юноша незамедлительно зачерпнул толику мощи серой мглы, намертво подавив любую активность мутантов. Вернув уцелевшую кровь обратно во флакон, он плотно закрутил крышку.

Теперь, в общих чертах раскусив истинную природу этих бестий, он не стал больше тянуть время и властным жестом призвал к себе «Ползучий голод» из груды оккультного хлама.

Перехватив эту жуткую, тонкую перчатку из человеческой кожи, сыщик уложил ее на столешницу и синхронно снял оковы с грибов.

В следующее мгновение артефакт, опираясь на все пять пальцев, с видимым усилием приподнялся над поверхностью стола и, резво перебирая «ногами» на манер пианиста, начал стремительно пятиться назад.

«Ага, страшно стало?» – Клейн расплылся в донельзя дружелюбной улыбке. Молниеносным рывком он намертво пригвоздил перчатку к бронзе, щедро приправив хватку подавляющим величием серой мглы.

Затем свободной рукой он подцепил один из грибов и неумолимо поднес его к самому «Ползучему голоду».

Артефакт забился в исступленных конвульсиях. Тщетно силясь вырваться из стальных тисков, перчатка затряслась крупной, почти человеческой дрожью.

Клейн издевательски остановил руку с грибом на полпути и, издав тихий смешок, произнес:

– Ну что, всё еще горишь желанием денно и нощно распевать дифирамбы «Истинному Творцу»?

«Ползучий голод» продолжал отчаянно вырываться, храня глухое молчание.

Клейн на секунду задумался и решил слегка ослабить хватку:

– Так и быть, дозволяю возносить мольбы один раз в сутки. Утром или вечером – на твой выбор.

Сопротивление артефакта заметно ослабло, но окончательно не утихло.

«Ишь ты…» – мысленно цокнув языком, юноша с ледяной невозмутимостью на лице продолжил торги:

– Ладно, три раза в день. Можешь молиться перед завтраком, обедом и ужином. Вот только будь добр, предупреждай меня загодя.

Дернувшись еще пару раз для приличия, «Ползучий голод» внезапно обмяк и безвольно распластался по столешнице, всем своим видом демонстрируя капитуляцию.

Потратив еще немного времени на «переговоры», Клейн благополучно выбил из артефакта железные гарантии. Увы, ежедневная кровавая дань была вшита в саму первобытную суть перчатки. Голыми угрозами этот инстинкт было не вытравить, приходилось уповать лишь на грядущую помощь мистера Азика с нормальной печатью. На данный момент сыщику удалось добиться лишь одного: «Ползучий голод» клятвенно пообещал не жрать хозяина в течение дня и мирно покоиться в кармане, однако в жесткие рамки двадцати четырех часов ему всё равно требовалось скормить свежего покойника.

«Сплошная морока… Какое счастье, что после слияния с плотью мистера А и этим грибом перчатка изрядно прокачала свою „живую“ суть. Иначе наладить столь осмысленный диалог было бы попросту немыслимо…» – с тяжелым вздохом констатировал Клейн. Покончив с дрессировкой, он переключился на гадания о последних событиях. Вердикт оказался вполне обнадеживающим: лично ему фатальной угрозы пока не предвиделось. Вдобавок прорицание железобетонно подтвердило: за загадочным самоубийством Карона стопроцентно кроется паранормальное вмешательство.

Завершив все рутинные дела, юноша покинул таинственное измерение серой мглы, низвергнувшись обратно в реальность, где ему оставалось лишь терпеливо дожидаться весточки от наставника.

…………

В субботу вечером Клейн, облаченный в безукоризненный вечерний фрак, в сопровождении личного камердинера Ричардсона прибыл в карете к собору Святого Самуила, дабы почтить своим присутствием благотворительный бал Церкви Богини Вечной Ночи.

Миновав парадные врата, он под чутким руководством одного из пасторов проследовал в просторную боковую залу.

В самом ее сердце возвышался алтарь, увенчанный Священной эмблемой Владычицы Багрянца. С потолка свисало несколько изящных хрустальных люстр, а прямо перед святыней выстроились ровные ряды тонких, высоких свечей вкупе с перевернутыми металлическими плошками, до краев налитыми ароматическим маслом.

К этому часу все огни уже были зажжены, щедро заливая помещение кристально чистым, безупречно ярким светом, источающим неземное, благоговейное величие.

Клейн окинул зал беглым взором. Перед ним раскинулись выверенные по струнке ряды стульев, уже занятые респектабельной, одетой с иголочки публикой.

