Текст книги "Локи все-таки будет судить асгардский суд?"

Автор книги: Ершел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 134 (всего у книги 174 страниц)

Локи обычно покорялся чужой силе, хотя эта самая сила редко касалась его – искренне боясь отца, он использовал брата в качестве живого щита и позволял ему отвечать за двоих. Тор перед отцом страха вовсе не испытывал, хотя часто сталкивался с ним лицом к лицу и подвергался сильным моральным и ментальным атакам, не говоря уже о привычных наказаниях. Не зря норны предсказали, что именно родной сын Фригг возьмет в руки Мьельнир. Только такой ас, как Тор, достоин могущественного артефакта, ведь он интуитивно способен закрыться от любых магических атак, а обычного противника уничтожит Мьельнир.

Показательно стелющийся под союзников и соперников Локи, действующий исподтишка, обманывающий и скользящий меж препятствий, никогда не будет достоин молота.

И все же с Локи Фригг проводила гораздо больше времени, чем с Тором, пускай и не по своей воле, а по чужой просьбе и из-за многочисленных болезней. Она знала, что Локи безмерно ее любит. Настолько сильно, насколько боится отца, с которым предпочитает даже не оставаться наедине. Впрочем, этот животный страх не мешал болезненной любви, напоминающей обожествление. Локи во всем стремился походить на отца, словно на кумира, о чем прямо заявлял матери. Ее он не ставил на один уровень с богом, считал чуть ли не равной себе и не замечал холодности и отчужденности – ее давнишних спутников. Тор тоже проявлял поразительную слепоту, свойственную только детям, обожающим мать и не видящим в ней никаких недостатков. Сыновья были похожи в своей невнимательности. К радости царской четы.

Когда-то давно они с Одином посчитали, что, дав ребенку имя после того, как на него наслали проклятье, они уберегут себя и других. Но все случилось иначе. Тень исчезла, потом распался триумвират, вершивший судьбой Асгарда почти два тысячелетия, а детская дружба-привязанность наследников друг к другу постепенно сошла на нет, уступив место вражде и соперничеству. Священная Жертва принесла много бед Одину и Тору, но царице ничего плохого не сделала. Возможно, потому, что она никогда не покорялась судьбе, а старалась переменить ее. Ее жизнь могла сложиться иначе, и не Фула прислуживала бы ей, а она Фуле. Если бы не библиотека…

Оглядываясь на первые тысячелетия своей жизни, Фригг сомневалась, что поступила правильно: она обманула того, кого когда-то любила, хотя ей и не впервой было обманывать. Она приняла в семью чужого ребенка, который должен был погибнуть. Она буквально вырвала его из Хельхейма, и эта дерзость дурно отразилась на доме Одина. Своего родного ребенка, их с Одином первенца, она не спасла, зато спасла чужого от той же болезни, сделала своим, и вот как он отплатил ей за тепло и ласку:

– Все было хорошо, пока ты не пришла!

Фригг не трогали подобные юношеские дерзости, но она не этого желала, не об этом думала, когда предлагала Одину сделку. И уж вовсе не такого Локи она ожидала увидеть после возвращения из Мидгарда, после того, как она лично направила к нему помощь через пространство и время, не поверив супругу, подтвердившему, что сын погиб в Бездне. Вернувшийся Локи не походил на прежнего. Он был грубым и безумным. Но сейчас его характер напоминал прежний, а внешность вернулась под влиянием потусторонних сил. Стоит ли спасать нынешнего Локи ценой невероятных усилий ради выживания оболочки, суть которой видимость? Смеют ли боги надеяться на упущенные возможности? Фригг не знала. Но ей хотелось узнать, поэтому она аккуратно присела рядом с мужем, дотронулась до его виска и попробовала последовать за ним в ту самую пучину, где скрывалось сознание Локи.

Локи очутился на Мосту. Спиной к нему стоял незнакомый ас в черных одеяниях.

– Кто ты? Кого я увижу, когда ты обернешься? – решительно спросил царевич, которому надоело пассивно наблюдать: он жаждал действовать.