Наряды присутствующих дам отчетливо делились на два лагеря. Одни щеголяли в роскошных платьях – то вызывающе ярких, то благородно-темных тонов, – смело обнажая плечи и руки. Другие же кутались в платья свежих, пастельных оттенков, скроенные по предельно консервативным лекалам: закрытые настолько, что даже ключицы лишь робко угадывались под тканью, а то и вовсе были наглухо скрыты.

Опираясь на свой солидный багаж светских знаний, Клейн прекрасно понимал: в Королевстве Лоэн подобный контраст безошибочно выдает замужних матрон и невинных девиц. Что же до вдов и разведенных, они были вольны выбирать любой фасон, однако первые по негласным правилам обязаны были отдавать предпочтение траурным, приглушенным тонам.

Помимо этого, в глаза бросалась поистине ослепительная россыпь драгоценностей: сверкающие колье, изящные серьги и прочие ювелирные шедевры. По сравнению со скромными раутами парламентария Махта или зваными ужинами самого Дуэйна Дантеса, здешняя публика дышала совершенно иным, заоблачным уровнем богатства.

Уверенным шагом ступив под своды зала, Клейн принялся обмениваться учтивыми поклонами и светской болтовней со знакомыми епископами, парламентарием Махтом и прочей элитой.

Внезапно у главного входа возникло радостное оживление. Многие гости, скользнув взглядом в ту сторону, мигом расплылись в широких улыках и поспешили навстречу прибывшим.

Клейн инстинктивно повернул голову. Его взор сперва одобрительно вспыхнул, а затем намертво остекленел.

В дверях, приковывая к себе всеобщее внимание, стояла девушка. Её ослепительные, мягким шелком струящиеся по плечам золотистые локоны обрамляли лицо, а бездонные изумрудные глаза сверкали чистейшими драгоценными камнями. В них, казалось, таились водовороты бескрайнего океана, затягивая взгляд любого встречного так, что отвести глаза было попросту немыслимо.

Её утонченные черты и безупречная стать лишали всяких изъянов. Она была настолько красива, что ни один из присутствующих – ни мужчина, ни женщина – даже не задумывался о фасоне её наряда или имени ювелира, выковавшего её украшения. Впрочем, цепкий взор Клейна успел мимолетно мазнуть по изящной цепочке на её шее: безукоризненно ровная, безупречная жемчужина покоилась в самой ложбинке между ключицами, смягчая линии шеи и придавая всему её облику дикую, дурманящую смесь первозданной чистоты и гибельного соблазна.

Клейн уже видел её! Он знал её!

Это была не кто иная, как мисс «Справедливость» из Клуба Таро!

В те давние времена, прибегнув к «гаданию с магическим зеркалом», он воочию лицезрел этот самый лик!

Юношу словно током прошибло. Он молниеносно отвернулся, не смея задержать взгляд ни на долю секунды.

Это была чистейшая, вбитая на подкорку рефлекторная реакция. Сыщик кристально ясно осознавал: мисс «Справедливость» шагает по Пути «Зрителя». Стоит ему лишь слегка привлечь её внимание, как эта девушка в два счета препарирует его мимику, жесты и ауру, выудив наружу самые сокровенные мысли и бережно хранимые секреты.

Но уже в следующее мгновение мысли в его голове совершили крутой вираж. Титаническим усилием воли он заставил себя вновь повернуть голову, прямо и невозмутимо уставившись на прекрасное лицо мисс «Справедливости».

До него дошло: этот суетливый, трусливый отвод глаз кричал о подвохе куда громче!

Разве мог солидный джентльмен, славящийся своей слабостью к дамам самых разных типажей, столкнувшись с девой столь немыслимой красоты, не одарить её долгим, восхищенным взором?

Тем временем Одри не упустила из виду весьма странную реакцию одного из присутствующих джентльменов:

'Благородная седина на висках, весьма притягательная внешность и стать, а во взгляде читается глубина… Должно быть, это и есть тот самый мистер Дуэйн Дантес, пожертвовавший свыше десятка тысяч золотых фунтов ради учреждения фонда поддержки неимущих студентов…

И всё же его недавняя реакция показалась мне донельзя странной. Сдается мне, он отчаянно пытался что-то скрыть…'

По правде говоря, сам по себе порыв отвести взгляд не вызвал бы у Одри никаких подозрений. В её жизни подобных казусов хватало с избытком: многие джентльмены, стоило им лишь пересечься с ней взором, инстинктивно отворачивались или прятали глаза. Они до смерти боялись быть пойманными с поличным, страшились прямого зрительного контакта, не желая выставлять напоказ ту мимолетную, пьянящую вспышку восхищения.

Иными словами, странность поведения Дуэйна Дантеса крылась вовсе не в суетливом отводе глаз, а в том, что он титаническим усилием воли заставил себя вновь посмотреть на нее. Ко всему прочему, цепкий ум Одри безошибочно выхватил самую вопиющую деталь: во взгляде этого джентльмена читалось отнюдь не ослепление ее красотой, а неподдельное, искреннее изумление.

«И чему же он так поразился? Что отчаянно силится замаскировать?» – с этими интригующими вопросами и легкой, безупречно-вежливой полуулыбкой на губах Одри, следуя за родителями и старшим братом, принялась обмениваться светскими любезностями с обступившей их толпой гостей.

Клейн, удостоверившись, что мисс «Справедливость» больше не сверлит его взглядом, беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул, после чего в его голове пронеслась мысль:

'Впредь нужно держать ухо востро и отыгрывать личину Дуэйна Дантеса просто безукоризненно. «Зритель» ни в коем случае не должен почуять подвоха.

Хм… И неважно, раскусила ли мисс «Справедливость» ту заминку или нет, мне кровь из носу необходимо состряпать железобетонное оправдание для моей недавней, откровенно странной реакции…

Мисс «Справедливость» и впрямь оказалась птицей высокого полета, дочерью истинного аристократа… Одному богу известно, как ее величают и к какому роду она принадлежит. Чуть погодя надо бы невзначай закинуть удочку парламентарию Махту или епископу Электре…'

Посреди этого вихря мыслей Клейн внезапно, едва заметно нахмурился. Спиной он всё еще ощущал чей-то чужой, неотрывно сверлящий его взгляд. Повинуясь обостренной духовной интуиции, сыщик скосил глаза в сторону входа.

Там, в густой тени за порогом зала, абсолютно бесшумной статуей застыл крупный золотистый ретривер.

Глава 864
Актер и Зритель

Когда в его поле зрения попал пронизывающий, безмятежный взгляд крупного золотистого ретривера, таящегося в густой тени, у Клейна едва заметно дернулся висок. Юноша благоразумно не стал скрывать тот факт, что изрядно струхнул.

Его взор тут же совершенно естественно скользнул в сторону, остановившись на компании мисс «Справедливости».

«До чего же жуткая тварь… С какой стати этой псине забиваться в угол и прятаться во мраке? Казалось, она только что сверлила взглядом абсолютно каждого гостя в этом зале… Стоп. Мисс „Справедливость“ как-то обмолвилась, что скормила эликсир „Зрителя“ какому-то животному, и даже просила совета у господина „Повешенного“… Неужто речь шла именно об этом золотистом ретривере? Два „Зрителя“: один блистает на свету, второй несет негласную вахту в тени – да какой, во имя всех богов, „Актер“ выдержит подобный перекрестный досмотр⁈ К тому же в высшем свете „Зрителей“ явно больше, чем одна лишь мисс „Справедливость“. Ведь в Алхимию Психологии ее втянули другие аристократы – если память не изменяет, сестра герцогини Неган?» – пока эти язвительные мысли и аналитические выкладки вихрем проносились в голове Клейна, он уверенным шагом приблизился к семейству Махт и как бы невзначай поинтересовался:

– Гости, что только что переступили порог, судя по всему, весьма высокородны?

Махт искоса мазнул взглядом по Дуэйну Дантесу и с добродушным смешком отозвался:

– Это граф Восточного Честера со своим семейством. Впрочем, можете смело величать его просто графом Холлом, наверняка вам уже доводилось слышать это имя.

– А вон там его супруга, леди Кейтлин, и старший отпрыск, лорд Хибберт. С ним вы уже имели честь пересекаться…

Выслушав эти разъяснения парламентария Махта, Клейн внезапно почувствовал, как щеки заливает предательский стыд. И впрямь, на одном из званых балов политика он лично пересекался с Хиббертом Холлом, вот только минуту назад в упор не признал лорда. Иначе бы ни за что не стал задавать столь нелепый вопрос о статусе гостей.

«Внезапное, ослепительное появление мисс „Справедливости“ напрочь выбило меня из колеи…» – констатировал про себя сыщик, виртуозно сохраняя на лице маску вежливой, внимательной полуулыбки.