– Приблизься ко мне, – приказал незнакомец, не оборачиваясь. Локи пришлось обойти его по кругу. Он впервые в жизни видел этого асгардца, но рассмотреть толком не успел: тот поднял бесцветные глаза, буквально приковавшие к месту.

 – Взглянув мне в глаза, отвечай, если ли мудрость в том, чтобы отвернуть любовь?

– Чего? – недоуменно протянул Локи. – Какую любовь? Чью?

– Что ты знаешь о проклятой бесплодной любви?

– Ничего, – резко ответил царевич, с трудом обрывая зрительный контакт.

– Как же ты одинок, – досадливо пробормотал незнакомец. – Я чувствую твою боль. Мы похожи: слова опустели, мечты не сбылись – остались лишь горечь на дне памяти да боль старых ран, которые не затянулись. Ты жалок и унижен Одином. А я был им хуже, чем убит: представь вечное одиночество и пламя, которое в тебе порой разгорается: жизнь не кончается, но и смерть не кончается. Я вынужден был принять свою долю, проклиная собственное бессилие. Я вынужден вечно страдать. Но ты не должен. Я знаю, что рано или поздно ты устанешь скрывать под молчанием свой огненный крик и выбранный лично тобою путь. Ты уйдешь скитаться, а я останусь здесь навечно, как сказал Один. Когда-то мы были как братья, а ты пока еще его сын. От меня до тебя только шаг, всего лишь один миг – помни об этом. Расплата за один шаг – ты останешься один навсегда… Мой господин, – прибавило существо подобострастно, – отдай мне свой огонь.

– Зачем тебе мой огонь? – не понял Локи, но незнакомец уже переключил внимание на новое действующее лицо. Царевич не удивился появлению отца, как не удивлялся ничему, происходящему вокруг.

– О, господин, сможешь ли ты полюбить меня так, как когда-то решился убить? – некрасивое лицо исказилось гримасой. – Ты хоть знаешь, что сделал со мной, когда призвал мою душу?

– А что сделал ты сам, запятнав свою душу кровью? – в тон ему ответил Один. – Ты сам подписал себе приговор, а ведь мог бы встать рядом со мной, стать равным мне. Но после всего, что случилось, после всего, что произошло между нами, подумай, кто мы: два друга, два брата или два связанных навечно врага? Ответы лишь в тебе самом, заключенные в твоей вечно сомневающейся душе.

– Ты велик и мудр, Один, а я словно прах у твоих ног, – незнакомец, в отличие от Локи, понял, что Один имел ввиду своими странными речами. – Верни же мне свободу! Позволь мне стать самим собой! Позволь смотреть с тобой на далекие звезды! Позволь мне стать твоей птицей – неба Асгарда хватит на двоих. Вспомни, ты ведь сам рвался меня создать. Сам!

Незнакомец замолчал. Молчал и Один, а Локи обратил внимание, что в этот раз отец не был полупрозрачным, в отличие от своего непонятного собеседника.

– Зачем ты снова молчишь? – выпалил незнакомец, сжав кулаки. – Считаешь, что я дерзок, потому что смею стремиться к своей мечте? Тогда ответь, зачем ты меня создал? Зачем ты создал Локи? Его ты также наградишь, как и меня: запрячешь в Бездну? Отрежешь ему крылья и сбросишь вниз, наслаждаясь еще одной великолепной смертью? Ответь! Зачем ты нас создал?

Хагалар делал ставки, почувствуют ли его слежку сильнейшие мира сего. Сначала несравненный Один стоял в задумчивости подле Локи, потом прекрасная Фригга повторила его маневр. Божественные родители не произнесли ни слова, ни один мускул не дернулся на их лицах, но оба они отправились в память Локи. И на что надеются?

Вождь решил довольствоваться собственной памятью. Не лезть в чужую, не стоять у постели, а сидеть в кресле в дальней башне Гладсхейма и наблюдать со стороны. Закинув ногу на ногу, он сложил руку в локте и опустил на нее голову. Получилась неплохая поза мыслителя. Он не сомневался, что правящая чета размышляла о Локи и его судьбе. И это еще называется «родители» – сперва мучили собственного, ну ладно, почти собственного ребенка всеми возможными способами, а теперь, когда ему нужна помощь, рассуждают о чем-нибудь наверняка трансцендентальном. Зато Хагалар не собирался ни о чем рассуждать и менять раз принятое решение.