Парламентарий Махт тем временем продолжил:

– А это его дочь, мисс Одри Холл. Последние пару лет в светских кулуарах ее величают не иначе как самой ослепительной жемчужиной Баклунда. И, согласитесь, этот титул бьет точно в цель.

Не дав Дуэйну Дантесу и шанса вставить ответную реплику, политик с изящной деликатностью добавил:

– В рядах ее ухажеров числятся принцы, наследники герцогских корон и целая россыпь иных, не менее высокородных лордов и джентльменов.

Скрытый подтекст в речах Махта читался кристально ясно: тебе, прожженному ловеласу с непомерными аппетитами, лучше даже не заглядываться на эту юную леди, ибо эта птица слишком высокого полета, до которой тебе вовек не дотянуться.

Однако в голове Клейна в этот миг крутились совершенно иные мысли:

'Так вот оно что. Мисс «Справедливость» – родная дочь графа Холла. Немудрено, что у нее куры денег не клюют и она отродясь не торгуется…

Граф Холл – один из маститейших банкиров Королевства, влиятельнейший лорд верхней палаты парламента и потомственный аристократ. Его капиталы явно превосходят барыши барона Синдраса…

Даже если мисс «Справедливость» лишена права наследовать титул и львиную долю фамильных активов, её личное приданое всё равно неминуемо исчисляется сотнями тысяч фунтов…

Сплюсовать это с её неземной красотой, безупречным происхождением и мягким нравом – и она воистину становится идеальной партией для брачных союзов королевской крови и высшей знати…

Впрочем, судя по тому, с какой легкостью она скупает баснословно дорогие мистические артефакты, её кошелек явно не ограничивается какими-то там «парой сотен тысяч»… Неужто ей еще и расходы покрывают? Ох, мне бы такого папашу…'

Пока эти мысли молнией проносились в его уме, Клейн с мягкой улыбкой парировал предостережение парламентария:

– До меня уже долетали всевозможные восторженные слухи о мисс Одри, но лишь сегодня я воочию убедился, что молва ничуть не преувеличивает.

– Какая досада, что я не родился ни принцем, ни наследником корон герцога, маркиза, графа или хотя бы виконта. Иначе бы я всенепременно пополнил ряды ее преданных поклонников.

Этим изящным пассажем он тонко дал понять, что прекрасно осознает свое скромное происхождение и место в социальной иерархии.

Парламентарий Махт не стал развивать эту щекотливую тему. Виртуозно свернув беседу, он принялся представлять Дуэйну Дантесу своих знакомых, шаг за шагом протаскивая новоиспеченного толстосума в кулуары высшего света. Разумеется, главным трамплином в этой авантюре послужила сама Церковь Богини Вечной Ночи – не закати они этот благотворительный бал в честь фонда, политик ни за что бы не сумел подвести безродного богача вплотную к столь заоблачным, титулованным фигурам.

Маркиз Лосент, граф Гросс, виконт Лафран… Аристократы, бьющие поклоны Богине, один за другим обменивались с Дуэйном Дантесом парой светских фраз, и каждый из них выказывал весьма теплое, располагающее отношение.

Махт еще не успел завершить обход, как на пороге зала возник старец.

Незнакомец щеголял в строгой черной сутане священнослужителя с красными кантами, а на его груди покоились сразу пять Священных эмблем тьмы. Его гладко выбритое лицо не скрывала даже тень растительности, а бездонные, пронзительные глаза источали непроницаемый, глубокий мрак и первозданную тишину.

Вся публика, включая самого графа Холла, как по команде обернулась к старцу. С почтением склонив головы, гости единым хором произнесли:

– Добрый вечер, Его Высокопреосвященство святой Энтони.

Этим старцем оказался не кто иной, как один из тринадцати верховных иерархов Церкви Богини Вечной Ночи – святой Энтони Стивенсон!

Он безраздельно правил всей Баклундской епархией, по праву занимая кресло в самом ядре церковной верхушки.

Стоило Клейну лишь скользнуть взглядом по архиепископу, как его тело и разум прошила неконтролируемая, крупная дрожь. Этот первобытный трепет было невозможно ни обуздать, ни скрыть. Парню почудилось, будто он вновь обратился в маленького, беззащитного ребенка, бредущего в кромешной тьме по глухой деревенской тропе, где нет ни единого фонаря, а по обочинам то и дело скалятся забытые могилы.

Лихорадочно окинув взором остальных гостей и подметив, что никто из них не бьется в падучей, Клейн мгновенно всё понял: источаемый святым Энтони «ужас» бьет тем сильнее, чем выше духовность жертвы. Юноша торопливо пустил в ход медитацию, титаническим усилием воли загоняя эту дрожь в самые недра сознания.

Едва сыщику удалось худо-бедно усмирить подступающую панику, как святой Энтони расплылся в теплой улыбке. Вальяжно окинув зал взглядом, он привычным жестом очертил на груди четыре точки по часовой стрелке и изрек:

– Хвала Богине.

– Хвала Богине, – послушным эхом отозвались сливки общества, собравшиеся на благотворительный бал.

С торжественным явлением архиепископа парламентарий Махт благоразумно свернул свою экскурсию по элите. Церемония знакомства оборвалась – вечер официально вступил в свои права.

Следуя незыблемому канону, все присутствующие чинно заняли свои места, погрузившись в трехминутную, благоговейную молитву Владычице. Вслед за этим к алтарю торжественно прошествовал церковный хор. Их эфемерное, безупречно слаженное пение, казалось, вымывало из душ всю мирскую грязь, вознося осанну Богине Вечной Ночи.

Едва религиозное таинство подошло к финалу, епископ Электра, повинуясь воле святого Энтони, проследовал к тому самому месту, где только что стояли певчие. Там возвышалась изящная деревянная кафедра на длинной ножке, служащая подставкой для священных фолиантов.

– Безмерная признательность каждому из вас за то, что почтили нас своим присутствием. Ваши добродетели сияют, словно россыпь путеводных звезд в безмятежной ночи… – Епископ Электра разразился витиеватой, дежурной прелюдией, после чего перешел к сути: – Нынешнее учреждение благотворительного фонда для поддержки бедных студентов – всецело плод инициативы мистера Дуэйна Дантеса. Этот человек – подлинный, благородный джентльмен. Его истовая вера и моральные устои не знают изъянов и вправе служить путеводным маяком для всех нас. А теперь дозвольте передать слово мистеру Дантесу для краткой речи.

И пускай Клейн загодя готовил себя к подобному повороту, последние слова епископа всё равно заставили его беззвучно, сквозь зубы втянуть воздух.

Это вам не заурядная светская болтовня. В зале сидят как минимум два «Зрителя», а то и больше! Тут не прокатит нести околесицу и вдохновенно вешать лапшу на уши. Его исповедь обязана дышать кристальной правдой, дабы ни одна живая душа не уличила его во лжи или дешевой, выдуманной фальши!

Слегка одернув полы сюртука на животе, Клейн проворно поднялся на ноги. Размеренным шагом направившись к кафедре, он на ходу изящно застегнул пуговицы фрака.

Встав за деревянную стойку и твердо уперевшись ногами в пол, он обвел неспешным взглядом собравшихся лордов, парламентариев, пастырей и высших казенных чинов. Растянув губы в мягкой улыбке, юноша заговорил:

– Признаться честно, я слегка робею. Мне впервые доводится выступать перед лицом столь высокородной и ослепительной публики.

– В былые годы мои пути пролегали сквозь самые смрадные трущобы и погрязший в кровавом хаосе Южный континент. Мои глаза повидали немало горя. Однажды я встретил крошечную девочку. Едва ей исполнилось шесть, она уже денно и нощно клеила спичечные коробки, помогая изможденной матери. Не гни она спину вместе со взрослыми, после уплаты аренды за их жалкую конуру у них бы не осталось ни пенни даже на кусок черствого черного хлеба. А тот хлеб, которым они давились, на добрую половину состоял из отрубей, в нем сплошь и рядом попадались камни и песок. Он был настолько дубовым, что им можно было смело проломить кому-нибудь череп в подворотне…

– Но девочка росла. И несмотря на каторжный, изматывающий труд, несмотря на беспросветную нищету, она всем сердцем рвалась в вечернюю школу при Церкви. Она до одури жаждала выучить грамоту, прикоснуться к знаниям. Ведь её детский ум уже тогда кристально ясно осознавал: лишь образование дарует призрачный шанс вырваться из этого бесконечного круга нищеты. Лишь так она сможет забыть о голоде, раздобыть теплую одежду для зимних стуж и не сгинуть заживо в цехах ядовитой мануфактуры, не дотянув даже до двадцати лет…

Клейн виртуозно сплел воедино обрывки судеб тех самых беспризорников, с которыми его сталкивала жизнь в трущобах. Он изливал эту горестную сагу с такой пробирающей, неподдельной искренностью, что каждое слово било наотмашь.