Он помнил милых тварюшек Одина совсем детьми. И эти милые детки не слезали с его шеи. Потому что никакой другой шеи, на которую можно было бы залезть, вокруг не наблюдалось, а детям хотелось побеситься не только друг с другом.

Их слишком рано начали учить, и ладно бы искусству боя или какому-нибудь простому ремеслу, но их усадили за столы и вложили в неокрепшие пальцы грифели. Результат Хагалар оценил, когда впервые разговаривал с несносным детенышем в поселении, и тот хвастался мгновенными вычислениями. Вернее, не вычислениями, а вызубренными наизусть ответами. Один недавно заявил, что не причинял детям боли иначе, чем тренировками, но каким же тогда образом он заставил их выучить безумные таблицы да еще и сложить в долгосрочную память? Неужто авторитетом? В это мало верилось, но спросить не у кого: былых учителей не сыщешь, Один соврет и не моргнет глазом, Тор из своего детства хорошо помнит только всяческие проделки, на которые папаша активно закрывал глаза, а Локи, болезненно помнящий каждую обиду, не пожелает говорить о прошлом. А зря: если всю жизнь лелеять старые обиды, то ничего не достигнешь. Взять хотя бы прекрасную Фриггу, которая никак не успокоится из-за конфликта чуть ли не пятисотлетней давности. Хагалар не сомневался: царица его отравит, если он останется во дворце. Однако она зря волнуется – возвращаться к Одину Хагалар не планировал, пускай болезнь Локи напомнила о давнишнем триумвирате, вертевшем девятью мирами по своему усмотрению. Хагалар не желал возвращаться в прошлое хотя бы потому, что Фригг уничтожена Одином и уже никогда не будет прежней; а еще потому, что выправить поганый характер детеныша не могут даже розги. Впрочем, в последнем Вождь сомневался. Если взять ребеночка в Бездну, то там, пускай и ненавистным лично ему методом кнута и пряника, его вполне можно воспитать и сделать таким, каким пожелает величайший боевой маг. Хагалар хорошо помнил, как обращением в чудовище перепугал несносного царевича. Не в тот день, когда взял в руки прут и поддался на провокацию, а немного раньше, когда притащил детеныша в дом и устроил небольшое представление, обратившись в чудовище по своей воле. Если бы не Беркана с Лагуром, ворвавшиеся в импровизированную пыточную, он бы довел юнца до истерики и мольбы о пощаде. Он и не таких доводил. Даже самую сильную душевную организацию можно пошатнуть, было бы время, и Одиновские игры с эмоциями для этого вовсе не нужны. О, он бы заставил детеныша уважать себя по законам сильного, он обучил бы его магическому искусству и дал бы то, чего детям Одина так не хватало всю жизнь – любовь и поддержку. С собственными детьми у Хагалара были прекрасные отношения, и он хотел всю ту любовь, которую испытывал к ним, выплеснуть на Локи, если бы зарвавшемуся псевдосыну Одина хоть что-то было бы в этой жизни нужно, кроме спасения от папаши. Локи опасался родителей, что было оправдано после возвращения из Бездны, но к тому, кто искренне пытался его спасти и во всем помочь, почему-то относился пренебрежительно. Для Одина он просто усыновленный раб – каким был, таким и остался; Фригга презирает полуетуна, хоть и скрывает пренебрежение много столетий – ее истинные эмоции слишком очевидны для того, кто знал ее еще девочкой. Никого, ближе Тора, у Локи нет, но между братьями пробежала черная кошка, и, сколько Хагалар понял, речь шла чуть ли не об обоюдной попытке убийства.