Его цепкий взор безошибочно подметил: лица присутствующих дам разом смягчились, пропитавшись явным сочувствием и жалостью. А в глазах некоторых юных барышень – к примеру, Одри Холл – и вовсе предательски заблестели непролитые слезы.

«До чего же трепетная и впечатлительная душа… Впрочем, моя исповедь льется из самых глубин сердца. Я даже сам себе поверил и пустил слезу, что уж говорить о „Зрителях“… А вот большинство здешних джентльменов остались холодны как лед. Кто-то наверняка и так прекрасно осведомлен о скотской жизни на дне, а кому-то попросту плевать на жалких червей под ногами…» – мазнув взглядом по залу, Клейн продолжил:

– Поступь нашего индустриального прогресса неумолима, а значит, в обозримом будущем Королевству позарез потребуются легионы грамотных рабочих. Наши избирательные цензы шаг за шагом смягчаются, и вскоре право голоса перейдет в руки тех, кто сумел получить образование. Ведомый глубочайшим состраданием к этим детям из низов и питая светлые надежды на грядущее величие Лоэна, я принял твердое решение: безвозмездно передать в руки Церкви весь свой пакет акций компании «Коим». На этом фундаменте будет воздвигнут фонд, дабы выпускники бесплатных вечерних школ обрели свой шанс переступить пороги подлинных храмов науки…

Граф Холл, щеголяющий безупречно ухоженными усами, одобрительно кивнул. Аристократ первым поднял руки, разбив тишину размеренными, звучными хлопками.

Под шквал оглушительных оваций Клейн с достоинством вернулся на свое место. Епископ Электра тем временем вновь занял кафедру и провозгласил:

– Пожертвованные мистером Дуэйном Дантесом акции оцениваются в баснословные пятнадцать тысяч фунтов. Этот капитал станет краеугольным камнем для «Лоэнского благотворительного фонда поддержки образования». Дамы и господа, ежели помыслы этого джентльмена находят отклик в ваших сердцах, а судьбы изнывающих от жажды знаний детей не оставляют вас равнодушными, вы вольны внести и свою посильную лепту.

Обронив это, священнослужитель изящно указал на стоящий неподалеку ящик для пожертвований.

Одри плавно отвела взгляд от алтаря. Промокнув уголки глаз кончиками пальцев, она повернулась к отцу и тихонько проронила:

– Папа, я намерена пожертвовать тысячу фунтов. А ты?

Одновременно с этим девушка лихорадочно, с пугающей точностью препарировала в уме всё, что только что успела зафиксировать:

'Дуэйн Дантес определенно хлебнул горя на самом дне. И его сострадание, и эта щемящая боль в голосе – всё это пропитано железобетонной, неподдельной искренностью… Жизнь этих оборванцев и впрямь невыносима…

Когда епископ огласил ценник в пятнадцать тысяч фунтов, уголок его губ неестественно, предательски дрогнул. Невооруженным глазом видно: расставаться с таким кушем ему до одури жалко. Однако сам порыв благотворительности ни на йоту не отдает фальшью… Это кричит лишь об одном: перед нами человек, отчаянно любящий звонкую монету, но ставящий добродетель превыше собственного кошелька…

Но к чему тогда была та буря изумления в его глазах, когда он впервые узрел меня? И с какой стати он так суетливо пытался замаскировать шок?

Где наши пути могли пересечься так, что он запомнил мое лицо, но ни сном ни духом не ведал о моем титуле? Но даже при таком раскладе, прятать глаза нет ни малейшего резона…

Быть может, его цепкий взор раскусил в моем колье мистический артефакт? Оттого он и впал в ступор, а затем лихорадочно попытался замести следы своей проницательности?'

'Если всё действительно обстоит именно так, значит, он стопроцентно является Потусторонним, причем далеко не низких Последовательностей…

Хм, по возвращении домой непременно нужно будет порасспросить Сьюзи. Вполне вероятно, что она заприметила и другие ускользающие детали. Как-никак, собака всё это время таилась в густой тени, ни у кого не вызывая подозрений, а значит, могла разглядеть куда больше моего'.

Пока этот вихрь догадок кружился в ее сознании, Одри увидела, как отец, граф Холл, с теплой улыбкой извлек чековую книжку и перьевую ручку.

Сумма, которую аристократ вывел на бумаге, гласила:

10 000 фунтов!