Мастер магии не любил обманывать себя, поэтому давно признал, что жаждет сломить упрямца, как ломал когда-то сильных воинов. Забить Локи до такой степени, чтобы он, размазывая по лицу слезы настоящей боли, взмолился о пощаде, обещая все блага мира за прекращение муки. Хагалар мечтал лицезреть именно это, а не очередную ухмыляющуюся гримасу ничего не чувствующего существа, которое скорее подохнет, чем запятнает свою честь мольбами. Отключить умение терпеть боль невозможно, но Вождь прекрасно знал, как иллюзорной болью довести до такого состояния, когда никакое умение не поможет. Сломать ребенка и завязать в узел с бантиком он мог. Но ему не это было нужно – так говорил разум, но не сердце. Разум требовал любви детеныша, а сердце – беспрекословного подчинения, страха и мольбы. Вождь слишком долго терпел заносчивость царского отродья, и наказать его за презрительное отношение в течение целого года хотелось чем-нибудь столь же длительным и болезненным. И пока Хагалар не был уверен, что надолго сдержит свою натуру и не сломает, а лишь огранит добытую драгоценность. Детеныш обязан его признать, а не склониться перед плетью, мечтая убить собственного мучителя. Становиться вторым Гринольвом Вождь не собирался – Гринольв плохо кончил, причем из-за своего воспитанника, к которому, как Хагалар сейчас понимал, в свое время прекрасно относился.

И все же ничто так не трогало мага, как любимая греза Локи – промышленная формация. Она была бредом чуть менее чем полностью, и в любой момент могла закончиться катастрофой. Однако его будущее вне ученых с идеями модернизации тоже не сулило ничего хорошего. Во дворце царевичу нет места, его убьют, как только убедятся, что потусторонние силы больше с ним не связаны. Раз великий царь нарушил собственные принципы и покопался в чужой памяти, то наверняка выкопал ответы на все интересующие его вопросы. А коли так, то Локи – лишь досадная помеха на пути к власти единственного ребенка царя и царицы. Учитывая омерзительный характер детеныша, просто так Хагалар спасать бы его не стал, но дело приобретало опасный оборот для него самого: он слишком сильно погрузился в былую дружбу, даже в какой-то момент доверился тем, кто раньше был ему очень дорог, но вовремя опомнился, заметив ледяные взгляды прекрасной царицы. Пора вернуться в Бездну, воспитать Локи в духе настоящего асгардского воина, а потом вернуться, возможно, с армией.

Хагалар никогда не желал себе трона, и именно поэтому дожил до преклонных лет. Но Асгард, по большому счету, отобрал у него всё. Так почему бы на старосте лет не облагодетельствовать еще разок того, кому когда-то спас жизнь? Если облагодетельствованный захочет, разумеется. Пора убедить Локи бежать в Бездну, несмотря на ненависть и жалкие попытки обыграть самого Всеотца.

Мечтая о совместной жизни и выбивании из детеныша всей возможной дури, Хагалар вовсе не беспокоился из-за плачевного состояния этого самого детеныша. Он уже запустил в видения паразитическую часть себя, которая обязана благотворно повлиять на память. Божественные родители зря спорили о том, кому проводить обряд-предсказание. Хагалар успел первым, и открывшееся ближайшее будущее его обрадовало. Жаль, что он не в состоянии заглянуть вперед хоть бы на три-четыре дня.

Хагалар встал со своего импровизированного трона и сладко потянулся. Скоро Один и Фригга вернутся в реальный мир. Надо встретить их и подробно расспросить о встречи с тем, кого они совсем не ожидали увидеть.

Локи очнулся от громкого крика в собственной голове. Он сидел на троне и точно знал, что он – царь Асгарда и Етунхейма. С двух сторон от него преклонили колени асы и етуны, потому что именно сегодня настал день, которого он так долго ждал – межмировая коронация. Сегодня его венчают на царство и даруют титул Всеотца.

Раздалась торжественная музыка, со всех сторон послышались прославления, а первый советник медленно подвел к трону невесту: молодую смущающуюся девушку, достойную царя. Локи готов был подойти и взять ее за руку, как вдруг заметил рядом с ней чудного старца – одноглазого, в дорогих одеждах. Секунду назад его там не было.

– Ваше величество, – произнес старец более чем почтительно, – позволь мне сказать тебе несколько слов наедине!

====== Глава 100 ======

От старика веяло мудростью веков и немощной слабостью – он был жалок, как и все пожилые асы, он был будущим, которое ждало самого Локи много столетий спустя, поэтому молодой царь решил оказать ему милость:

– Позволю. Но позже. После церемонии. После моего триумфа!

Он протянул руку прекрасной невесте, скрывающей личико за вуалью, а незваный старец растворился среди толпы празднично разодеых гостей.

– Счастливица, ты выходишь замуж за самого достойного аса во всем Асгарде! – Локи с легкостью призвал Мьельнир – великолепное дополнение к сиятельному Гунгриру. Толпа разразилась новыми приветственными криками, а в первом ряду почти у самого трона опять материализовался тот самый старец, неистово аплодирующий своему царю. На его руку опиралась безучастная ко всему женщина среднего возраста. Она заинтересовала нового властителя всего лишь на миг и пропала из виду столь же внезапно, сколь и появилась.

Один, не ожидавший появления супруги в мире сна, поспешил затеряться с ней в толпе.

– Как ты добралась сюда? Тебе же неведомы тропы сознания.

– Я прошла по твоей тропе.

Такое простое объяснение застало Одина врасплох. Никто из живущих, кроме него самого, не умел прокладывать тропинки в чужом сознании – ему единственному во всех Девяти Мирах было открыто тайное умение. Но пройти по тропе, созданной другим – вовсе не то же самое, что проложить самому. Неужели даже посредственный маг в состоянии сделать это? Или любое существо, способное отделять одну из своих душ от тела и путешествовать по иллюзорным мирам? Стоило проверить.

– Я чувствую, что тебе нужна помощь, великий Всеотец, – добавила царица, так и не дождавшись ответа.

– Более чем, – пробормотал Один и остановился, так и не выбравшись на свежий воздух. – Толпа бесконечна, нам не найти выхода.

– Почему?

– Во сне происходит только то, что угодно спящему. Он не осознает себя, не осознает своё могущество, но неосознанно пользуется им, изменяя вселенную. Раз нас нет в этой реальности, то Локи нас не узнает. Но он уязвим: его можно убить, но тогда мы либо вернемся в наш мир, либо окажемся в другом сне. Еще спящего можно разбудить прямо здесь, доказав иллюзорность происходящего. Иногда это происходит случайно. Тогда сон становится подконтрольным своему создателю, который превращается в свою бодрствующую копию, даже если до этого был гусеницей.

Один замолчал, переводя дух: давно ему не приходилось объяснять всех тонкостей путешествия по снам.

– Имей в виду, мы здесь не одни.

– Хагалар? – нахмурилась царица. – Или боги Етунхейма?

– Хуже, – покачал головой Один. – Когда я проник сюда, то узрел вовсе не сон, а подосланное видение. Ты прощалась с Хагаларом на краю Бездны. Или здоровалась.

Фригг молчала, силясь вспомнить собственное прошлое.

– Не утруждайся, то была ложь, – успокоил ее Один. – Видение сменилось на еще более безумное. Наш давний друг показал себя и немного немало обвинил меня в своей смерти, вопрошал о любви и о Локи. Мне пришлось явиться лично, чтобы не допустить непоправимого. Я постарался уничтожить его и изгнать из сознания Локи, но я ни в чем не могу быть уверен.

– И снова наши пути разминулись, – вздохнула Фригг. – Если бы я оказалась в видениях немного раньше…

– Ничего бы не изменилось, – заверил супругу Один. – То был всего лишь фантом, насылающий лживые глупости, никак не связанные с настоящим прошлым.

Фригг хотела возразить, но вдруг окружающие их асы и етуны попадали на колени, увлекая за собой непрошеных гостей. На хрустальном троне, увитом причудливым орнаментом и усыпанном бесчисленным множеством драгоценных камней, восседал Локи, венчанный несуществующей в реальности короной Девятимирья. Рядом с ним стояла молодая жена, все еще не открывшая лица.

– Зачем ты пришел в чужие грезы? – едва слышно спросила Фригг у мужа, не разжимая губ. – Что ты ищешь? Ответ на какой вопрос?

– Только на один, – почти бесшумно ответил Всеотец. – Стоит ли пробуждать Локи или проще убить?

– Разве ты разбил его душу не для того, чтобы собрать заново?

– Я долго собирал, но тонкая работа мне наскучила. Благоразумно поставить за спину Тора Хагалара. Готовить Локи к неподходящей ему роли – лишь потеря сил и времени, ведь результат непредсказуем. Взгляни на его мечты: во сне отражается настоящая душа и нет места обману. Несмотря на все мои старания, он всей душой жаждет занять заветный трон. Соперник Тору мне не нужен.

– Хагалар причинил нам много боли, однако его заслуги перед мирами неоспоримы, – спокойно ответила Фригг. – Я никогда не желала его возвращения во дворец, но он не причинит нам столько неприятностей, сколько Локи. Если ты готов признать, что спасение проклятого дитя – твоя величайшая ошибка, я не стану отговаривать тебя, Всеотец.

Последние слова царицы едва не заглушила речь Локи, перенасыщенная эпитетами и грубыми самовосхвалениями.

– Я думал, ты подскажешь иной путь, – медленно произнес Один, принимая нелегкое решение. – Как мать. Не как царица.

– Разве мы в праве рассуждать как отец и мать, когда вершим судьбами Девяти Миров? – еще более безразлично заметила Фригг. – Что же мешает тебе поступить сейчас как обычно?

– То же, что помешало рассказать Локи в детстве о его настоящих родителях, – вздохнул истинный царь. – Я привязался к нему.

– Когда-то я настояла на том, чтобы оставить Локи с нами в качестве сына, а не раба, – напомнила Фригг. – Но ты же понимаешь, что ошибка прошлого не будет довлеть надо мной, если речь пойдет о долге.

– Как интересно, – послышался ядовитый голос в непосредственной близости.

Один и Фригг, увлекшиеся решением судьбы названного сына, даже не заметили, что предмет их спора успел подойти к ним сквозь строй расползающихся, словно тараканы, коленопреклоненных етунов.

– Ваши лица мне смутно знакомы.

– Всё возможно, великий царь, – Один поднялся с колен, изображая покорность и смирение.

Резкий шаг. Не менее резкий выпад, и вот пальцы истинного царя сжимаются на горле иллюзорного. Небольшое усилие. Хруст шейных позвонков. Мир померк.

– Зачем ты это сделал? – спросила Фригг, поднимаясь на ноги и осматриваясь: неведомая сила перенесла их в Валаскьяльв.

– Чтобы попасть в новое видение, которое покажет мне иную сторону его души. В прошлом сне мы всё полезное видели – Один увлек супругу в темный угол и вовремя: в комнату неторопливой походкой вошли он сам и Локи.

– Раз в этом сне есть мой двойник, мне придется изменить облик, – тихо пояснил настоящий Один, накладывая на себя иллюзорные чары. – Ты можешь остаться собой. Локи узнает тебя и скорее всего примет в свой сон.

– Я восхищен твоими идеями, – восторженно вещал призрачный Один, а Локи стыдливо опускал глаза, словно девица. – Твои планы выше всяких похвал. Машины украсят Асгард. Электрические лампочки затмят Фенсалир. А бомбардировщики удержат в повиновении Девять Миров.

– Благодарю, отец, – склонился польщенный Локи, прижав руку к сердцу. – Мои достижения – твои заслуги.

– Многим отцам судьба дарует несколько детей, но все они глупы или безумны, – Один обнял Локи, сажая рядом, вплотную к себе. – Когда мы с мамой узнали, что у нас будет только один ребенок, мы ужасно огорчились. Но зря, ведь ты стоишь десятерых.

– Я служу Асгарду верой и правдой. Всю жизнь и до самой смерти, – буквально пропел польщенный Локи. – Мои ученые нашли способ уничтожить людей. Пожалуйста, дозволь мне устроить геноцид мира, осмелившегося превзойти мир богов.

– Разрешаю, Локи, – кивнул Один, не задумываясь. – Ты, как и прежде, поведешь нашу армию. Уничтожь людей. Они отжили свой век.

Настоящий Один с трудом прятал улыбку в пышные усы, которые наколдовал себе вместе с иллюзорной личиной. То, как умильно Локи ластился к отцу, радовало его черствое сердце. Но засмотревшись на своего двойника, он упустил из виду супругу, которая сделала несколько шагов вперед, покидая спасительную тень. Решилась войти в мир сна и стать его частью. Один предполагал такое развитие событий, но не предупредил о возможных последствиях.

– О, мама, здравствуй!

Стоило Локи заметить царицу, как он выпутался из объятий отца, нежно взял ее за руку и посадил подле фантома. Фригг незаметно дотронулась до одежд «супруга» – они были осязаемыми и теплыми.

– Здравствуй, Фригг. Я рад, что ты здесь. Локи только что поделился со мной своими блестящими идеями, – похвастался Один: настоящая гордость была написана на его вечно бесстрастном лице.

– Неужели все эти идеи принадлежат ему? – мягко переспросила царица. – А как же Тор?

– А что Тор? – пожал плечами Локи. – Он поедет со мной на войну, как и всегда.

– В каком качестве?

– А в каком качестве может поехать оруженосец?

Царица едва скрыла изумление, а Одину пришлось приложить большие усилия, чтобы не засмеяться в голос.

– Если Тор – твой оруженосец, то кем же стал Хагалар? – наудачу спросила Фригг.

– Моя дорогая, почему слуги занимают тебя столь сильно? – ответил вопросом на вопрос призрачный Один вместо Локи.

– Слуги? – Фригг встала. – Локи, разве же они не любят тебя?

– Ну как бы у них нет выбора, – пожал плечами царевич.– Я не понимаю, мама, что тебя так смущает?

– Локи, неужели ты сам веришь в то, что творишь? – царица положила руки на плечи приемного сына. – Это лишь глупый сон. Очнись.

– Сон? – переспросил Локи, но рук не отнял. – Мама, что с тобой сегодня?

Фригг бросила беспомощный взгляд на своего Одина, притаившегося в темном углу. Всё случилось, как он и предполагал: та, кто прежде не бывала во снах, наивно полагала, что с легкостью приведет Локи в чувства, но спящие обычно упорствуют в своих иллюзиях.

Своим странным интересом к углу Фригг привлекла ненужное внимание призрачного Одина и Локи. Всеотцу пришлось покинуть убежище и, игнорируя удивленные восклицания правящей семьи, наотмашь ударить Локи кинжалом в сердце. Ткань легкой белой рубашки обагрилась кровью.

– И где мы на сей раз? – Фригг с подозрением огляделась: просторная пыточная комната, залитая кровью и пахнущая соответственно, вызывала тошноту.

– Мне не стоило дважды подряд убивать его, – пояснил Один, приняв свой истинный облик. – Нас не выбрасывает в реальность, но сны превращаются в кошмары.

– Кто вы? – послышался из угла истеричный вопль. Супруги обернулись. К стене был прикован Локи. Совсем мальчик, не более шестисот зим отроду: окровавленный, с вывернутыми наружу ярко-белыми костями, на которых отплясывали языки муспельхемского пламени – раны, несовместимые с жизнью.

– Локи! – забыв обо всем, милосердные боги бросились к сыну. – Локи, это лишь сон!

– Вы пришли, чтобы мучить меня? – возопил мальчишка, вжимаясь в стену. – Нет! Оставьте меня! А то он вернется. Уйдите!

– Я разобью оковы! – Один разом позабыл, что находится в чужом сне, в иллюзии. Он пытался спасти своего сына с тем же усердием, какое проявил бы в реальном мире. Но оковы не поддались его чудовищной силе.

– Не выходит! – рявкнул он так, что зазвенели цепи. – Локи уверен, что оковы прочные. Их не сломать.

Не успел он договорить, как дверь с противоположной стороны распахнулась, глухо ударившись о стену, пропуская быкоподобного монстра: взъерошенного, огромного, с капающей с клыков слюной. Разъяренного и опасного. И без того перепуганный Локи завопил как резаный.

– А это еще кто? – едва выдавила Фригг враз осипшим голосом. – Такого зверя не существует.

– Кто угодно: ночной кошмар, выдумка или герой сказок, – Один медленно взял супругу под локоток и неслышно отошел к противоположной стене. Хоть это и был всего лишь сон, его сердце пропустило несколько ударов.

– Пока Локи верит во всемогущество чудовища, я не смогу его победить, – пояснил Один, внимательно следя за движениями полубыка, который не обращал на незваных гостей никакого внимания и полностью сосредоточился на вопящей маленькой жертве. – А вот он меня убить может. Если погибнем здесь, то очнемся в нашем мире. А Локи останется мучиться во сне. Я, возможно, предреку ему смерть, но точно не пытки, к тому же в таком состоянии допросить его невозможно. Я отвлеку монстра на себя. Убеди Локи, что это всего лишь сон.

Фригг кивнула и аккуратно двинулась в сторону сына, не отделяясь от стены, а Один решительно вышел вперед, одним взмахом руки призвал копье и направил его смертоносный луч на чудовище. Бык вместо того, чтобы рассыпаться в прах, обернулся, оскалился и бросился на обидчика, оставив Локи истекать кровью. Фригг поплохело от одного вида разбросанных на полу внутренних органов и костей, от сердца, валяющегося в углу в окружении артерий и аорты. Что за дурацкие фантазии приходят в голову полукровке!

– Локи, – царица, едва касаясь, двумя пальцами приподняла подбородок сына и заглянула в глаза, переполненные мукой и страданием. – Локи, ты меня слышишь? Здесь все ненастоящее. Это лишь иллюзия, тобою сотворенная. Поверь в то, что отец убьет монстра, и все прекратится.

– Моего отца я сам убил, – заплетающимся языком произнес пленник. – А мать бросила меня сюда. Это будет вечно. Он будет приходить каждую ночь.

– Я бы никогда ничего подобного не сделала, – уверенно произнесла Фригг, оскорбленная до глубины души. – Как ты можешь подозревать меня в насилии? Локи, вот я, твоя мать.

– Моя мать другая. Синяя.

Фригг оглянулась, услышав пронзительный лязг оружия: Один едва сдерживал копьем когтистую лапу, норовящую сломать Гунгрир.

– Пожалуйста, очнись! – царица предала своему голосу всю нежность, какую когда-либо испытывала. – Локи, вон на полу лежит сердце. Твое сердце. А ты еще жив. Это невозможно. Этот мир иллюзорный. Ты можешь им управлять. Поверь мне!

Несмотря на страшные раны, Фригг встряхнула притихшего царевича, и монстр тут же остановился.

– Мама? – едва слышно произнес Локи таким удивленным тоном, будто сомневался, что порожден женщиной. – Что происходит?

– Ты создал мир кошмара, – пояснил Один, мгновенно победив зверя. – Но теперь все кончено. Верни себе внутренние органы, сделайся старше и создай что-нибудь более приятное, чем камера пыток.

Локи многозначительно кивнул, и вскоре все трое перенеслись в просторную светлую комнату со множеством стеклянных трубок и сосудов, громоздившихся на фигурных столах. Локи повзрослел, на его теле не осталось ни следа от недавних пыток. Он провел рукой по лицу, стирая незримые бисеринки пота. Он был разбит, устал, но совершенно невредим.

– Это по-настоящему или снова мираж? Или игра етунхеймских божеств? Или мне нет смысла спрашивать, поскольку вы оба – плод моего воображения и ответите только то, что я захочу, чтобы вы ответили? – спросил Локи, устало растягиваясь на лавке. Он смирился с неизбежным, он не пытался бороться, ведь не в первый раз попадал в осмысленные сновидения, не в первый раз встречал родителей. Разве что в прошлый раз он их убил.

– Я хочу задать тебе только один вопрос, – Один возвышался над лежащим на лавке Локи, словно непоколебимая скала, но даже такая грозная поза не произвела на приемного сына никакого впечатления. – Назови хотя бы одну причину оставить тебя в живых.

– Ответ знает только настоящий Всеотец, – небрежно бросил Локи, не открывая глаз. Он расслабился и, казалось, дремал в собственном сне. – Он пощадил меня после Мидгарда, он приказал Тору забрать меня оттуда. Он скрывал от меня правду всю жизнь и дал надежду на трон. Я ничего не решаю. Всё решают за меня.